ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Он пытался вспомнить киевские зимы своего детства. Словно кадры любительского старого видео, мелькали перед глазами сугробы в парке, санки, скользкая горка, но он не мог припомнить ощущение холода. Наоборот – пальто нараспашку, шарф болтается, варежки снова потерял.

Александр Мардань

КРИЗИС ВЫСОТЫ

(продолжение. Начало в №2/2024)

ФЕВРАЛЬ, 2022

1.

Он начал собирать вещи за день до отъезда. Раскрыл чемодан и на минуту задумался над его нутром. Как же все изменилось! Когда-то он ездил по всему миру налегке, и за спиной у него болтался полупустой рюкзак, в котором лежали пара футболок, зубная щетка и блокнот с записями. И обязательно – книжка. Покетбук потолще, чтобы хватило на всю дорогу, учитывая возможные задержки рейсов. Когда стал зарабатывать, купил себе хорошую дорожную сумку, но ее содержимое не изменилось. Сборы тогда занимали десять минут перед выходом из дому. А потом список необходимого стал потихоньку расти. Теперь надо не забыть зарядное для телефона и планшет, а еще контейнер с линзами, таблетки. А в этот раз придется взять с собой свитер и теплую куртку. И ботинки. Киевский февраль – штука противная и непредсказуемая. Может быть чуть похолоднее, чем тут, в Калифорнии, а может быть и мороз, и снег по колено.

Он пытался вспомнить киевские зимы своего детства. Словно кадры любительского старого видео, мелькали перед глазами сугробы в парке, санки, скользкая горка, но он не мог припомнить ощущение холода. Наоборот – пальто нараспашку, шарф болтается, варежки снова потерял. «Снова потерял? – смотрит в упор бабушка. – А резинки?». «Оборвались», – спокойно отвечает он, сбрасывая тяжелое пальто, к рукавам которого бабушка Роза уже в который раз пришивала бельевые резинки, а к резинкам – варежки. Так делали многие бабушки и мамы, но Валик сразу решил, что с варежками на резинках ходят ябеды и нытики, и те, у кого сопли из носа. Разорвать резинки оказалось невозможно, и в первый раз он перегрыз их зубами. Скоро бабушка заметила непорядок и пришила новые. На этот раз он пустил в ход ее же портновские ножницы. «Порвались?» – спросила она, высоко подняв брови и рассматривая ровные края белых эластичных полосок. «Да», – так же подняв брови, невозмутимо ответил Валик. Он не просил ее не пришивать резинки, она не спрашивала, почему Валик их обрезает. Просто каждый поступал по-своему. И так они бодались едва ли не с его рождения. Валик запомнил как однажды, совсем маленьким, он тянулся к вазочке с печеньем, а бабушка прямо на его глазах убрала вазочку в буфет, закрыла дверцу и произнесла: «Всё, нету, печенье белочка съела». Какая белочка, ты что?! Вот же, ты сама!.. Но слов у него тогда еще не было. Однако и слез не было тоже. Так у него и пошло дальше. Бесполезно плакать и ни к чему объяснять, тратить слова и время. Надо просто делать то, что считаешь нужным. И никаких белочек, сказочек и резинок для девчачьих трусов. И для трУсов.

И вообще варежки ему мешали. Они промокали после первого же слепленного снежка, и он засовывал их в карманы, а оттуда, конечно, они иногда вываливались в снег. Да, руки краснели, на них надо было дуть, растирать их, хлопать в ладоши – и скорее лепить следующий снежок.

Но теперь надо все-таки взять с собой перчатки. Где-то были, кожаные, купил в прошлую поездку. Поискать в шкафу? Или не заморачиваться и купить там новые? А вообще нужны они? Аэропорт, машина, гостиница, ресторан, кинозал… Это же не съемки на зимней натуре, на черта тут перчатки, где тут мороз? Это не работа, а заработок, игра в свадебного генерала. И это самое паршивое.

Зачем тогда согласился? Да просто всё удачно сложилось по графику. С десятого февраля фестиваль в Берлине, а оттуда как раз удобно махнуть в Киев.

В Берлине запланировал пару встреч. Может, что-то и сложится. Пипл думает – фестивальная тусовка нужна для того, чтобы нацепить бабочку, позировать перед полуметровыми объективами, пить шампанское и пялиться в декольте Сальмы Хайек. На самом деле, эта сияющая толпа – просто бликующая под солнцем поверхность озера, а под ней темная глубина. Ты бросаешь в это озеро сеть и имеешь шанс вытащить что угодно, от крошечного малька какой-то интересной задумки до жирного проекта. Все это плавает тут в, казалось бы, пустой болтовне, но потом может вдруг лечь на стол страницами договора. Но даже если в Берлине ничего интересного не всплывет – ему очень нужно в эту толпу. Он сейчас будто кубик из настольной игры, который лежит в коробке, и ему необходимо, чтобы о нем вспомнили. Позарез необходимо оказаться на игровом столе, прокатиться по нему, привлечь к себе взгляды, а там уже разберемся, какое число выпадет и кто сорвет банк.

И еще есть один момент. Перед поездкой он обязательно зайдет в книжный магазин и выберет себе книжку в дорогу. Однажды купленный перед полетом покет стал его счастливым лотерейным билетом, и теперь каждый раз, протягивая руку к корешкам, он сам себя дразнит: что, надеешься на чудо? Ты, шестидесятилетний циник, который не верил в сказочные чудеса даже в детстве, рассчитываешь найти клад второй раз в одном и том же месте?

В тот раз он очень спешил, поэтому даже не посмотрел на аннотацию. Просто на полке с новинками выбрал что потолще. Длинное название с претензией на загадочность, автор – мужчина. То ли детектив, то ли что-то философское… Обложка бездарная: слово «город» в названии – и на обложке нагромождение небоскребов. Масло масляное, никакой фантазии. Ладно, главное – книжка объемная, на всю дорогу хватит. Скорее расплатиться и бежать, вот-вот объявят об окончании посадки.

А потом сердце ухнуло куда-то в желудок, как у него иногда бывало при взлете, но на самом деле самолет давно набрал высоту. Валентин проглотил примерно четверть книжки, а дальше уже не просто читал роман, а смотрел свое кино. Уже точно знал, кто сыграет героя, и твердо решил, что героиня будет внешне не такая, какой ее описал автор.

А потом самолет пошел на посадку, и Валентину тоже предстояло спуститься с небес на землю. Очень быстро выяснилось, что не он один в восторге от книги и хочет снять по ней фильм. Но автор не просто всем отказывает – он в принципе против экранизации. И если он до сих пор игнорировал голливудских мэтров, неужели станет слушать Валентина, который никогда еще не снимал кино – только рекламу? Правда, рекламу серьезную, для китов рынка, и все-таки – не кино.

