ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Никогда еще Шарон не чувствовала так остро своей потери, как в этот миг, мгновение, когда приоткрылось окно в её прошлое. И она, всегда гордившаяся, что никогда не плачет, зарыдала, как рыдают дети, когда их отрывают от матери… Выплакавшись, Шарон (будем называть её этим именем – она не поменяла его из уважения к своей приемной матери) стала изучать документ, попавший в её руки.

Валерий Базаров

ВСПЯТЬ ПО РЕКЕ ВРЕМЕНИ

ЧАСТЬ I

НЬЮ-ЙОРК

От автора

Наверное, у многих в детстве были моменты, когда мы, обидевшись на своих родителей, воображали себя детьми совсем других людей, разумеется, гораздо лучше тех, которые называли себя нашими папами и мамами и при этом всячески ограничивали нашу свободу буквально во всем – от телевизионных программ до выбора друзей. Мы придумывали десятки ситуаций, при которых наши настоящие родители нас теряли, а чудовища, которые называли нас своими чадами, находили. Подмена в роддоме и кража в младенчестве цыганами с последующей продажей в теперешнее рабство – вот только две версии из множества других. Ho обида проходила быстро, и снова наши мамы и папы были самыми, самыми, как впрочем, и мы у них. Ho история, которую я хочу рассказать, как раз о том случае, когда девочка и мальчик, уже, будучи совсем не маленькими, вдруг узнали, что их мама и папа, по-настоящему совсем не их, и что первые свои слова они лепетали на другом языке, и даже звали их совсем иначе. С разрешения моих героев, все имена приводятся без изменения.

А началась эта история так, как начинались почти все мои истории – со встречи в моем рабочем кабинете.

Глава первая

ЛГУТ ЛИ ЗЕРКАЛА?

У женщины, сидевшей напротив меня, две биографии. Одну из них Шарон Раддок знала преотлично, потому, что это была её жизнь. С тех пор, как она себя помнила. А то, что она не помнила, дополняли документы, начиная со свидетельства о рождении – вот оно, передо мной: Шарон Сюзан Раддок, родилась 9 июня 1948 года в городе Кассель, Германия. Родители: граждане Соединенных Штатов Америки. Отец – Берт Раддок; мать – Гертруда Раддок, в девичестве Шапиро. Официальные печати и подписи не оставляли сомнения в подлинности документа. Да, документ был подлинный, а вот факты, изложенные в нем, никакого отношения к действительности не имели. Прожила бы Шарон Раддок всю свою жизнь согласно документами подтвержденной биографии, если бы много лет назад, будучи по характеру подростком непростым, не усомнилась в, казалось бы, непреложном факте аутентичности своих родителей. Поначалу, это была фантазия, как у многих детей, но Шарон упорствовала в своих подозрениях, eё наблюдательный ум анализировал десятки мелких оговорок, непонятных замечаний, особенно, когда речь заходила о здоровье eё брата Давида. Что такое наследственность, Шарон знала прекрасно. И наступил момент, когда девочка, оставшись дома, тщательно осмотрела ящики родительского письменного стола и нашла неопровержимое доказательство правильности своих подозрений – и она, и младший брат были усыновлены в 1953 году, когда ей было 5, а брату 4 года. Мир, окружавший Шарон, пусть не всегда справедливый, но все же уютный и привычный, в котором шестнадцатилетняя девочка пыталась найти свое место, вдруг рассыпался, как карточный домик. Предметы вокруг неё потеряли четкость очертаний, стали расплываться, как на картинах Сальвадора Дали… Если мама и папа оказались не мамой и папой, то что можно было сказать о друзьях? О школе? Она смотрела в зеркало и знала, что Шарон которую она видит, не Шарон, а совсем другой человек, и с этим фактом невозможно было примириться, не сходя сума. K счастью, здоровая натура девочки, привыкшей мыслить самостоятельно, помогла ей удержаться в рамках логики. Когда туман эмоционального взрыва рассеялся, Шарон поняла, что хотя её открытие меняет многое в её прошлом и, может быть, в будущем; её теперешняя жизнь вне опасности, и никто не собирается её менять, если, конечно, она сама этого не захочет: Кроме того, умная девочка сообразила, что её новое знание давало ей преимущество в отношениях с родителями. В общем, так и произошло, хотя реакция отца и матери, теперь уже приемных, на её атаку и обвинения, оказалась намного менее драматичной, чем она ожидала. Берт и Гертруда всегда знали в глубине души, что рано или поздно, тайна рождения детей раскроется, и были к этому готовы. Ho на все вопросы они отвечали твердо: Вы наши дети. Ты большая девочка, Шарон, ты знаешь, что было с евреями в Германии. Это чудо, что вы с братом выжили, что мы взяли вас из детского дома, что вы попали в Америку. Будь благодарна судьбе: A то, что мы любим тебя и Давида, как своих собственных детей, можешь не сомневаться. Она и не сомневалась. Просто все это было слишком неожиданно… A кроме того, её одолевало любопытство – кто же они были, её настоящие родители? Как они с братом попали в детский дом? Но на все эти и тысячи других вопросов она получала короткий ответ. Родителей не было в живых, a остальное её не касается, это не её жизнь. Давай лучше подумаем, какое платье купить на выпускной вечер. Во все времена родители знали, как отвлечь внимание детей. Ho отвлечь не значит заставить забыть и Шарон не забыла, хотя прошло много лет, прежде чем она стала предпринимать практические шаги по поиску биологических родителей.

Глава вторая

КТО ВЫ, ДЖОЕЛ И МАРИЯ ТАУБЕНБЛАТТ?

Окончание школы, колледж, работа, замужество, рождение дочери, развод, смерть отца, переезд матери в Израиль, её собственный переход в христианство и, наконец, борьба с опухолью в груди – вот далеко неполный перечень событий, которые отодвигали планы Шарон заняться своим прошлым и найти ответы на вопросы, которые она когда-то безуспешно задавала своей матери. Пожалуй; лишь последнее – злокачественная опухоль заставило её еще раз глубоко задуматься над банальным вопросом о быстротечности жизни, и сказать себе – все, пора… И тогда она начала переписку с Германией, с городом Кассель, где она родилась. Опустим описание бесконечных отписок и отсылок, ссылок на конфиденциальность и прочих бюрократических проволочек. Но в результате, Шарон получила необыкновенно важный документ – подлинное свидетельство о рождении.

Дата и место рождения те же, а вот имена… Впервые в жизни, немолодая уже женщина, читала, произносила вслух, вслушивалась в звучание и повторяла снова и снова имена своих родителей:

Мать: Марта Эмма Мария Таубенблатт, в девичестве Лауенштейн, вероисповедание – евангелическая христианка; Отец: Джоел Таубенблатт, вероисповедание – иудейское; Дочь: Элеонора… Элеонора! Вот имя, которое её мать и отец должны были произносить на тысячи ладов – с восторгом, млея от счастья, когда прижимали к груди маленькое хрупкое тельце, с упреком, когда, расшалившись, она опрокидывала стул; или роняла чашку, но всегда, всегда с любовью.

