Это не я циник, не я жестокий. Это жизнь такая. Точнее – смерть, которая всё тянет и тянет. Третий год пошел, и «умирающий» уже звучит так же обыденно, как «лысеющий». В конце концов, любой из нас завтра может умереть. Жизнь такая.
КРИЗИС ВЫСОТЫ
(продолжение. Начало в №2/2024 и сл.)
Апрель, 2022
Звонок, который он так ждал (или уже не ждал, но не мог себе в этом признаться?), раздался в самый неподходящий момент. Валентин только-только вышел из такси возле берлинского аэропорта. Слева чемодан, справа беспокойно крутится Марта на поводке, руки заняты, и тут в кармане запиликало. Валентин чертыхнулся и под аккомпанемент звонка прошел в здание. Нашел нужную стойку регистрации, встал в очередь и только после этого полез в карман, достал уже замолчавший телефон.
Юрий! Это он звонил. Через полтора месяца после того разговора! У Валентина вырвалось крепкое слово, и девушка, стоявшая перед ним, обернулась, картинно подняв брови. Валентин отвернулся от нее и нажал на кнопку вызова.
– Алло! Алло, Юр? Ты где? Откуда?
– Я дома. Уже дома. В Киеве.
Связь была плохая, звук пропадал, и слова про дом и Киев Валентин понял со второго раза. А тут еще и объявления – невидимая нежноголосая барышня стала сообщать о прибытии и задержке рейсов.
– Ты в аэропорту?
– Да. Да! Слышишь меня? Наберу тебя, когда прилечу. Завтра, ладно?
– Хорошо.
Еще минуту Валентин пытался расспросить Юрия про его близких, уловил «в порядке» и закончил это мучение. Живы. Все живы, это главное, а подробности потом.
***
Дома. Наконец-то.
Валентин стоял посреди комнаты, измотанный и разбитый. Ужасно хотелось сразу упасть на диван, но он прошел на кухню, достал из шкафчика первую попавшуюся кастрюлю, наполнил ее водой и поставил на пол. Собака, которая приплелась за ним на кухню, стала жадно хлюпать из кастрюли, и Валентин чувствовал, что она точно так же разбита и измотана.
– Мы с тобой одной крови, да? – буркнул он. – Пошли спать.
Он сдернул с дивана плед (черт с ним, потом постираю), сложил его вчетверо, положил на пол рядом с диваном и похлопал по этой импровизированной лежанке. Собака понюхала, покрутилась, но не легла, а пошла по комнате, будто пыталась взять след.
– Осваивайся. В туалет захочешь – говори, не стесняйся. И не смей мне тут кучу навалить, – бормотал он уже в полусне.
Он проснулся от тихого поскуливания, а когда Марта, не выдержав, залаяла, Валентин спустил ноги с дивана. Оказалось, что проспал он всего два часа, но голова была ясной. Ну вот, с возвращением! – сказал он себе. С возвращением в мир собачников. Надо Марту вывести. Подъем!
Ну а потом – всё, что накопилось за два месяца отсутствия: проверить почту, разобрать счета… За продуктами поехать – это, наверное, завтра, а сегодня надо заказать что-нибудь готовое. И еще Юра. Обязательно позвонить ему.
– …Мы в Киеве уже дней десять, – сказал Юрий. – Сначала, конечно, маму в стационар на неделю. Сначала с этим разобрался, потом уже начал всем звонить – сестре, родственникам… Так что, уже сто раз рассказал, что с нами было. Тебе – сто первый, – усмехнулся он. – До мамы я тогда добрался, но она в тот день так разнервничалась, что ей стало плохо. У нее стенокардия, давление – весь букет. С постели подняться не могла, куда ее тащить в таком состоянии? Решил, что останемся, переночуем, а потом поедем. Ну, а потом выехать уже было невозможно. Обстрелы. Танки пошли. Связь вырубилась, где можно безопасно проехать – непонятно. На соседней улице семья собиралась выехать, в машину садились – и в этот момент обстрел. Все погибли, вместе с детьми. Я не видел, соседи рассказали. Ну, у мамы в доме подпол, глубокий, мы туда перебрались. Мама смогла спуститься, я ей там лежанку устроил, сам туда-сюда бегал, горячее готовил, пока была возможность. И ведро таскал. Она не могла в туалет выходить. Каждый день думал – может, попробуем на машине прорваться? А потом мост через речку взорвали. Я понял, что маму вброд просто не переведу. Она у меня вообще грузная, суставы… Она и дома – по стеночке и с палочкой иногда. Говорили, что в нескольких километрах от нас место, где в автобусы сажают и вывозят по «зеленому коридору», но до этой точки надо ж было как-то дойти.