Но – он сделал это. Прорвался к писателю, убедил, купил права на экранизацию, сам написал сценарий, нашел самых правильных актеров и снял. Всем показал то, что сам увидел, сидя в кресле самолета: историю о бесприютных людях. О тех, кто потерял крышу над головой и утратил почву под ногами.

Потом была критика, в основном положительная, и были призы, и даже номинации на Оскар, хотя золотых статуэток им все-таки не досталось. За последние дни он перечитал все заметки из папки, которую взял у Лины, и заново пережил все свои ощущения двадцатилетней давности. Снова раздраженно морщился, когда читал про «мощное высказывание о проблемах эмигрантов», и польщенно усмехался от фразы: «самый яркий дебют года».

Второго дебюта, конечно, не бывает, а вот «яркое возвращение»… Почему бы и нет?

2.

Бармен работал артистически – жонглировал шейкером и тряс им, пританцовывая, словно маракасами. При этом, похоже, парня не интересовало, наблюдает ли кто-то за его па. Он танцевал и жонглировал для себя.

Валентин чувствовал себя кубиком льда в шейкере, взлетающем к потолку. Эти дни в Берлине были сплошным ярким водоворотом. Блеск стразов, сверкание фотовспышек, гул голосов, толпа… Вроде бы, обычная фестивальная жизнь, но на этот раз всё вокруг бурлило с удвоенным возбуждением. После прошлогоднего карантина все чувствовали себя немного детьми, которым наконец-то разрешили вернуться в песочницу и снова играть вместе. Правда, все по-прежнему были в масках, но уже легко снимали их во время интервью и нарушали дистанцию, и смеялись, смеялись, и светились от счастья, как никогда раньше. И Валентин, который обычно на таких тусовках чувствовал себя как-то отстраненно, на этот раз поддался всеобщей эйфории.

Бармен, не прекращая свой танец, перелил коктейль из шейкера в стакан и поставил его перед Чижовым. Валентин к этому моменту уже потягивал свой коньяк. Взяв стаканы, они пересели от барной стойки за столик в глубине зала.

То, что толку от этой встречи не будет, Валентин понял почти сразу. Ничего конкретного у Чижова сейчас не было. Какая-то мутная идея насчет сериала («пост-апокалипсис, бункер, группа выживших, но сценарий сыроват, такой запускать нельзя, надо доработать») и еще историческая лента про Великую Отечественную («ты ж понимаешь, если с минкультом получится…»). Валентин про себя чертыхнулся. Не сказать, чтобы он очень внимательно следил за российскими новинками, но похоже, каждая вторая премьера у них сейчас – про вторую мировую. Бесчисленные попытки сказать что-то новое, и при этом избежать сравнения с советскими классиками, и чтобы молодежь смотрела, а значит, много графики, слоу-мо, пули и снаряды очень красиво вращаются в полете, суровый цветокорр… В результате почти всегда получается пошлый коктейль вроде того изумрудного кошмара, который стоит сейчас перед Чижовым. Но, кстати, бюджеты на этот трэш выделяют приличные.

– Ты когда домой летишь? – спросил Чижов, когда они уже прощались.

– Я отсюда не домой. Двадцатого вылетаю в Киев. У меня там ретроспектива.

– В Киев? Так ваш президент вроде сказал всем американцам из Украины срочно уехать.

– Рекомендовал покинуть страну, да. Это еще в начале месяца было. И они считали, что шестнадцатого будет нападение. Шестнадцатое уже прошло, пока все тихо, так что…

– Ну, тогда счастливой поездки, хороших показов. А сценарий этот, ну, про бункер, я тебе потом брошу, лады? Посмотришь?

Вернувшись в апартаменты, Валентин сразу лег. Вроде выпил как обычно, но голова разболелась серьезно, да еще и чихать вдруг начал. В баре протянуло, что ли? Он нашел в шкафу еще один плед, устроился поудобнее, открыл книжку, но через полчаса почувствовал, что читать трудно из-за рези в глазах. Опять чихнул – и тут уже понял, что это не коньяк и не сквозняки. Он нашел в сумке тайленол, принял сразу две таблетки и провалился в сон.

В семь утра он написал Юрию в вайбер: «Отменяй встречи, я заболел. Возможно корона», и продлил аренду апартаментов. Перезвонил Юрий. Договорились, что первые показы – 25-го и 26-го февраля – пройдут, как и запланировано, но сегодня же Юрий объявит о переносе встреч с режиссером на неопределенный срок, «а там посмотрим». Сразу после разговора Юрий связался с каким-то своим знакомым в Берлине, и тот привез Валентину еду и лекарства, на все случаи и с запасом.

***

Несколько дней в жутком ознобе, с пылающей головой. На термометре тридцать девять. В перерывах между липким сном Валентин посылал Лине короткие сообщения в вайбер – писал, что занят, много встреч, показы… С трудом, но отвечал на ее вопросы о погоде. Несколько раз она все-таки звонила ему, но он сбрасывал звонки.

Двадцать третьего вечером голова немного прояснилась, но начался сильный кашель. Валентин промучился до двух ночи, надрывно кашлял и крутился, взмокший, но потом все-таки уснул. Телефон на ночь он, как обычно, выключил.

Проснулся около восьми и долго еще лежал – без мыслей, без сил, боясь пошевелиться, чтобы не вызвать новый приступ кашля. Озноб ушел, осталась только ломота во всём теле. Наконец, он поднялся и побрел на крохотную кухоньку. При мысли о кофе всё так же воротит, а вот чаю хочется. Крепкого, очень сладкого, с лимоном. И, может, бутерброд с сыром? Он включил телефон, потом наполнил электрочайник и нажал на кнопку.

Это произошло одновременно – зашумела вода в чайнике и заорал телефон. То есть, запиликал обычной мелодией, но она почему-то показалась Валентину непривычно громкой. Звонила Ната.

– Алло? Алло, Валик? Ты где?

Она почти кричала и, кажется, даже плакала.

– Я в Берлине. Что случилось?

Первая мысль была – про ее мать.

– Мне Чижов сказал, что ты в Киев улетел.

– Нет. Заболел и не полетел никуда. А что?

– Что??? Ты телевизор не смотришь, что ли? Включи. Там война! Киев с утра бомбят. Мы с Линой три часа уже тебя набираем, а ты вне зоны!

– Почему с Линой? Ты что, с ней говорила?

– Ну да! Ты не отвечаешь, я ее набрала. Думала – вдруг ты ей звонил.

– Ты ей сказала про Киев?!