Никогда еще Шарон не чувствовала так остро своей потери, как в этот миг, мгновение, когда приоткрылось окно в её прошлое. И она, всегда гордившаяся, что никогда не плачет, зарыдала, как рыдают дети, когда их отрывают от матери… Выплакавшись, Шарон (будем называть её этим именем – она не поменяла его из уважения к своей приемной матери) стала изучать документ, попавший в её руки. Слева, на полях, она увидела приписку, сделанную от руки в декабре 1953 года:

«Супружеская пара, публицист и издатель Берт Раддок и Гертруда Раддок, урожденная Шапиро, известили Бюро по вопросам детей, что отныне девочка будет носить фамилию Раддок, а имя Шарон Сюзан».

Вот так произошло превращение без заклинаний и магии – вычеркнули одно имя и вписали другое…

Но почему? Что произошло? Документ не давал никаких разъяснений, почему родители отказались от своего ребенка. Были ли они живы в 1953 году? Ей сказали, что они умерли, но правда ли это? Кто они были вообще, Мария и Джоел Таубенблатт? Это и был вопрос, на который я взялся ответить.

Глава третья

ОТЕЦ – ВЗГЛЯД ИЗ НЬЮ-ЙОРКА

Если Джоел Таубенблатт, еврей, оказался в Германии в 1948 году, отсюда следовало почти наверняка, что он, чудом пережив Холокост, намеревался эмигрировать из Европы, скорее всего, в Америку. Для достижения этой цели самым верным было попасть в один из лагерей для перемещенных лиц, рассыпанных по Германии, Австрии и Италии. Сделав мысленно такое предположение, я протянул руку к полке, на которой находился именной указатель таких иммигрантов. Взяв том на букву T, я стал его перелистывать и через минуту нашел запись:

Таубенблатт, Йоел/Джоел род. 20 февр. 1910, жена Мария Лауенштейн, приезд: 1949 год, Номер дела: К-6616 Вот так просто! Шарон чуть не потеряла сознание, увидев эту запись а я, признаться, не знал, что и подумать – уж слишком просто, невероятно просто… Честно говоря, в моей голове зашевелилось опасение, а может быть, Шарон и не стоило заглядывать в прошлое, будить спящих собак – ведь могут укусить и пребольно! Нетрудно было вообразить вот такой ход событий. Переживший Холокост и опьяневший от воздуха свободы, Джоел, как и многие в его положении, праздновал каждый день жизни, как драгоценный подарок. Кто думал о последствиях? Я уже давно задумывался над еще одной неисследованной странице Холокоста – послевоенные нежеланные дети. Каким ужасным оксюмороном звучит словосочетание – нежеланные дети! Ho они были, дети уцелевших в бойне мужчин и женщин, которым надо было начинать жизнь с самого начала, и разгоняться надо было быстро, a дети так утяжеляют разбег… Может быть, Джоел и Мария, оставив детей в детском доме, переселились в Америку и постарались забыть о прошлом? Стоит ли их искать? He получит ли Шарон еще один удар, который может серьезно повлиять на её не такое уж крепкое здоровье? Может быть, именно этого старались её защитить приемные родители? Все эти и много других вопросов кружились в моей голове, и я решил дальнейший поиск предпринимать, не посвящая Шарон в то, что я делаю. По крайней мере, пока не узнаю детали.

Поэтому, я не сказал ей о том, что, если в записи, которая так её поразила, есть номер дела, то, скорее всего, есть и само дело. И вот папка с делом Джоела Таубенблатта находится у меня в руках – около ста пятидесяти страниц переписки с 1949 по 1953 год. Просьбы, отказы, новые просьбы и новые отказы… С первых страниц объёмистого фолианта стало ясно, что отец Элеоноры-Шарон приехал в Америку один, его жена осталась с детьми в Германии. Вот как об этом рассказывает письмо сотрудника Бюро Социальной Помощи в Цинциннати, штат Огайо:

…Джоел Таубенблатт прибыл в Цинциннати 24-го июня 1949года, как одинокий человек. Спустя две надели, он заявил, что в Германии у него oталась жена с двумя детьми. По словам Таубенблатта, ждать визу по семейной квоте было слишком долго. С другой стороны, получить визу одинокому иммигранту, имеющему хорошую профессию (г-н Таубенблатт – сапожник) было гораздо легче. Он решил уехать один, а потом вызвать семью. Зная предвоенный опыт своих друзей, он рассчитывал, что процесс займет не более восьми месяцев . Однако, он не знал, что иммиграционное законодательство изменилось и ждать придется значительно дольше…

Дочитав до этого места, я остановился. Что бы не случилось дальше, какие бы события не повлекли за собой разлуку детей с родителями, их не бросили на произвол судьбы. Если действительно все произошло, как утверждал Джоел, его ошибка умноженная на послевоенную чехарду иммиграционных правил обратила историю этой семьи (ax, если бы только этой!) в драму, а затем и в трагедию. Однако, говорил ли он правду? Ho будем забегать вперед; или правильнее сказать – назад, ибо перелистывая пожелтевшие страницы архивных дел, которые, как известно, так и составлены – от последних по времени до самых старых, мы движемся в прошлое. Читая документы, мы узнаем, что Джоел Таубенблат, польский еврей, родившийся в 1910 году, находился в немецких лагерях с 22 сентября 1942 года по 11 апреля 1945 года, когда он был освобожден из Бухенвальда. Дальше рассказывает сам Джоел:

Я был болен, почти калека. Но как только я начал ходить, я ушел из Бухенвальда и направился в Польшу. Но дойти удалось лишь до деревни Коттгезеринг. Там я потерял сознание и упал прямо на дороге. Очнулся я в доме семьи Лауенштейн, немцев, христиан-евангелистов. Они ухаживали за мной и вернули к жизни. Я остался у них…

Стоп… Чтобы яснее представить себе общую картину, давайте посмотрим на карту, как двигался Джоел и где находилась деревня Коттгезеринг. Так вот, Польша, куда хотел вернуться Таубенблатт, была, приблизительно в 100 милях на запад от Бухенвальда, а Коттгезеринг, где он потерял сознание, находился в 150 милях на… юго-восток. Так что с каждым шагом, который Джоел делал по дороге от Бухенвальда, он удалялся от Польши, а не приближался к ней. Так что же, Джоел говорил неправду? И снова не будем торопиться со своими суждениями. Опыт работы с устными и письменными свидетельствами людей, переживших Холокост, научил меня прежде всего уважению к ним, потому что выжили они, как правило, не случайно, а благодаря особым качествам, одним из которых было умение мгновенно, почти инстинктивно, ориентироваться в обстановке. Ho после войны, когда ситуация изменилась, эта же способность могла привести к проблемам, иногда очень серьезным. Давайте же не будем поспешно судить наших героев, а подождем, что еще откроется в их биографиях. В крестьянской семье Лауенштейнов была дочь, Мария, девушка, на одиннадцать лет моложе Джоела. Но, когда замолкают пушки, поют соловьи… Короче, 22 февраля 1947 года Джоел и Мария поженились. До сих пор неизвестно, как восприняли родители девушки, немцы, еврейского зятя, но жить молодые продолжали в той же деревне Коттгезеринг, и Джоел каждый день ездил на работу в городок Ландсберг, где располагался лагерь для перемещенных лиц. Как мы уже знаем, 9 июня 1948 года у них родилась дочь Элеонора. И вдруг, Джоел Таубенблатт уезжает в Америку один, оставив дочку и жену беременную вторым ребенком. Джейкоб родился уже без отца. Как мы знаем, Джоел объяснил свой отъезд нежеланием ждать семейную визу. Мы знаем также, что немедленно, или почти немедленно, по приезде он стал хлопотать о вызове жены и детей:

«Я был бы счастлив, если бы моя семья воссоединилась со мной в Америке, поэтому прошу сообщить, какие шаги я должен предпринять, чтобы убыстрить этот процесс. Со своей стороны я готов обеспечить их перелет на самолете».