Юрий помолчал, а потом продолжил:
– Ну, что рассказывать? Так мы в Ирпене просидели три недели. Потом я одного соседа уговорил помочь, и мы маму потащили. Где-то она сама потихоньку шла, где-то под руки ее почти волокли. В общем, дошли до нашего блок-поста, а там уже автобусы. Ну и всё.
– Как мама сейчас?
– Ты знаешь, нормально. Конечно, когда в Киев добрались – сразу в больницу, капельницы… Сейчас ничего. Но знаешь, я сам в шоке: она была такая слабая, я думал, что из подпола не выберется. А если сможет подняться наверх, то потом и до калитки не дойдет. Но она собралась как-то, настроилась, зубы сцепила – и пошла. Медленно, конечно, очень медленно, но не жаловалась, не говорила «не могу».
– А ты сам как?
– Сам? Да ничего… как-то… – Он помолчал и снова заговорил: – У мамы соседи, тетя Вера и ее муж, Петрович. Мама полжизни с ними рядом прожила, через заборчик. Так вот, Петровича осколком убило, прямо во дворе. Тетя Вера его одеялом каким-то накрыла. Невозможно было похоронить, стреляли всё время, страшно. Так и лежал, во дворе. Потом тетя Вера позвала меня: Юра, помоги. Нельзя же так, собаки бегают. Ну, мы с ней вместе… На их огороде прямо яму вырыли и его – туда. Просто в одеяле. Ну… вот так. Прямо на огороде. Тетя Вера говорит – потом похороню по-человечески.
Первые дни дома были сумбурными. Сон и голод подступали беспорядочно и в самое неподходящее время, как обычно после больших перелетов. Валентин с трудом возвращался к своему привычному ритму и встраивал в него Марту – купил ей лежанку и миски, выгуливал и кормил. Иногда, глядя собаке в глаза, спрашивал:
– Ну что, освоилась? Нравится тебе тут?
Марта смотрела внимательно, поднимала брови. Валентин смеялся и похлопывал ее по спине.
Прошло несколько дней, и Валентин, наконец, после утренней прогулки сел за ноутбук и открыл файл со сценарием. В последний раз он работал с ним еще до поездки, два месяца назад, после такого перерыва возвращаться к тексту всегда трудно. Он прочитал несколько страниц, потом перепрыгнул в окончание, снова вернулся к началу. Один диалог негромко прочитал вслух. Наконец, закрыл файл и закурил.
Пусто. Абсолютная пустота. Ноль энергии, ноль динамики. Почему? До сих пор он этого не чувствовал. Да, это не готовый сценарий, но то, что сделано, – определенно было неплохо. Было! Он прекрасно помнил, как ему нравились диалоги, как он сам смеялся в некоторых местах, каким удачным казался ему финал. Что произошло? Почему сейчас всё кажется каким-то пенопластовым? Бесцветным и пустым. Может, из-за болезни? Нет, ну в самом деле, если он целый месяц не чувствовал запаха кофе и любую еду жевал будто траву – значит, эта зараза бьет по мозгам, по рецепторам. Может, он просто не способен сейчас воспринимать текст, но со временем все вернется?
Он выключил ноут, подошел к Марте, дремавшей на своей лежанке, потрепал ее за уши:
– Ну что, подруга, поехали знакомиться с Линой?
***
Когда Лина потянулась погладить Марту, Валентин придержал собаку за ошейник. Кто ее знает… К тому же первые минуты в доме Лины Марта беспокойно вертелась, поскуливала. Потом успокоилась, дала себя погладить, помахала приветственно пером-хвостом и улеглась в углу.
Сели пить чай. Лина снова принялась подробно расспрашивать Валентина о самочувствии после «короны», хотя по телефону он уже сто раз ей докладывал. Потом кивнула на собаку:
– Она будет Джулей?
– Нет. Девушка, которая подобрала ее, назвала Мартой. И в документы так вписали. Марта так Марта, почему нет?
– А почему не Джуля?
– Не хочу. Трех раз хватит.
Помолчали.
– А помнишь, как Джулька косточки прятала? – улыбнулась Лина.
– За диваном, – кивнул Валентин.
– Хорошо теперь. Консервы, корма всякие. А я в гастрономе дикие очереди выстаивала за суповыми наборами. Однажды ливерный фарш выбросили, совсем дешевый, копейки какие-то. Я сразу четыре пакета взяла, больше не давали в одни руки. Обрадовалась. Сварила этот ливер с гречкой, а Джулька есть не стала.
Валентин снова кивнул, возражать не стал, хотя хорошо помнил: не было гречки. То есть, была, но Джуле не доставалась. Для нее варили пшено или овсянку.