– Да она сама в новостях уже всё увидела!

– Нет, про то, что я в Киев собирался.

– Да, сказала. Я же не знала, что она не в курсе. Она…

Валентин отключился и сразу набрал Лину, успев увидеть на экране бесконечную колонку пропущенных вызовов от нее. Не дав ей рта открыть, сразу быстро сказал:

– Привет. Я в Берлине. Заболел. Вирус какой-то, вот лежу с температурой.

– Где ты?

Может, Лина не расслышала, что он сказал ей про Берлин, а скорее всего – просто по инерции задала вопрос, который бился у нее в голове последние три часа, и теперь она не могла сказать ничего другого, только повторяла:

– Где ты? Где ты?

– Мам, успокойся. Я в порядке. – Он говорил медленно и четко, через хрипоту и заложенный нос. – Я в Берлине. Подхватил какой-то вирус. Было тридцать девять, но сейчас уже почти нормально, только кашель сильный. Еще как минимум неделю тут пробуду.

– Валечка, ты в Берлине? Правда?

– Да.

– Мне Ната сказала, что ты в Киеве.

– Я хотел поехать в Киев, но заболел и никуда не полетел, успокойся.

Они молчали. Валентин ждал, когда Лина придет в себя, а сам искал в шкафчике чай. Поскорее выпить горячего и лечь. Трясет, колени дрожат…

– Почему ты мне не сказал, что собираешься в Киев?

Ну, можно выдыхать, Лина в порядке – успокоилась, и начались выяснения.

– Не успел. Вот только пригласили туда – и тут же заболел.

– Кто пригласил?

– Извини, я себя еще погано чувствую. Потом поговорим, ладно? Сейчас чаю выпью и лягу, ночь не спал из-за кашля.

– У тебя лекарства есть? Что ты пьешь?

– Всё есть, всё нормально, не волнуйся.

Он понимал, как дались ей несколько часов неизвестности, поэтому терпел, пока она продолжала спрашивать про кашель и температуру. Наконец, он пообещал Лине написать ей утром, то есть, своим берлинским вечером, и закончил разговор.

Долгожданный чай – темно-янтарный, дымящийся, с кружочком лимона… Нет, стоп. Голова не варит совсем. Так спешил успокоить Лину, что забыл о главном: что Ната сказала про Киев? Что там происходит? Диверсии какие-то? Он вернулся в комнату, где напротив кровати висел телевизор, включил его и почти сразу нашел новости.

Чай остывал, а Валентин, забыв о нем, перепрыгивал с канала на канал, но видел везде одно и то же. Взрывы. Дым. Низко летящие вертолеты. Снова взрывы. Один президент с миной суровой озабоченности. Другой президент с резкой складкой между бровями. Идиотские корявые «денацификация» и «демилитаризация». Заявления мировых политиков. Карта Украины, красные стрелочки тянутся к центру через границы – с востока, с севера, с юга…

Он набрал Юрия, но услышал короткие гудки. Набрал позже, еще и еще. Наконец, Юрий перезвонил сам, и теперь уже Валентин задал главный сегодняшний вопрос:

– Ты где?

– Еду в Ирпень, маму оттуда забрать.

– Что там у вас? По новостям говорят – Киев обстреливали? Правда?

«Правда?» – дурацкий вопрос, он же сам видел эти кадры, но все равно спросил.

– Да. – Юрий говорил дрожащим от напряжения голосом: – Мы в пятом часу проснулись от взрывов. У нас Жуляны недалеко. Сейчас еду. Пробки страшные. Мне заправиться надо, а на заправках вообще пиздец. Не знаю…

После паузы Валентин вдруг услышал смешок:

– А ты везунчик со своим ковидом. Мог бы сейчас тоже тут быть, а?.. Ладно, Валик. Мне с Иркой на связи надо быть.

– Понял. Удачи тебе.

Валентин поперхнулся, закашлялся и нажал на значок отбоя. Как, оказывается, трудно сказать «пока» человеку, если он в городе, который бомбят.

Валентин снова включил новости. Он смотрел на экран, пил остывший чай и покрывался холодным потом. Съемок из Украины было мало, по всем каналам крутили одни и те же кадры: ночь, зарево взрывов, пожары, столбы дыма в рассветном небе, вертолеты, вертолеты… Снова и снова показывали запись президентского обращения. Сидит, говорит, буравит глазками зрителя, подавшись вперед, сложив перед собой руки. За его спиной в кадре часть флага – на красном фоне когтистая птичья лапа держит шар с крестом. Но это не держава, это бомба. Вцепился. Всех держит за яйца. Царь с бомбой.

Пока Валентин прыгал с канала на канал в надежде услышать что-то новое, дважды звонила Ната, но он сбрасывал звонок. Потом, наконец, сам набрал ее.

– …Что с тобой? Температура, грипп?

– Вирус какой-то.

– Не ковид?

– Может, и ковид. Анализы не делал. Сейчас уже лучше, ничего. Как ты? Как мама?

– Нормально, – ответила Ната, но тут же добавила: – Я нормально, а мама еще не очень, конечно. Вожу ее по врачам.

– Домой, значит, не собираешься.

– Собираюсь вообще-то, но ты же не дома сейчас. Сам когда вернешься?

– В таком состоянии не полечу. Неделю еще поваляюсь, как минимум. Дождусь, когда кашель полностью пройдет, тогда возьму билет.

Он смотрел на беззвучные картинки на экране. Президент, министр обороны, кремль…

– Что у вас там вообще слышно? Про это всё, – спросил он Нату.

– По телевизору говорят – спецоперация. Пограничники украинские сдались, украинцы отступают. Так говорят. – Она помолчала, а потом продолжила задрожавшим голосом: – Я полчаса назад Марине дозвонилась.

– Какой Марине?

– Гримерша наша. Не помнишь ее? У нас работала. Марина Кураева, мы с ней дружили, я ее на все проекты звала. Высокая такая, с короткой стрижкой. Не помнишь? Она из Харькова сама. Сейчас, пока работы не было, она к родителям туда поехала.

Ната зашмыгала носом, и Валентин не выдержал:

– Ну? Что она говорит?

– Я говорю – «привет», а она молчит. «Мариша, – говорю, – какой ужас вообще! Что у вас там?». А она спокойно так – «Ты не знаешь, что у нас? Посмотри телевизор». Я спрашиваю – «Марина, ты дома сейчас? У вас тихо?». Она молчала-молчала, а потом говорит мне: «Идите вы нахуй, братский народ. Не звони мне больше». И трубку бросила.

Ната заплакала.