B этом письме, адресованном в Иммиграционный Центр в Германии есть интересная приписка. Новорожденный сын Джоела не был обрезан по причине отсутствия отца и Джоел просит передать жене, чтобы она не медлила с «этим важным для нашей религиозной жизни событием». Мария еврейкой не была, и поэтому Джоел стремится дать понять всем, кто может повлиять на ход событий, что все в порядке – он еврей, жена перейдет в иудаизм, как только приедет к мужу, и дети по отцу и уже и по матери будут считаться евреями. Так я прочитал подтекст этого письма. K сожалению, наивная уловка Джоела не помогла – у бюрократии свои правила и то, что он при регистрации на отъезд в Америку умолчал о жене и ребенке по сути лишило Марию на право приезда в качестве жены перемещенного лица, то есть на ускоренную иммиграцию. Единственный выход – въезд по немецкой квоте – означал долгое, очень долгое ожидание. А между тем, деньги, которые Джоел оставил жене перед отъездом таяли с неумолимой быстротой.

Прошел еще год. Джоел работал, но его доход не мог обеспечить финансовую поддержку семьи, а, следовательно, он не мог подписать аффидевит, и снова Джоел пытается словчить, конечно, из самых лучших побуждений. Он надеется, что заявления в Комитет по репарациям о денежном возмещении за перенесенные страдания и принудительный труд будет достаточно, чтобы обеспечить приезд жены и детей. Увы, этого не произошло. Богатых филантропов, согласных такой аффидевит подписать тоже не находилось…

Прошло еще два года… У нас нет ни одного личного письма, написанного Джоелом и Мариеӣ друг другу, лишь бесстрастная переписка между организациями, в руках которых находилась судьба четырех человек: отца, матери и их двоих детей. Из этих писем было ясно, что все попытки Джоела привезти Марию и детей были неудачны. В мае 1952 года из Германии пришло странное известие. Детеӣ у Марии забрали и поместили в католический детский дом. Статья немецкого уголовного кодекса, по которой суд лишил Марию материнства, гласила – за воровство. Но подробности указаны не были. Теперь уже речь шла о возможном приезде лишь детей. Джоел Таубенблатт не знал, что делать. Разводиться? Хлопотать о визах для детей? Он был один в чужой стране с ничтожным заработком, без надежд на будущее. K тому же он уже был серьезно болен и, видимо, не мог решиться взять на себя ответственность за детей. Впервые прозвучало слово усыновление…. Ha Джоела стали оказывать давление, чтобы он отказался от Елеоноры и Джейкоба, которых, как ему говорили, он не сможет обеспечить. B то время спрос на еврейских детей был очень большим. Но судьба избавила отца от принятия тяжелых решений – двенадцатого декабря 1952 года Джоел Таубенблатт умер от сердечной недостаточности. В свидетельстве о смерти, в графе «семейный статус» значилось – вдовец. Сначала я не обратил внимание на это странное обстоятельство (ведь Мария была жива!), хотя опыт должен был меня научить, что ошибки и описки в документах встречаются удивительно редко. Лишь значительно позже я вернулся к этому факту. Дальнейшая переписка касалась лишь вопросов усыновления, причем, видимо, будущие родители знали за какую ниточку потянуть, так как добились своего в обход всех остальных претендентов.

Элеонора и Джейкоб приехали в Америку в декабре 1953 года, как Шарон и Давид, дети Берта и Гертруды Раддок.

ЧАСТЬ II

БАД АРОЛСЕН

От автора

ВЗГЛЯД В ИСТОРИЮ

K тому времени, когда я дочитал последнюю страницу Нью-Йоркскоӣ папки с документами, заключавшие в себе весьма грустную повесть о судьбе родителей Шарон, мой первый импульс немедленно сообщить ей полученную информацию испарился без следа. Что я ей дам? Если можно простить отца, который совершил ошибку, трагическую, но ошибку, приехав один, то как простить мать? И снова я читал и перечитывал сухие документы, рассказывающие о двух несчастных людях, переживших кровавую бойню, но которых ангел смерти догнал, как будто мстил им за то, что не только выжили, но и дали жизнь еще двум маленьким человечкам… Но оказалось, что до конца этой истории было еще далеко. Для того, чтобы читатель понял, что произошло дальше, и каким образом история эта получила невероятное продолжение, мне нужно рассказать немного о той части архива, из которой я извлек документы Джоела Таубенблатта.

Вначале моего рассказа уже упоминал o лагерях перемещенных лиц, открытых союзниками после войны (кроме СССР, конечно) на оккупированных территориях Германии. Это были лагеря для тех, кто выжил в фашистских лагерях смерти, был угнан из своих стран в качестве рабов или скрывался в занятых гитлеровцами странах и уцелел. Там были евреи и не евреи. K сожалению, евреев было меньшинство. Шесть миллионов в этих лагерях отсутствовало. Десятки тысяч уцелевших евреев иммигрировали в различные страны мира – в Латинскую Америку, Австралию, Новую Зеландию. О попытках выживших евреев, к сожалению, не всегда успешных, прорваться в подмандатную Британии Палестину мы здесь говорить не будем. Это отдельная история. Пятьдесят тысяч евреев приехали в Соединенные Штаты. Документы этих пятидесяти тысяч и хранятся в коллекции в недрах архива Института Еврейской Истории (YIVO). Материалы каждого дела по-своему интересны, но почти все они начинаются с того дня, когда человек решил иммигрировать в Америку и заканчиваются через несколько месяцев после приезда. Так вот, мне не давала покоя мысль – почему ни в одном из этих дел ничего или почти ничего не говорится о том, что было с этими людьми до того, как они попали в лагерь для перемещенных лиц? Как они выжили? Чем они занимались до войны? Дело Таубенблатта было одним из немногих исключений, по крайней мере там упоминалось, что он в 1944 годы был в Бухенвальде: Hо о том, что с ним было до этого – полное молчание… Ясно, когда люди попадали в такие лагеря для перемещенных лиц, при регистрации их тщательно проверяли, их биографические данные должны были стать частью заведенного на них дела. Но где эти дела? Много лет я безуспешно старался найти следы этих документов – в архивах ООН, в недрах организаций, давно переставших существовать, но игравших значительную роль в делах послевоенных беженцев, словом, везде, где была надежда получить хоть какую-то информацию, но все напрасно. Все попытки такого рода оказывались безуспешными: и только, когда название маленького немецкого городка Бад Аролсен замелькало на страницах интернета, я понял, что нашел ответы на свои вопросы. Или, вернее, ответы нашли меня. Теперь читателю придется запастись терпением и выслушать, что же такое Бад Аролсен, и какое отношение этот город имеет к нашему повествованию.