– Что я такого сказала? Я же беспокоюсь за нее. Только спросила, как она. Я, что ли, эту спецоперацию придумала? А Марина вообще всегда говорила, что в Питере хочет зацепиться, а в Харькове у них ничего хорошего. – Она еще несколько раз всхлипнула, а потом почти шепотом спросила его: – Валик… Валик, что дальше будет? Это скоро закончится, да?

– Не знаю.

Помолчали.

– Ладно, – наконец буркнул он. – Давай пока отбой.

Закончив разговор, Валентин лег и закрыл глаза. «Братский народ». Он так и не вспомнил эту Марину. Вообще в компе должны быть общие фото съемочной группы его сериала. Там было полно народу с Украины. Молодые, быстрые, они давно осели в Москве и Питере и вытаскивали друг друга на хорошие проекты. Гримерши и костюмерши, администраторы, осветители, звуковики… Валентин вычислял их на площадке по говору, по отдельным словечкам и каким-то неуловимым интонациям, которые напоминали ему о Киеве.

…К вечерним выпускам новостей появились новые видео. Многоэтажный дом, из одного окна вырывается пламя, пожарные тушат. Панорама Киева, раннее утро, рассвет и вой сирены.

Кадр сменился – следующее видео было снято откуда-то с верхних этажей. Почти монохромная картинка пасмурного февральского дня, обычная городская улица, многоэтажки. По пустой дороге ползет легковушка, ей навстречу – какая-то темная большая машина. И вдруг эта большая выезжает на встречную полосу и… Всё длилось секунду. Большая машина переехала маленькую, подмяла ее гусеницами под себя, и за кадром было слышно, как в ужасе охнула женщина у окна.

Следующий короткий кадр – уже вблизи – смятая легковушка без крыши, и в ней на водительском месте полулежит пожилой мужчина. Он жив, и подбежавшие люди пытаются вынуть его из машины.

Валентин выключил телевизор, лег ничком, уткнулся в подушку, но через минуту рывком поднялся, дошел до туалета, и его вывернуло. Это из-за вируса. Не ел почти ничего, одни таблетки, нервы… Наверное, поджелудочная обострилась. Он полежал с закрытыми глазами какое-то время, но потом опять включил телевизор. Бесполезно так лежать, зажмурившись, когда всё равно видишь перед тобой этот кадр – гусеницы давят легковушку.

Поздним вечером позвонил Чижов. Он был то ли в сильном возбуждении, то ли в хорошем подпитии.

– Валик, я с Натой говорил. Извини, так вышло, напугал ее. Я ж думал, что ты в Киеве. Ты же мне говорил, что летишь. Извини, нехорошо вышло. Ты как вообще? Заболел? Мне Ната сказала.

– Угу.

– Видишь, повезло. Бывает. А то был бы сейчас в Киеве.

Валентин молчал.

– А вообще, завтра-послезавтра в Киеве уже тихо будет, – продолжал Чижов. – И вообще везде тихо будет.

– Думаешь?

– Не-сом-не-нно-о-о… – как-то странно растягивая слово, ответил Чижов. – А ты думаешь – нет? Всё было бы как в Крыму, быстро и без драки, но укры решили пострелять в ответ. На сколько их хватит? Дня на три?

Валентин молча слушал его и смотрел на экран телевизора, где беззвучно шевелил губами одутловатый, с глазами-буравчиками, и казалось, что это президент говорит голосом Чижова: «Одна половина страны у нас в Москве на заработках, другая половина к польской границе уже ломанулась. Кто там сражаться будет?»…

Валентин не спорил, не перебивал. Он слышал, что Чижов на взводе. Может, сильно пьян. Если бы не «корона», Валентин и сам был бы сейчас так же возбужден, и наверняка бы выпил. И, пожалуй, мог бы сказать то же самое. Почти. Сколько Украина сможет сопротивляться? С одной стороны чуть больше сорока миллионов населения, с другой – больше ста сорока, плюс ядерное оружие. Какой смысл? И в самом деле – лишняя кровь. Она уже льется. А на границах, действительно, пробки – люди бегут из страны. Прав, shit! он во всем прав, и я бы мог сказать то же самое, слово в слово. Только я не сказал бы «укры». Вот и вся разница между нами. А может, он просто так сократил в разговоре? В обычном человеческом разговоре «украинцы» – это, действительно, как-то пафосно звучит, слишком официально. Как и «россияне». Но вообще, сейчас меньше всего хочется разбираться в настроениях Чижова. Хочется отключиться – от этого звонка, от новостей, от собственных мыслей. От всего этого дерьма, которое заливает всё вокруг.

– Слушай, давай потом, а? У меня температура еще, голова…

– Да-да, конечно, я просто извиниться хотел… так вышло…

МАРТ, 2022

1.

Солнце нещадно резало глаза. Это надо было умудриться – не взять с собой солнечные очки. Всё потому что летел из Калифорнии в европейский сумрачный февраль, и к середине марта планировал уже быть дома, а не сидеть вот так, на скамеечке в берлинском скверике, под солнцем – еще холодным, но ослепительным, режущим.

Валентин в первый раз после болезни вышел на улицу. Противно-слабые ноги, горло по-прежнему першит. Всё время хочется пить, но только воду. Вода – литрами, а вот от чая и кофе мутит. И вообще мутит от всего. Ему осточертели его апартаменты. Хорошие апартаменты – прекрасная кровать, и плазма прямо напротив кровати. Когда не спится, конечно же, берешь в руки пульт и включаешь войну. И с утра тоже первым делом – DW и ВВС. Так, круглые сутки, днем и ночью у тебя перед глазами танки на дорогах, зигзаги белой краской на военной технике, развороченные дома и пожары.

Осточертели разговоры с Линой. Она звонит каждый день, он рассказывает ей о своем самочувствии. На второй или третий день войны она позвонила, взволнованно-восторженная:

– Ты читал про Дорошина?

Оказалось, полтора десятка знаменитостей – актеров, режиссеров, драматургов – призвали стороны немедленно начать мирные переговоры. Дорошин был в их числе.

– А вот Городенский молчит, – вздохнула Лина. Городенский был в числе ее любимцев, хотя с Дорошиным, конечно, тягаться не мог.

Похоже, ее абсолютно не интересует, что творится в Украине, куда идут танки и летят ракеты. Она напряженно следит за тем, что делают «звезды», кто высказался за, кто против, кто просто молчит.

Так и прошли эти недели. Дни и ночи слились, слиплись в один ком. Валентин глотал лекарства, смотрел новости, пил чай, говорил с Линой, иногда с Натой, проваливался в сон, снова глотал новости, давился лекарствами… И еще периодически пытался дозвониться до Юрия. После разговора в первый день войны Валентину больше не удавалось с ним связаться, каждый раз автомат сообщал, что абонент находится вне зоны доступа. В первые дни легко придумывались причины. Юрий просто устал в дороге, выключил телефон и спит. А может, он как раз за рулем, возвращается с мамой из Ирпеня в Киев, и отключил телефон, чтобы звонки не мешали. А может, просто телефон сел и в дороге его негде зарядить. В какой-то момент Валентин получил сигнал о том, что Юрий снова на связи, но когда набрал его, тот опять был вне зоны доступа. Через несколько дней Валентин догадался позвонить тому парню, который по просьбе Юрия привез ему еду и лекарства. Тот явно куда-то спешил и не сразу понял, кто звонит, а потом сказал то, что Валентин знал и без него: с Юрием нет связи.

– Я уже не в Берлине, уехал. Так что, если вам нужны лекарства, я дам телефон…

– Нет-нет, ничего не надо, спасибо. Я только про Юрия хотел спросить. Пожалуйста, позвоните мне, если что-то узнаете.

***

Знакомый врач, с которым Валентин периодически связывался, предупреждал его: «снять корону» не так легко, побочки будут преследовать еще долго. Кашель, одышка, слабость… Валентин понимал, что лететь еще рано, и пока просто старался побольше гулять. Каждый день – на десять минут дольше, на пару кварталов дальше. Иногда брел, мало замечая, что вокруг, и потом понимал, что за время прогулки видел только асфальт и собственные ботинки. Иногда удавалось включить в себе туриста – рассматривал здания, присматривался к уличным сценкам. И все чаще слышал русский язык, а иногда украинский. Однажды увидел объявление о проукраинском митинге. Далековато, придется ехать на метро. Ничего, расширим географию.

Когда он приехал к назначенному месту, митинг уже бурлил. Глубоко в толпу Валентин не пошел, стоял с краю. К нему подошла девушка, вручила листовку, предложила взять желто-голубой флажок или повязать ленточку на руку. Другая предложила нарисовать на щеке сердечко в цветах украинского флага. Он отказался от сердечка, взял ленточку и держал ее в руке, потом сунул в карман. Он стоял далеко от трибуны и голоса, искаженные динамиками, различал плохо. В общем, всё понятно: необходимо поддержать страну, воюющую за свободу, сплотиться, проявить солидарность, помочь беженцам. Свобода. Мир. Нет войне.

Он очень быстро почувствовал усталость, выбрался из толпы, отошел в сторону и остановился, чтобы проверить сообщения. Нагнулся над телефоном так, чтобы экран не отсвечивал на солнце, и вдруг увидел возле своих ног мопса. Старого толстого мопса с седой мордой и бельмом на глазу. Песик обнюхивал его ботинки.

Валентин огляделся. Неподалеку на низкой бетонной тумбе сидела девушка, а рядом с ней сидели и лежали несколько разнокалиберных собак. «Выгульщица», – мелькнуло в голове. В Америке таких встречаешь повсюду и ежедневно, очень распространенная подработка для молодых. Да, типичная выгульщица: обтрепанные джинсы, куртка оверсайз, дреды.

– Фаня, фу! Нельзя! – крикнула девушка по-русски, глядя на мопса у ног Валентина. Фаня с бельмом медленно поковыляла в ее сторону.

Валентин подошел к «выгульщице» и поздоровался тоже по-русски. Она кивнула в ответ, невнятно буркнув какое-то приветствие, и нагнулась, чтобы поправить шлейку на мопсе, а Валентин разглядывал ее собак. Породистых только две, бельмастая Фаня и еще немецкая овчарка, остальные – метисы и явные дворняги. Одна небольшая собачонка на тележке: конструкция с колесиками поддерживает задние лапы. Овчарка, которая до этого лежала, поднялась, чтобы поменять позу, и Валентин заметил, что у нее подворачиваются лапы, как после чумки. У самой «выгульщицы» – никакой украинской символики на одежде, никаких нарисованных сердечек.

– Вы на митинг пришли или просто тут гуляете?

– Специально пришли, только в толпу с ними неудобно, – ответила девушка, а Валентин, присмотревшись, понял свою ошибку. У некоторых ее собак были хорошие поводки-рулетки, а у других – очень старые, затертые, кожаные и брезентовые. Вряд ли человек, который не может купить приличный поводок, нанимает кого-то для выгула. Скорее всего, она сама – хозяйка.

– А вы откуда? – спросил Валентин.

– Из Гостомеля.

Он не знал, что ей сказать, но девушка и не ждала никакой ответной реплики. Она сидела на тумбе какая-то отдельная – от митинга, от толпы, от городской суеты. Спокойная и безучастная, соединенная пуповинами поводков только со своими собаками. Казалось, что она находится в каком-то прозрачном пузыре.

Через минуту он нашелся:

– Как вы сейчас? Устроились где-то?

– Да. Подруга приняла. Она тут давно живет.

– Поместились? – Валентин кивнул на собак.

– С трудом. Но мы ненадолго, отдохнем немножко и поедем в Швецию, у меня там брат.

– Все вместе?

Девушка неопределенно пожала плечами.

– Как получится. Тут только трое мои, еще три по дороге прибились. С ними тяжело, но местный приют обещал помочь. Может, заберут хотя бы одного или двоих.

Они разговаривали, не глядя друг на друга. Девушка чесала загривок похрюкивающей Фани, а Валентин рассматривал песика с инвалидной тележкой, потом другую собаку, покрупнее, к ошейнику которой вместо поводка был прикреплен коричневый пояс от плаща. Он осторожно протянул к ней руку. Собака моментально повернула голову. Самая обычная дворняга – короткая песочная шерсть с темными подпалинами, только уши лохматые и хвост пером.

– Можно?

Валентин смотрел на собаку, а не на хозяйку, и со стороны, наверное, это выглядело, будто он спрашивает разрешение у пса.

– Осторожно, – сказала девушка, – они после дороги нервные. А Марта вообще у нас новенькая, я ее характер плохо знаю.

– Марта?

Он осторожно почесал собаку за ухом. Марта приветливо взмахнула пышным хвостом и оскалилась.

– Она к нам первого марта прибилась. На автобусной остановке сидела. То ли бросили ее, то ли сама от хозяев удрала. Многие убегали. У меня тоже одна собака удрала, взрывов испугалась.

Загремела музыка, в толпе запели гимн. Девушка поднялась, похлопала по боку овчарку:

– Марсик, вставай. Давай, хороший, вставай, идти пора.

– Вам далеко?

– Не, только через парк перейти. Далеко мы не можем, Марс хромает, а Масяня на тележке.

Марс поднялся и сделал несколько шагов, заваливаясь костлявым задом.