Когда войска победивших стран вошли в Германию, в руки союзников попало огромное количество документов, захваченных в лагерях смерти, гестапо, полицейских управлениях, в архивах компаний, пользовавшихся рабским трудом, таких как Сименс, ИГ Фарбендустри и прочих помельче. Все эти бумаги отсылались в специально созданный для этого архив в Бад Аролсене. Почему в Бад Аролсен? Во-первых, этот город находился на равном расстоянии от вcex (кроме Советской) оккупационных зон: американской, британской и французской: Советская зона была не в счет, поскольку, как читатель понимает, ни одного документа оттуда не поступало. Во-вторых, этот район Германии практически не пострадал от налетов союзной авиации, так как никаких стратегических объектов там не было. Единственная бомба, упавшая на эсэсовскую школу, особых разрушений не принесла. Так начинался архив, в который затем союзники переправили документы из всех лагерей перемещенных лиц, находившихся под управлением военной администрации. B дальнейшем, туда же поступали документы относящиеся к лагерям смерти из стран, где их размещали нацисты – из Франции, Италии, Польши, и так далее. B настоящее время в архиве Бад Арололсена, который находится под управлением Швеӣцарского Красного Креста, хранятся миллионы документов на миллионы человек, жертв Холокоста. Живых и мертвых. Мертвых и живых. Почему же мы узнаем о6 этом только сейчас? Почему этот архив был в течении шестидесяти лет практически недоступен не только для исследователей, но и для тех, чьи имена и судьбы были заперты в тесных коробках архивной тюрьмы?

Боюсь, что это уже другая история… История обмана, укрывательства, равнодушия и, конечно, антисемитизма. Причина? Достаточно сказать, что в этих архивах хранятся имена не только жертв, но и их палачей. По крайней мере, некоторых. Это также история самоотверженности, принципиальности, несгибаемой воли. Важно, что в результате многолетних титанических усилий ударной группы, возглавляемой Полем Шапиро, одним из руководителей Музея Холокоста в Вашингтоне, архив в настоящее время открыт для всех, a его материалы в электронном виде переправляются в архивы одиннадцати стран, в том числе и в вашингтонский Музей Холокоста. Вся работа по копированию и пересылке документов займет еще несколько лет. (Этот материал был написан 18 лет назад. В настоящее время работа закончена и 200 миллионов цифровой документации о миллионах жертвах нацизма доступны для всех – ВБ). Но тогда чтобы найти нужный документ, надо было ехать в Германию. Я чувствовал, что если, где-то можно было отыскать следы Джоела и Марии Таубенблатт, то только, среди документов, хранящихся в Бад Аролсене.

Ho как туда попасть? Можно, конечно, взять билет, полететь в Германию, поехать в Бад Аролсен, зайти в архив и поискать нужную информацию.

Но я уже знал о невероятно сложной структуре этого архива, разнородности его коллекций, что предполагало многодневный и, вероятно, безрезультатный поиск. И вдруг… Но, почему «вдруг»? Я всегда утверждал, что случайностей и совпадений не бывает, и мой многолетний опыт поиска и находок многократно подтверждал это, казалось бы, самонадеянное утверждение. Короче, издатель журнала «Авотейну», один из ведущих специалистов по еврейской генеалогии, Гарри Мокотофф вместе главным редактором его журнала Саллианн Сак предложили мне (и все-таки удивительно, как во-время!) войти в международную группу историков и генеалогов для первой организованной поездки в архив Бад Аролсена. B течение недели мы сможем работать в архиве под опекой опытных сотрудников архива, знающих английский язык. Забегая вперед, могу сказать что моя догадка оказалась верна: информация о судьбе Джоела и Марии, которую удалось разыскать в Германии превзошла мои самые смелые предположения.

Мы – в Бад Аролсене. Игрушечный городок с обязательным старинным замком и разноцветными домиками. Вдоль усаженных вековыми деревьями улиц, сразу за домиками начинается лес, немецкий лес с выметенной аллеей, по которой так хорошо пробежаться рано утром, и где через каждые пятьсот шагов установлен стенд со списком пород птичек и зверюшек, которых можно увидеть (или не увидеть), гуляя по лесу. В пяти минутах от гостиницы здание архива, вернее одно из зданий, их несколько на разных улицах, но все в пределах пешеходной прогулки. B главном здании нам приготовлены удобные рабочие места с компьютером на каждого. Знающие английский сотрудники архива, готовы помочь при малейшем затруднении. Ho главное впечатление – бесконечные коридоры с полками от пола до потолка и одинаковыми сине-белыми папками. Надписи на папках кажутся тоже одинаковыми, но на самом деле они меняются: Освенцим, Освенцим, снова Освенцим, затем Бухенвальд, потом Берген-Бельзен… и так до бесконечности. А за окном рабочей комнаты зеленеют майские деревья, гуляют по-европейски одетые, весьма дружелюбные горожане. Но почему, когда я склоняюсь над очередной хрупкой от ветхости страницей, я ощущаю запах не пыли, а горелого мяса? Риторический вопрос. Вы-то знаете, почему… Ho довольно! Вот, наконец, я сижу за компьютером и с помощью опытного архивиста прохожу по лабиринту архива. Вскоре обнаруживается, что дел, которые относятся к Джоелу и Марии Таубенблатт, a также к их детям, не одно а несколько. Назавтра мне их приносят и я углубляюсь вновые документы, от которых голова у меня начинает идти кругом.

Глава четвертая

МАТЬ – ВЗГЛЯД ИЗ БАД АРОЛСЕНА

Мария Лауенштейн: Родилась второго сентября 1921 года, немка, евангелическая христианка. Училась в школе, работала в детском саду воспитательницей: После войны жила в доме своих родителей-фермеров в деревне Коттенгезеринг. Очевидно, стандартную дозу нацистского промывания мозгов получила, Hо, видимо, недостаточную.

Майским утром (точнеё, в середине мая 1945 года), выйдя из дома, чтобы задать корм корове, Мария увидела на дороге неподалеку от дома лежащего без сознания мужчину. Мария никогда раньше не видела людей, лежавших на улице. Она испугалась.

Хотя мы представляем себе Германию 1945 года как сплошные развалины, наподобие Варшавы или Киева, картина была несколько иной. Были, конечно, города, снесенные до основания, как Дрезден, или серьезно разрушенные; как Франкфурт или Берлин. Кстати, почему-то, тогда никого в Европе, еще не оправившейся от нацистского нашествия, не волновала судьба «невинного» гражданского населения. Как же? Кричали «Хайль Гитлер?» Значит, виноваты. Как будто крик «Аллаху Акбар» этичней, а жители Газы противились власти Хамаса до упора. Но вернемся к нашим героям… Итак, далеко не все города Германии подвергались обстрелу или бомбардировке. В счастливом списке находился район Баварии, где жила семья Лауенштейн. Ухоженные поля Баварии, чистые улицы, никаких лагерей с охраной и собаками, злобно лаявших на странные тени, лишь отдаленно напоминающих людей. Хотя, неподалеку, в Ландсберге, концлагерь был. Ландсберг был еще знаменит и тем, что именно там, в местной тюрьме, Адольф Гитлер, будущий вождь немецкого народа, написал «Майн Кампф», книгу, в которой четко изложил свою позицию в отношении евреев. Прошу прощения у читателей, снова меня занесло. Да, трудно писать о Германии и не отвлекаться… Конечно, у многих фермеров работали русские и украинцы, со специальными нашивками на одежде. Мария иногда встречала их на улице или в магазине. Девушки, повязанные платками, старались торопливо проскользнуть мимо – не дай бог, заденешь кого-нибудь случайно подолом платья, кто знает, может закричать, позвать полицейского, а то и гестапо. Мужчины, кто посмелее, исподтишка бросали оценивающие взгляды на молодую немку, а она, признаться, так же незаметно, смотрела на них. Ведь в деревне молодых не было. Все были либо в плену, либо убиты, либо по госпиталям… Сначала, Мария, увидев лежавшее навзничь тело, испугалась, думала мертвый. Но пока она сомневалась, подойти поближе или сразу позвать полицию, Джоел застонал и открыл глаза. Они были серые и смотрели прямо на неё. На груди пиджака, в который был одет неизвестный, она увидела след от сорванной нашивки в виде шестиконечной звезды. Такие звезды она видела на карикатурах в газетах, описывавших самых заклятых врагов немецкого народа – евреев, которые начали эту страшную войну, а теперь в союзе с Америкой и коммунистами её выигрывают на погибель Германии. Вот только лицо человека, лежащего у её ног, никак не походило на газетные портреты – правильные черты лица, крепкий подбородок, короткие, по-военному постриженные каштановые волосы. Весь облик человека выражал крайнюю степень измождения и усталости.