– До свидания, – кивнула Валентину девушка, и вся компания двинулась в сторону парка.

Он смотрел им вслед. Что-то было в этой девочке, что-то царапало внутри. Она кого-то ему напомнила? Вроде нет. Собаки, Джуля?.. Нет, в этой компании не было ни одной, которая напоминала бы ту первую болонку или других его Джулек. Тогда что?

Он постоял еще какое-то время, глядя на удаляющуюся фигуру в сиреневой куртке. Наконец, отвернулся и пошел в сторону метро.

«Далеко мы не можем», – сказала она, добравшаяся с шестью больными собаками из Гостомеля в Берлин и собирающаяся дальше, в Швецию. Он уже знал, какой была ее дорога. Читал в интернете, видел по телевизору, да и тут, на митинге, слышал обрывки разговоров. Знал, как перебирались через реки вброд, под взорванными мостами, с плачущими детьми на руках. Как везли по дорогам стариков в тележках из супермаркетов. Как набивались в поезда, по десять человек в купе. Видел фото, слышал рассказы – и не мог этого осознать. Как не смог бы осознать, если бы сейчас увидел, как по чистеньким дорожкам берлинского парка бредет динозавр. Этого не может быть.

Он уже прошел два квартала, но перед самой станцией метро вдруг остановился.

Пояс. Коричневый. Похоже, от плаща или куртки. Пояс, прикрепленный к ошейнику дворняги, вместо поводка.

Валентин вспомнил, как они с мамой увидели Джулю, сидящую под опечатанной дверью, и забрали ее к себе. Поводка не было, и в тот день они вывели ее гулять, привязав к ошейнику поясок от маминого халата.

Он развернулся и быстро пошел обратно. Быстро, еще быстрее. Потом побежал, но сразу закашлялся и снова перешел на шаг. Бегун, мать твою, пост-ковидный. С одышкой, с кашлем. Иди спокойно, никуда они не денутся. У нее овчарка, которая едва ковыляет, и еще псинка на колесиках. Ерунда, догонишь.

Он добрался до перехода, на котором видел ее в последний раз, пересек улицу, вошел в парк и огляделся. «Нам только через парк перейти», – вспомнил он ее слова и пошел по аллее. Пересек маленький парк по диагонали, обошел пару ближайших кварталов, потом снова вернулся в парк, побродил по дорожкам, озираясь вокруг, и наконец сел на скамейку отдышаться. Они исчезли.

2.

Во сколько она выводит собак утром – в шесть? Семь? Ничего, он встанет в полшестого и вызовет такси. От его апартаментов до места, где он упустил девушку с рыжими дредами, минут пятнадцать на машине.

Чер-рт, когда же кашель пройдет? Только уснул – и снова приступ, а пока прокашлялся – сон пропал. Валентин долго лежал с закрытыми глазами, потом сдался, нащупал пульт от телевизора и включил его, но полностью убрал звук. Раньше мелькающие в тишине картинки быстро усыпляли его. Он хотел найти какое-то кино или даже мультики, но конечно, зацепился за новости.

Дикторша со строгим лицом шевелила губами. Фоном за ней был стопкадр – здание с выбитыми окнами. Потом пошел сюжет – то же здание, кучи битого камня и стекла вокруг, огромная воронка от взрыва. Круглолицая растрепанная девушка стоит, завернувшись в одеяло. Люди несут на носилках женщину с большим животом. Снова диктор в кадре. Бегущая строка по-немецки. Новый сюжет – городские улицы, противотанковые ежи. Смена картинки – люди бегут к круглому зданию с колоннами. Валентин узнал место – это вход в метро возле вокзала в Киеве. Действительно, дальше показали станцию метро и людей, сидящих на ступенях и прямо на полу. Напряженные лица. Хмурые лица. Редкие неожиданные улыбки.

Нет, под эти новости не уснешь даже без звука. От этих кадров трудно отвести взгляд. Женщина на носилках гладит свой огромный живот. Рука. У нее очень красивая рука. А парень в метро улыбается. Сидит на полу, опершись спиной на колонну, смотрит в камеру и улыбается.

Валентин все-таки заставил себя найти музыкальный канал. Замелькали пестрые картинки, блестки, губы, глазки, груди. Темнокожая красотка в ярко-розовом парике танцевала, многократно умноженная зеркалами. Валентин закрыл глаза. Зеркала, мелькающие отражения, мелькающие вагоны поезда в метро, парень улыбается…

Он проспал. Не услышал будильника и поднялся только около семи. Можно было отложить поиски на вечер, но он все-таки решил попытать счастья с утра, собрался и вызвал такси. На месте он довольно быстро и безрезультатно повторил вчерашний маршрут, потом зашел в кафе, устроился за столиком с чашкой кофе и открыл в телефоне переводчик. Набрал текст: «Я ищу девушку. Она гуляет в этом районе с собаками. Одна собака больная, на тележке с колесиками. У девушки длинные рыжие волосы. Вы ее не видели? В какое время она гуляет?». Можно начать поиски прямо здесь, показать написанное худощавой брюнетке за барной стойкой. Но, если подумать, тут шансы невелики. Пока он пьет кофе и жует круассан, у стойки все время стоят два-три человека – покупают выпечку, берут кофе навынос. Вряд ли у баристы есть время рассматривать, кто мелькает за окнами кафешки. А собачница со своим выводком сюда вряд ли заходит.

Валентин поменял место за столиком, развернувшись лицом к окну, и теперь, допивая кофе, рассматривал людей, проходивших мимо. Они появлялись на несколько секунд в раме окна, а затем исчезали.

Эта рыжая с дредами вчера тоже мелькнула перед ним на короткое время и пропала. Выпала из кадра. Всего-то – несколько брошенных фраз. Одно название города, шесть собак и пояс от плаща вместо поводка. Можно, конечно, зафиксировать всё это на бумаге и сделать девушку с собаками частью будущего фильма. Не обязательно фильма про эту войну – такой персонаж сгодится для любого сюжета. Но сейчас ему нужен не образ, не ее история. Ему нужна собака на пояске.

До этой минуты он даже не задумывался о том, как сложно будет везти собаку в Америку, и вообще как он будет справляться с крупным взрослым псом, у которого бог знает какие привычки, характер, а может и болезни. Он даже не пытался понять, что привело его снова к этому парку. Жалость? К кому – к беженке или к потерявшемуся псу? Желание помочь им? А может, ему просто не хочется возвращаться в пустой дом? Но этими самокопаниями можно заниматься потом, а сейчас надо просто их найти.