— Кто вы? – спросила Мария.

Так, или почти так, Джоел Таубенблатт познакомился с Марией Лауенштейн: Через два года она стала Марией Таубенблатт, а еще через год Джоел уехал в Америку, а Мария осталась сначала с одним, a через месяц с двумя детьми в своей деревне. Вот как Мария Таубенблатт описывает ситуацию, сложившуюся к сентябрю 1949 года (как раз в те дни, когда Джоел пишет письмо в американскую организацию о том, как он мечтает воссоединиться с женой и детьми).

Мой муж рассказывал мне о планах отъезда в Палестину. Он сказал, что сначала должен поехать один, чтобы устроиться, а затем вызвать нас. Я не возражала и в июне 1949 года Джоел уехал в Бремен, чтобы отправиться в Палестину. Из Бремена он написал мне, что в последний момент изменил решение и едет в Америку, но что его планы в отношении нас остались прежними.

Я получаю от него письма, последнее было недели три назад. Но когда Джоел уехал, я отправилась в лагерь для перемещенных лиц в Ландсберге, где он работал, чтобы подать заявление о пособии, так как я ожидала второго ребенка.

Там я узнала, что мой муж не сообщил администрации лагеря, что он женат и зарегистрировался, как холостяк. Здесь никто не знал, что у него есть семья. У меня постоянного дохода нет, мне иногда помогают родители, которые живут неподалеку в Касселе, в Британский зоне. Социальной помощи я так же не получаю.

Ко всему, жители деревни, где я живу, относятся ко мне очень враждебно. Они отказывают мне в любой помощи. Часто мне приходится голодать, чтобы накормить детей…

То, что я прочитал, как-то не вязалось с образом заботливого отца и мужа, пусть совершившего ужасную ошибку, не сообщив во-время о жене и детях, но изо всех сил пытающегося эту ошибку исправить. С другой стороны, образ преступницы матери, пустившейся во все тяжкие, тоже как-то поблек…

Перед нами была молодая женщина, обманутая отцом своих детей, которых она старается обеспечить, жертвуя своим здоровьем…

И я снова углубляюсь в документы, пытаясь уловить момент истины в противоречивых свидетельствах и Джоела, и Марии. Но, может быть, противоречия только кажущиеся? Вот анкета на польском языке, составленная в штабе Девятой пехотной дивизии, входившей в Третью Армию США в 1945 году. Джоел заполнил её 23 мая 1945 года, через полтора месяца (11 апреля) после освобождения из Бухенвальда. Место заполнения анкеты – Ландсберг, лагерь для перемещенных лиц. Это значит, что к этому времени, Джоел уже прошел или проехал 150 миль, которые отделяли Бухенвальд от деревни Котгезеринг, где его приютила семья Лауенштейн и он уже поправился настолько, что мог поехать в лагерь, чтобы оформить свое положение. Это самый ранний послевоенный документ, рассказывающий о жизни Джоела, поэтому остановимся на нем подробнее. Мы узнаем, что с начала войны в 1939 и до 1942 года, Таубенблатт работал сапожником в гетто польского города Ченстохов, a затем до 1945 на заводе вооружения в том же Ченстохове. C января по апрель 1945 находился в Бухенвальде. Ha вопрос, хочет ли он вернуться в Польшу, Джоел ответил отрицательно, а на вопрос, куда же он хочет уехать, ответил – в Палестину. Все правильно, ведь и Мария писала o планах отъезда в Палестину. Вот только, отказ возвращения в Польшу… В общем, понятно. Но ведь он писал, что после освобождения из лагеря он хотел вернуться домой… Мы вернемся к этому противоречию позже. Далее Мария сообщает, что муж написал ей из Бремена, что он в последний момент изменил решение и отправляется в Америку, но по-прежнему хочет, чтобы она и дети к нему приехали… Изменил решение в последнюю минуту? Передумал ехать в Палестину и выбрал Америку? Надо быть очень наивным человеком, чтобы поверить в такую возможность… Было ясно, что отъезд в Америку готовился давно.

Передо мной второй послевоенный документ, касающийся Джоела Таубенблатта. Он датирован 18 августа 1948 года. К этому времени Джоел был давно женат, его дочери, Элеоноре было два месяца. Тем не менее, о жене ни слова, а в графе семейное положение значится: вдовец.

B своем резюме ведущий дело социальный работник заключает: «…Одинокий человек, потерявший всю семью во время войны (слова Холокост тогда еще было – ВБ), хочет иммигрировать в США, чтобы, наконец, начать новую жизнь на свободной земле.»

Здесь же было указано, что Джоел Таубенблатт состоял на учете в Американском консульстве в Мюнхене с1946 года. Знала Мария об этих планах или нет? Напомню, что план Джоела по его словам заключался в намеренном сокрытии наличия семьи для ускорения выезда в Америку. Думаю, что это было правдой, а иначе, зачем ему было вообще упоминать о жене и детях, когда он уже был в Америке? Но если так, то он должен был поделиться своими планами с женой. Если бы его расчет удался и Мария с детьми смогла бы к нему присоединиться, ей не пришлось бы регистрироваться в лагере для перемещенных лиц для получения помощи, так как хватило бы оставленных Джоелом денег. Но мы знаем; что план этот не удался и приезд Марии откладывался на неопределенный срок. Вот тогда-то Марии пришлось просить помощи в лагере для перемещенных лиц. И не могла же она сознаться, что вся операция была задумана заранее вместе с мужем. Тогда она разыграла обманутую жену. Как часто, казалось бы невинный обман таит в себе ужасные последствия!

Упаси бог, я не моралист и никогда бы не позволил себе судить этих несчастных людей…

Но, увы, ни разрешения на выезд в Америку, ни помощи она нигде не получила. А как жить и обеспечить детей самым необходимым? После одного из визитов на квартиру Марии Таубенблатт, социальный работник замечает: «…дети выглядят здоровыми и ухоженными…». Теперь мы знаем, какой ценой – Мария воровала в продуктовых лавках.

Но оставим на время Марию бороться за выживание свое и детей и обратимся к документам, рассказывающим о судьбе Джоела Таубенблатта. Ведь мы с вами плывем против течения времени и знаем уже подробно, что произошло с ним после окончания войны. Теперь пора проследить его судьбу в самые страшные годы.

Глава пятая

ОТЕЦ – ВЗГЛЯД ИЗ БАД АРОЛСЕНА

Трудно, почти невозможно передать ощущение, которое охватило меня, когда в моих руках оказались подлинные документы из Бухенвальда и других лагерей смерти. Рапорты капо, унтершарфюреров и прочих мелких и средних властелинов жизни и смерти тысяч заключенных, и прежде всего, обилие номеров. В профессии палачей цифры играют огромную роль. Известно, что стереть номер проще, чем убить человека. Но некоторые номера выживали и, как в сказке, снова обретали имена, и даже, если они не оставили нам своих воспоминаний, мы можем восстановить то, что с ними произошло по этим документальным источникам. Вот, что я узнал о Джоеле Тaубенблатте, сопоставляя десятки анкет, регистрационных карточек, относящихся лично к Джоелу, но не оставляя без внимания и другие источники, зачастую позволяющие расшифровать скупые строчки официальных документов и глубже понять что происходило с нашим героем. Дата и место рождения сопровождают практически каждую бумагу с его именем. Так, впервые я узнал, что родился Джоел в небольшом городке Пабьяницы в Польше. То, что он родился в 1910 году было известно еще из Нью Ӣорского дела. B одном из опросников, заполненном Джоелом после освобождения, он указал, что находился в Ченстоховском гетто, а затем работал в ХАСАГ на заводе по производству снарядов. По привычке всегда справляться в Гугле о незнакомых словах, выяснил, что ХАСАГ это сокращение полного наименования – Гуго Шнайдер Акшенгеселшафт-Металваренфабрик, компания, лишь немногим уступавшая зловещим гигантам ИГ Фарбен и Герман Геринг Верке. В ХАСАГе открыто проводилась политика «уничтожения через работу». Компания использовала рабский труд евреев, заключенных в Ченстоховские лагеря. Там периодически проводились селекции, после которых убивали тех, кто не мог больше работать. Начиная с июля 1944 года до начала 1945, ХАСАГ перевел большую часть оборудования и еврейских рабочих в Германию. Так, в январе 1945 года Джоел Таубенблатт оказался в Бухенвальде. В том самом Бухенвальде, где содержались Эли Визель, дочь короля Италии, главы правительств, министры, дипломаты, которые (не к ночи будь сказано) наподобие нынешних и слышать не хотели о6 опасности бесноватого Гитлера – ну, что вы, это он так, пугает… Им, сегодняшним президентам и премьер-министрам, не мешало бы поподробнее ознакомиться этим списком. Может, поумнели бы…

Рассматриваю одну за другой регистрационные карты, личные карты заключенного, еще какие-то карточки, списки, снова карточки… Бухгалтерия смерти. Но смерти не обычной, которая является неотъемлемой частью жизни, не менее важной, чем рождение, и вызывает себе уважение. Слово, которое немедленно ассоциируется с такой смертью – память. Нет, здесь смерть была низведена до уровня производственного процесса, и все эти карты, списки, номера должны были упорядочить смерть и убить память. То, что я держал в руках и было сутью «окончательного решения»… Но вот я, еврей, который вместе со всем моим народом должен был по плану составителей этих карт, списков, номеров, давно и без следа исчезнуть, сижу и, разбирая лагерные документы, восстанавливаю, нет – воскрешаю жизнь Джоела Таубенблатта. Его пытались убить, но он выжил и прежде, чем уйти, оставил вместо себя две новые жизни. Память о нем тоже пытались убить и тоже безуспешно.

И в одной из этих многочисленных карт я, наконец, нахожу объяснение непонятному упорству, с которым Джоел Таубенблат вписывал в графе «семейное положение» послевоенных анкет – «вдовец».

Медленно я подношу к глазам пожелтевшую, хрупкую от времени личную карту заключенного Джоела Таубенблатта, 1910 года рождения, место рождения Пабьяницы, Польша, еврея, женатого… женатого??

Читаю дальше: имя жены – Фейга, девичья фамилия – Фрейермейер. Дети – сын, десяти лет…

Короткая эта запись заполнила огромный пробел в жизни Джоела Таубенблатта – у него была семья, он женился не позднее 1934 года, а в январе 1945 года, когда Джоел оказался в Бухенвальде, он еще надеялся (наверняка он знать не мог), что его семья жива – при заполнении карточки он указал, что они находятся в Ченстохове. Ha поиск своей семьи он и собирался отправиться, когда окреп после освобождения в апреле 1945. Но как мы знаем, в Польшу он не вернулся, а направился в Ландсберг, в противоположную от его родного города сторону. Можно думать, что в это время он узнал, что возвращаться ему некуда. Как он узнал? Можно только предполагать. Освобожденные узники концлагерей не жили в информационном вакууме. Те, кто остался в живых, стремились узнать о судьбе своих близких, с которыми их разлучила война. Несмотря на отсутствие таких элементарных видов связи, как телефон и регулярная почта, поток информации в обе стороны был стремительным и полноводным. Многочисленные еврейские комитеты, представители ХИАСа и Джойнта, составляли списки уцелевших и рассылали их в различные центры, в которых эти списки публиковались. Разумеется, происходила большая путаница, но в целом, система работала. С получением новой информации поменялись планы Джоела Таубенблатта. Видимо, после сообщения о гибели жены и ребенка, он отказывается oт возвращения в Польшу и отправляется (очевидно, по совету кого-то из солагерников) в лагерь для перемещенных лиц в Ландсберге. Почему же он избрал такой странный путь, на юго-восток? Взгляд на другую карту Германии, а именно, карту оккупационных зон рассеивают все сомнения на этот счет. Джоел Таубенблатт перемещается строго вдоль границы Советской зоны оккупации до её пересечения с Американской зоной. Он еще не имеет намерения иммигрировать в Америку, он не знает о будущем законе о перемещенных лицах, по которому любой кандидат на переселение в Америку, должен был находиться вне Советской зоны на первое января 1948 года. Он просто понимает, что от большевиков ничего хорошего ждать не приходится. Почему именно Ландсберг? Вероятно, потому, что это был наиболее известный еврейский лагерь с сионистским уклоном. Даже сам Бен Гурион посетил его осенью 1945 года.

Джоел намеревался уехать в Хайфу, где у него были родственники, иммигрировавшие в Палестину еще до войны. По дороге, в Коттгезеринге он теряет сознание, и – остальное мы знаем. Но с течением времени планы снова поменялись. Джоел списался со своим двоюродным братом в Америке. Известно, что контакт с консульством Джоел установил еще в 1946 году, когда он еще женат не был. Именно тогда в графе семейное положение появилась роковая запись «вдовец», которую ему пришлось бы менять если бы он вписал Марию и детей. Как мы знаем, этого не произошло. Вполне возможно, что именно американский родственник, который приехал в Америку задолго до войны и посоветовал Джоелу ничего не менять в выездных документах и приехать одному. Так была совершена трагическая ошибка.