…Женщина за стойкой прочитала текст на экране телефона и отрицательно помотала головой, изобразив на лице сожаление. Из кафе Валентин направился к парку и по дороге спросил о девушке еще в двух магазинчиках. Без толку. А вот в парке ему сразу повезло – он наткнулся на парня с овчаркой на поводке. Прочитав вопрос, парень закивал, к тому же оказалось, что он довольно сносно говорит по-английски. «Да, она гуляет тут по утрам. Сегодня я вышел позже и ее не видел. А вчера в семь утра видел. И позавчера. По вечерам? Не знаю. Я вечером сюда не прихожу, выгуливаю его возле дома».

***

– Доброе утро!

– Доброе! – девушка смотрела на него, чуть прищурившись. То ли зрение у нее неважное, то ли пытается вспомнить, где его видела.

– Мы с вами разговаривали позавчера на площади, где был митинг. Вы говорили, что из Гостомеля, и собираетесь ехать к брату.

Она смотрела на него и молчала.

– Я хочу у вас взять собаку. Отдайте мне Марту. Вы говорили, что подобрали ее и хотите отдать в приют.

…Они познакомились. Ее звали Яна. Она зябко ежилась в своей сиреневой куртке и продолжала медленно идти по аллейке. Темп всей компании задавали хромая овчарка и собачка на тележке. Валентин, подладившись под медленный шаг, рассказал девушке, что у него всю жизнь были собаки и он умеет с ними обращаться, что живет он в Лос-Анджелесе, что последняя его собака давно умерла, и Марта будет одна, ей будет хорошо. Яна слушала и не проявляла никакой радости или просто интереса. Наконец она остановилась и сказала:

– Давайте так. Я сегодня созвонюсь с приютом, они у меня обещали двух собак забрать. Если договорюсь – отвезу туда собак, а вы приедете и у них уже Марту возьмете, они всё официально оформят.

– Почему так? – спросил Валентин. – Я бы мог прямо сейчас ее у вас забрать.

– Нет. Я вас первый раз вижу и…

– Второй, – перебил он.

– Ну да, второй, – кивнула Яна. – Но я вас не знаю. Вдруг вы завтра решите, что с собакой в Америку лететь дорого и сложно, и бросите ее?

Он понимал, через что прошла Яна и в каком она состоянии. Но могла она хотя бы немного обрадоваться, могла хотя бы сказать «спасибо»? Скрыв досаду, Валентин мягко заметил:

– Яна, послушайте, я же не ребенок, который просит купить ему собачку, но не думает, что за ней какашки убирать придется. В конце концов, стал бы я вас два дня искать, если бы это было минутное решение? Я всё продумал.

– Да, конечно. Но всё равно я не могу отдать собаку незнакомому человеку. Вы тут где живете? В гостинице?

– Нет, у меня апартаменты.

– А там можно с собакой? Вы уточнили у хозяев? А так до отъезда Марта может оставаться в приюте. И потом – как вы ее в Америку повезете? У нее чипа нет.

Валентин растерялся. Действительно, об этом он не подумал.

– С Украины сейчас сюда пускают всех подряд, даже вообще без документов, – продолжала Яна. – А для Америки вам надо чип делать и еще прививку от бешенства. А после прививки надо месяц ждать, знаете?

Яна внимательно смотрела на него, и Валентин постарался скрыть растерянность. Он-то собирался дней через десять лететь, а теперь, значит, месяц? Но ей бодро ответил:

– Да, я как-то не подумал, что у вас на границе был зеленый свет. Но это ничего, сделаем прививку и подождем.

Они обменялись номерами телефонов и договорились, что Яна вечером позвонит ему и скажет, когда приезжать в приют.

Пока они разговаривали, Марта спокойно шла рядом, и теперь, когда всё было решено, Валентин попросил:

– Можно я еще с вами пройдусь и поведу ее?

Непроницаемая Яна вдруг засуетилась, стала торопливо распутывать поводки. Он увидел, что на этот раз Марта на обычном брезентовом поводке. Валентин принял его, и они пошли все вместе к выходу из парка. Марта немного отошла вбок, и Валентин почувствовал, как натягивается поводок в его руке.

– Марта, рядом! – негромко сказал он и спросил Яну: – Она команды знает?

– Мне кажется, она была дворовая. По-моему, в квартире ей непривычно, «место» не понимает. Хотя, может это просто после дороги, и квартира чужая.

Он довел Яну до дома ее подруги. Перед тем, как попрощаться, он присел на корточки перед собакой, потрепал за ушами, поймал ее взгляд:

– Марта, Марта! Скоро увидимся.

В тот вечер он долго ждал звонка Яны и, наконец, в десятом часу набрал ее сам. Яна сказала, что договорилась с приютом на завтра: «Приезжайте к двенадцати». Дала адрес. Почему не позвонила ему сама, как обещала, – не объяснила и не извинилась. Ладно…

Он приехал по названному адресу ровно в полдень и увидел, что Яна с собаками выгружается из серенькой «тойоты». Кроме Марты она привезла еще одну дворняжку размером со спаниеля и на спаниеля же отдаленно похожую. С водительского места вышла симпатичная кудрявая брюнетка, солнечно улыбнулась: «Я Олеся, здравствуйте!», – и они все вместе вошли в приют. Там Олеся, бойко тараторя по-немецки, помогла Яне заполнить бумаги, потом переводила для Валентина вопросы администратора, показывала, где ставить галочки в анкете. Наконец, Валентину сказали, что он может прийти за Мартой через две недели, и Яна с собаками отправилась куда-то за администратором, а Олеся с Валентином вышли из здания.

– Я что-то не понял – через две недели ее уже можно забрать?

– Да, за это время они ее чипируют и подготовят вам все документы для вывоза.

– А прививка от бешенства? После нее месяц ждать надо.

– Да, месяц. Яна ее привила две недели назад, как только приехала, осталось еще полмесяца.

– Как привила? Она мне сказала, что прививки еще нет.

– Вы не обижайтесь, – сказала Олеся. – Она в ужасном состоянии, психует сильно. Говорит: вдруг вы собаку решили взять просто на эмоциях, а потом передумаете? Поэтому и сказала вам, что прививки нет, надо долго ждать, и не звонила вам вчера тоже специально. Типа «сам позвонит, если серьезно решил». Вы же видите, она на собаках помешанная. Даже вот этих, которых по дороге подобрала, оставить тут – для нее трагедия.

Помолчали.

– Повезу ее в кафе сейчас. В мое любимое, там такие булочки с корицей! – Олеся снова улыбалась. – Поедете с нами?

Вышла Яна и, глядя на нее, Валентин отказался от мысли поехать с ними в кафе и попытаться ее разговорить. Он умел подслушивать и подсматривать нужные ему в работе слова, эмоции, жесты, мог спровоцировать разговор и безжалостно поковырять больное, но сейчас спасовал. Пусть едут вдвоем, сами, пусть едят булочки и болтают о чем-нибудь глупом.

3.

После поездки в собачий приют ему стало как-то легче, будто всё вокруг прояснилось. Он отметил в календаре день, когда можно будет забрать Марту, отсчитал еще три дня на всякий случай и взял билеты на самолет. Потом с аппетитом пообедал и даже вроде бы ощутил запах кофе. Под вечер он поборол желание включить телевизор и пошел гулять. Часа два бродил по улицам и купил для Лины в туристическом ларьке какие-то дурацкие подставки под стаканы.

Вечером в таком же бодро-деловом настрое он взял телефон и, ничего не обдумав наперед, набрал Нату. В ее «Алле!» услышал удивление и радость.

– Ты как?

– Да уже практически нормально. Кашляю еще, но не сильно. Уже билет взял. А у тебя что? Как дела?

– Более-менее. Вот завтра маму на ЛФК запишу…

– Ты домой собираешься? – перебил он. – Может, прилетишь сюда, а из Берлина вместе?

На съемочной площадке он отлично чувствовал длину паузы. Безошибочно вычислял, сколько секунд между репликами в диалоге – естественное замешательство героя, а сколько – дурная театральщина. И сейчас, слушая тишину в трубке, он хотел гаркнуть, как заигравшейся актрисе на репетиции: «Нет! Слишком долго. Не изображай трагедию. Запнулась на две секунды – и дальше, дальше давай!».

– Валик, – наконец ответила Ната, – я пока не могу. У мамы правая рука не очень, надо разрабатывать, буду возить ее на физкультуру.

– Долго? Сколько?

– Пока не знаю, вот в понедельник с врачом встречусь, тогда будет понятно.

– А Сан Саныч что, не может ее возить?

– Не может.

– Почему?

– Он в запое.

Ого, поворот. За время жизни с Натой он ни разу не слышал от нее, что отец страдает запоями. Хотя, по правде сказать, он не так уж много интересовался ее родителями. Про Сан Саныча знал, что тот раньше работал на стройке, а теперь – в частной бригаде, которая делает ремонты. Кладет плитку, штукатурит, зарабатывает неплохо, а еще имеет хобби – коллекционирует советские значки с изображением городов.

– Давно?

– Да вот, после этого сАмого. У него друг, одноклассник бывший, когда-то женился и переехал в Чернигов. Или Черкассы? Нет, Чернигов… Не помню. Они созваниваются иногда. И сейчас вот… Ругаются. «Это вы! – Нет, это ваши!..». Доказывают друг другу. Папа орет, что Коля кретин слепой, посылает его. Потом бухАет. Говорит – «я друга поминаю, нет у меня больше другана, мы пятьдесят лет!..». Рыдает, школьный альбом свой достает, лезет мне показывать. Потом перезванивает дяде Коле и орет: «А вот если бы Союз не развалили!..» – и они оба уже матерят Горбачева и Америку. После этого он садится пить за дружбу, за то, как мы прекрасно жили, как он ездил в гости в Чернигов. Или Черкассы. Путаю все время… Пьёт, песни орет, блюет. Вчера в своей луже тут же поскользнулся, упал, бровь разбил, вся кухня в крови…

Между ними повисла тишина. К этой паузе никакой режиссер не придрался бы – безнадега, тупая ноющая боль.

– Слушай, ну что ж тут… Подождем. Когда-то ж он протрезвеет?

– Надеюсь.

После разговора он долго стоял у окна, смотрел, как в ранних мартовских сумерках мигает светофор на перекрестке, отмеряя порции машин и пешеходов. Валентин криво усмехнулся своему отражению в оконном стекле. Вот-вот, именно, тебе красный. Остановись. Полчаса назад был уверен, что сегодня всё решишь, разложишь по полочкам, расставишь с Натой все точки над «ё» – и вот стоп. Придется подождать.

Он вспомнил, как Ната привезла его к своим родителям знакомиться, и Сан Саныч в тот вечер угощал его своей фирменной печеной картошкой с малосольными огурцами. Под водочку, конечно, но выпили они в тот вечер вдвоем всего ничего. Вспомнил, как потом, в Лос-Анджелесе, Ната связывалась с родителями по скайпу, чтобы поздравить их с Новым годом или днем рождения, и Валентин присоединялся к разговору. Тогда тесть тоже был разговорчивым и веселым. Иногда пьяно-болтливым и слишком уж веселым, но ведь это было в праздники, так что ничего странного.

Валентин вдруг очень живо представил себе Сан Саныча, но не того, на экране ноутбука, а сегодняшнего – с редеющими всклокоченными волосами, с недельной щетиной и свежей ссадиной над глазом. С его пьяными слезами над черно-белыми школьными виньетками. С его перегаром и трясущимися руками. И с любимой коллекцией, которая всегда его увлекала и успокаивала, а теперь до конца дней будет только ранить. Тогда, в день знакомства, будущий тесть, конечно, похвастался своим богатством. Были у него старые советские альбомы для значков, с поролоновыми листами, были и современные немецкие, пластиковые. «Умеют фашисты, ничего не скажешь», – смеялся Сан Саныч, нежно поглаживая альбом, и шутка тогда не вызвала у Валентина особого раздражения. Ну да, типично советский прикол – называть немцев фашистами. Конечно, тогда под рюмочку они говорили о киевском детстве Валентина, и Сан Саныч захотел показать ему старые значки Киева, для этого и полез за альбомами. Киевских значков в коллекции оказалось много. Узнаваемые силуэты Золотых ворот и святой Софии, стилизованное изображение листьев каштана, значок с надписью «Київ 1500» и целая серия, посвященная станциям киевского метро. А еще там были значки «Хмельницький 500 років», «Львів», «Ялта» и «Одесса». А еще Ленинград и Бухара, Дудинка и Донецк, Рязань и Рига, Ташкент и Москва… Сан Саныч собирал их всю жизнь, хранил, берёг, а они развелись, разделились, побили горшки и, в конце концов, начали воевать. И теперь, кажется, даже безобидные значки будут колоть своими булавками Сан Санычу пальцы в кровь.

Валентину стало жалко тестя с его дурацкой коллекцией и черниговским другом, а потом вдруг пришла злость. Сколько их, таких мужичков, которые рыдают девятого мая, шутят про фашистов и молятся на давно сдохший Союз. Сколько их прямо сейчас бухают, потому что не могут без водки переварить то, что случилось. В конце концов, они протрезвеют, но так ничего и не поймут. Никогда не поймут, что тоже виноваты.

(продолжение следует)