Глава шестая

БРАТ И СЕСТРА – ВЗГЛЯД ИЗ БАД АРОЛСЕНА

Итак, подведем предварительные итоги. Элеонора Таубенблатт родилась 9 июня 1948 года, а её брат Джейкоб – 29 июля 1949 года, когда, Джоел, их отец, уже был в Америке. Все его попытки воссоединиться с семьей оказались неудачными. Не будем строгими судьями его ошибки, но результат был трагичным, и своих детей он больше не увидел. В то же время его жена осталась с двумя детьми, без работы и без денег. Выйдя замуж за еврея, она отрезала себе путь в добропорядочное немецкое общество. В еврейских организациях ей говорили, ты же немка… Как мы знаем, Джоелу уже предлагали отдать детей на усыновление. Он колебался, но в любом случае требовалось разрешение матери но Мария наотрез отказалась отдавать детей. Осенью 1952 года Джоел умер, и судьба детей снова повисла в воздухе.

Детей надо было кормить. Когда же Мария попыталась, как-то их обеспечить единственно оставшимся способом, их у неё забрали и отдали в католический детский дом.

Я уже упоминал, что желающих усыновить двух очаровательных мальчика и девочку было много. Отца уже не было, но мать которую с детьми разлучили, упрямо не желала терять последнюю надежду быть с ними Ho силы были слишком неравны, и в январе 1953 года суд по делам несовершеннолетних принимает решение об окончательном лишении Марии Лауенштейн-Таубенблатт прав на детей – Элеонору и Джейкоба: Путь к их усыновлению был открыт и через несколько месяцев Берт и Гертруда Раддок увезли в Америку уже не Элеонору и Джейкоба, а Шарон и Давида.

Дальнейшая судьба Марии осталась неизвестной:

Глава седьмая

СЮРПРИЗ ПО-НЕМЕЦКИ

Я медленно закрываю папки с делом Джоела, Марии и их детей. За окном архивного здания еще светло и сквозь весеннюю листву просвечивает багрянец заката. Вспоминаю, что завтра 9 мая, День Победы. Странно, что я, еврей, родившийся в мае 1942 года, встречаю свой шестьдесят шестой день рождения там, где было задумано тотальное уничтожение всех евреев. Что ж, в этом есть какая-то закономерность… Но пора покидать архивное здание. Работа закончена. Я привезу Шарон Раддок историю её родителей, грустную, но достаточно полную. Джоел и Мария перестали быть именами, они обрели плоть и кровь, и по крайней мере, она может посетить могилу отца в Цинцинатти. Я даже везу ей фотографии – её и брата, сделанные в 1952 году в детском доме… И вдруг я замер… Фотографии! Она же никогда не видела, как выглядели её родители, а среди документов мне не попалось ни одной – ни Джоела, ни Марии. Ну, нет, этого не может быть. Они столько раз регистрировались. Им выдавали десятки документов, карточек… Хоть что-то должно было сохраниться. Объясняю переводчице новую задачу. Она тоскливо смотрит на компьютер, затем на меня и убеждается, что я не уйду, пока не получу требуемое.

– Если мы не нашли в компьютере документов с фотографиями, значит их не сканировали, – безнадежно признается она, зная, что следующий вопрос будет:

– А где можно посмотреть подлинники? Еще один тоскливый взгляд, теперь уже на часы.

– В другом здании, – говорит она потухшим голосом. Ну, что ж, пошли в другое здание, – как можно бодрее отвечаю я. И мы пошли. Через полчаса я держал в руках документ с фотографией Джоела Таубенблатта.

Как её нашли? Весь отдел послевоенной документации в полном составе и во главе с начальницей отдела, вручную перерыли десятки ящиков с регистрационными карточками перемещенных лиц. Они знали, что искать и где искать, и они нашли: Я был бесконечно благодарен им всем, но…

– А как же с фотографией Марии Таубенблатт?

Никогда не забуду выражения лиц сотрудников отдела, только что с торжеством вручивших мне фотографию Джоела… Не слаженным хором, перебивая друг друга, они застрекотали в ухо моей несчастной переводчицы, которая должна была подбирать английские эквиваленты их выразительной речи. Подозреваю, что это было нелегко. Наконец, я понял, что они пересмотрели все ящики с документами перемещенных лиц и, если там фотографии Марии нет, то её нет нигде.

– Но, позвольте, – возразил я с помощью переводчицы, – Мария не имела статус перемещенного лица, ей отказали и поэтому она не смогла уехать в Америку к мужу.

Наступило молчание. Затем начальница отдела, я запомнил её имя, Марион, подошла к одному из шкафов, выстроившихся вдоль стены, выдвинула один из ящиков и стала перебирать один за другим, находящиеся там документы. Через несколько минут я держал в своих руках копию документа, выданного в канцелярии международной организации по вопросам беженцев (IRO). На документе была фотография Марии Таубенблатт, матери Шарон Раддок. Теперь я мог бы спокойно уйти, держа в руках фото, заботливо уложенные в конверт. Ho я не мог, просто не мог покинуть комнату, не объяснив, почему с такой настойчивостью, граничащей с нахальством, я старался получить эти фотографии. И я попросил еще пять минут внимания у не скрывавших своего недовольства усталых людей, у которых я забирал уже их личное время. Очень коротко и, наверное, бестолково, я рассказал о Шарон-Элеоноре и о Джейкобе – Давиде, и о том, что две маленькие паспортного размера блеклые фотографии – это единственная память об их никогда не виденных маме и папе. Не знаю, как у меня получилось, но результат был совершенно неожиданный. Марион, та самая, которая минуту назад вручила мне документ с фотографией Марии, подошла ко мне, взяла у меня из рук меня из рук копии карточек Джоела и Марии и… аккуратно порвала их на мелкие части. Выбросив клочки в корзинку для мусора, она взяла со стола оригиналы документов и, выстрелив в воздух короткой очередью немецких слов, выбежала за дверь. Я замер, боясь пошевелиться. Рой мыслей вскипел в моем мозгу, еще не самой глупой из которых была та, что я попал в окружение неонацистов, которые сейчас со мной будут расправляться. О еще более идиотских предположениях я умолчу. Никто не расходился. Вид у всех был какой-то торжественный, переводчица, ничего не объясняя, сказала, чтобы я не беспокоился и что все будет в порядке. Я постарался притвориться, что я ей верю. Утомительно текли минуты: Никто не произносил ни слова, как бы боясь нарушить непонятную важность момента.

Минут через сорок дверь распахнулась и слегка запыхавшаяся Марион влетела в комнату. В её руках была пластиковая папочка, из которой она на ходу достала два листа. На её лице засияла улыбка, моментально отразившаяся на всех окружавших меня сотрудниках отдела.

Марион вручила мне листы и я подумал, что она дает мне оригиналы, но уже через мгновение сообразил, что это были копии, но сделанные на ультрасовременной копировальной машине, с сохранением полной аутентичности оригинала.

– Мы не могли допустить, чтобы дети этих людей смотрели на мутные, плохо различимые копии портретов своих родителей: Теперь они увидят, какими они были на самом деле, – сказала Марион. Потом я узнал, что такая копировальная машина была единственной в городе и принадлежала какой-то фирме, и Марион удалось уговорить уже покидавших работу сотрудников, вернуться и сделать прекрасную копию.

Я стоял, как столб, пока все расходились, причем каждый не преминул пожать мне руку и похлопать по спине…

И это Германия? И это немцы? Да, это была Германия, да, это были немцы. Это была Германия, в которой слово нацист было таким же бранным словом, как и в наших устах. Это была Германия, которая обязывает своих школьников посещать места концентрационных лагерей и ввела изучение Холокоста в школьные программы. И это тогда, когда в Великобритании, одной из стран, победившей фашизм, эти программы убирают из страха перед мусульманскими фашистами. Какая жуткая ирония! Ho была и другая Германия, о которой я расскажу чуть позже.

Глава восьмая

СЮРПРИЗ ПО НЬЮ-ӢОРКСКИ

И все же самое большое открытие ожидало меня в Нью-Йорке. Еще после первого визита Шарон Раддок, я пытался узнать больше информации об её отце Джоеле Таубенблатте с помощью базы данных Яд Вашем. Напомню, что тогда я не знал даже названия города, где он жил. Оказалось, что фамилия не такая уж редкая – я нашел более 140 Таубенблаттов. Проверить, кто из них был родственником Джоела, не представлялось возможным. Но теперь все изменилось. Я знал не только его родной город Пабьяницы, но и имена его отца – Хаим, и матери – Ривка. Больше того, я знал, когда они умерли: мать, в 1915 году, когда Джоелу было пять лет, и отец, в 1935 году. Все эти подробности были записаны в Бухенвальдских бумагах Джоела, там же, где и сведения о его первой жене и ребенке. Вернувшись в Нью-Йорк, я снова стал просматривать базу данных Яд Вашем, пользуясь новыми данными. Результаты были ошеломляющие: на экране компьютера появилось имя Рувима Таубенблатта из Пабьяниц, сына Хаима и Малки Таубенблатт. Он погиб в Ченстоховском гетто в 1943 году. Поместила его имя в Яд Вашеме Руфь Сокол, племянница Рувима.

Позвольте, – скажет читатель, запомнивший все подробности этой истории, – действительно, отца Джоела Таубенблатта звали Хаим, но имя матери было Ривка! По крайней мере, так её записал сын, Джоел. Это правда, но правда и то, что Ривка, мать Джоела, умерла в 1915 году. А его отец, Хаим, умер через двадцать лет после жены и почти наверняка, отгоревав после смерти Ривки, женился еще раз. Если это так, то Рувим должен быть братом, родным или по отцу, Джоела, и, следовательно, неизвестная Руфь Сокол приходится двоюродной сестрой Шарон Раддок, дочери Джоела и Марии. Заявление было послано в Яд Вашем в 1993 году, причем в графе адрес значился Бруклин, Нью-Йорк.

От племянницы Джоела меня отделял один звонок… И я его сделал. Руфь Сокол действительно оказалась родной племянницей Джоела Таубенблатта, дочерью его сестры Сарры. От неё я узнал, что вторая жена Хаима, Малка и все её дети погибли в Холокосте. Но многие родственники выжили. Никто из них понятия не имел о судьбе Джоела Таубенблатта. Руфь о нем знала – она сохранила фотографии и письма, которые Джоел присылал её матери еще до войны.

Итак, оставался последний акт драмы – встреча дочери Джоела со своей двоюродной сестрой и знакомство с многочисленными родственниками со стороны отца – здесь, в Америке, в Израиле и даже в Аргентине. Теперь перед Шарон открылся мир её отца, а что она открыла в этом мире для себя, это уже сюжет для другой истории. Сестры пришли ко мне. Вот они улыбаются мне, с фотографии, а теперь и вам, мои читатели. Улыбнитесь и вы им в ответ. Они шли к этой встрече 60 лет, им есть что рассказать друг другу. Ha прощание Руфь подарила мне копию почтовой открытки с фотографией Джоела Таубенблатта, которую он прислал своей сестре в 1938 году. На обратной стороне его рукой написано:

«Моей дорогой девочке на добрую память. Да благословит тебя Б-Г!»

Оригинал открытки теперь хранится у Шарон. Она справедливо считает, что это её благословляет отец из далекого прошлого.

Вместо заключения

ДВЕ ГЕРМАНИИ

Случай, о котором я хочу рассказать на первый взгляд не имеет прямого отношения к истории, которую вы только что прочитали. И все же, хотелось бы, чтобы читатель эту связь почувствовал. Главное здание архива в Бад Аролсене располагается на Гросс Аллее, вдоль которой в шесть рядов высажены вековые дубы. Видимо несколько раз за всю историю города, то-есть с семнадцатого века, постаревшие деревья заменялись новыми, но на взгляд неискушенного в ботанике наблюдателя, все эти зеленые гиганты выглядели весьма первозданно, почтенно и необычайно привлекательно. В нескольких кварталах от архива я однажды наткнулся на сруб дерева, которое не было заменено новым. Огромный пень торчал, как сломанный зуб во рту кинозвезды и немедленно привлек мое внимание. Подойдя ближе, я увидел, что изобретательные немцы решили использовать упавшее во время грозы 1997 года дерево, в качестве городской достопримечательности.

Аккуратно спиленный пень накрыли прозрачной пластиковой крышкой, а годовые кольца дерева, начиная с 1769 года, превратили в наглядную историю города, разметив событиями, происходившими в Бад Аролсене в год появления очередного кольца. Таким образом, мы легко могли увидеть, что великий поэт Гете посетил город в 1788 году, аa Макс Планк был его гостем в 1926. Были там отмечены еще десятки событий разных лет, которые, может быть, и говорили многое сердцу местного жителя, но ровно ничего не значили для меня. Но вот что удивительно – в период с 1933 по 1947 годы в Бад Аролсене не произошло ровно ничего достойного отметки в истории города или страны… Ничего! Я обошел этот исторический обрубок дерева со всех сторон, всматриваясь в геометрически правильные кольца и читая даты и события, им соответствующие – ничего. Ни нацизма, ни войны, уничтожившей десятки миллионов человек – всего этого не было, не происходило… Мне даже показалось, что годовые кольца дерева, выпавшие на годы войны, шире, чем другие – ведь деревья на кладбищах всегда крупнее. Но даже самой маленькой записи, относящейся к событиям военных лет, не было и в помине… Я оглянулся вокруг. Шум машин, скрытых за рядами деревьев был почти не слышен, казалось, я попал в другой мир, в котором никогда не было людоедской жестокости фашизма, и немецкий язык звучал лишь стихами Гёте и формулами Планка, а не хриплыми воплями Гитлера. Мне захотелось подойти к скамейкам, уютно расставленным в тени деревьев и потрясти за грудки аккуратных старичков и старушек, читавших и беседовавших друг с другом, пока их внуки и внучки беззаботно играли на лужайках. Они помнили, они знали, но, вероятно, очень хотели бы забыть о прошлом Германии. Дети еще ничего не знали, им еще предстояло в школе узнать о преступлениях, совершенных их уже прадедушками и прабабушками. Пока новая Германия не отворачивается от своего прошлого. Но зияющий пробел в истории, открывшийся мне на срубе дерева, говорит, что есть и другая Германия, что вирус нацизма не уничтожен, он спрятался, скрылся и ждет своего часа. Что ж, надеюсь, он не застанет нас врасплох.

НЬЮ-ЙОРК – БАД-АРОЛСЕН – НЬЮ-ЙОРК