Вдруг Лина потянулась через стол и взяла его за руку:
– Знаешь, я до сих пор иногда думаю… Ты же мог быть там, когда война началась! В Киеве. Такое стечение!.. Страшно подумать.
– Ну, я все-таки в Киев собирался, не на восток, – ответил он. – Конечно, в первые дни в городе был полный бардак, и со связью перебои, и выехать было сложно, но все-таки в самом Киеве вроде погибших не было.
Послышались шаги, и Лина вдруг прижала палец к губам, а потом с каким-то наигранным интересом спросила, кивнув на Марту:
– Так чем ты ее кормишь?
Вошла Гаянэ, поздоровалась, и Лина ей сказала: «Гаянэ, посмотри, какую красотку Валик взял в приюте!», – а потом стала расспрашивать ее про заказанное лекарство. Когда Гаянэ вышла, Валик негромко спросил:
– Что за цирк? Что случилось?
Лина помолчала, прислушиваясь, а потом тихо ответила:
– Вроде к Мише пошла. Ох, ты не представляешь… Я же не знала, что она русские каналы смотрит. Как-то мы раньше об этом с ней и не говорили никогда. А теперь оказалось – она… В общем, говорит, что Украина сама во всем виновата. Если бы сразу сдались, не было бы столько погибших.
– Что???
– Я тебя умоляю! Если она войдет – не будем об этом. Она очень переживает, очень. У нее, оказывается, родня в Мариуполе. Сестра, кажется, двоюродная, с семьей. Уже месяц связи нет с ними, совсем. Я ей говорю – как же так? В чем Украина виновата? Если бы Путин не напал, вообще не было бы жертв. А она – как попугай: «Украине надо было сразу идти на переговоры, и всё бы уже закончилось. А так – только людей уничтожают. Потому что им выгодно». Кому – им? Безумие какое-то.
– Так гони эту дуру к чертям!
– Валик, я решила просто закрыть тему. Всё. О войне с ней – ни слова. И она об этом молчит. Мы – как раньше: про погоду, врачей, кухню. Ты же знаешь, хорошую сиделку найти трудно. Сколько мы до нее намучились! А Гаянэ внимательная, очень аккуратная, готовит прекрасно. Спокойная, не болтливая. В общем, если бы не это… И ты, пожалуйста, при ней о войне не говори, хорошо?
– Ага! – хмыкнул он. – Я еще темы не фильтровал ради вашей сиделки!
– Не ради нее, а ради меня. Пожалуйста.
Они помолчали, потом Лина попросила его рассказать о фильмах, которые он смотрел в Берлине, и он поначалу даже удивился. Фестиваль, показы? Кажется, это было очень давно. Война изменила оптику, словно перевернула бинокль, и всё, что было до, казалось теперь далеким и маленьким. Но он все-таки рассказал ей про пару фильмов, и Лина слушала увлеченно, как раньше. Он всегда любил такие минуты – не дотошные расспросы матери о его здоровье, о его семейных делах, а вот этот живой интерес к его работе, к кино и книгам.
Так поболтали еще минут двадцать, а потом он собрался ехать, и тут обнаружил, что Марты нет в комнате. Он прошел по дому, заглянул во все углы и, наконец, оказался там, где давно не был, – возле комнаты Михаила. Дверь была открыта, и Валентин остановился на пороге.
…Сколько времени Михаил не выходит отсюда? Года полтора или два? Кажется, в последний раз он сидел со всеми вместе за столом в позапрошлом году, в августе, на дне рождения Лины. А на позапрошлое Рождество к столу уже не вышел. Каждый раз, приходя к матери, Валентин слышал от нее: «Зайдешь к Мише, поздороваешься?». Обычно он отвечал: «Не хочу его беспокоить», но изредка, в праздники или просто в каком-то расслабленном теплом настроении он приходил сюда, к приоткрытой двери, видел худого старика в кресле и приветственно махал рукой. Изредка получал ответный взмах кисти, но чаще Михаил только прикрывал глаза и отворачивался.
Каждый раз Валентин понимал, что, возможно, видит Михаила в последний раз. Врачи сказали, что химия или операция убьют человека в таком возрасте быстрее, чем сама опухоль. Ему давали четыре месяца, максимум – полгода, но болезнь, словно убаюканная тишиной этой комнаты, заснула. И так продолжалось уже третий год. Поначалу Михаил еще читал, слушал радио, возился со старыми фотографиями, разговаривал с редкими гостями, но силы уходили, а вместе с ними исчезло практически всё, кроме овсянки, травяных чаев и таблеток. И теперь Лина уже не предлагала пойти поздороваться. «Миша только задремал, не будем его будить».
В последний раз Валентин видел его первого января, и сейчас поразился переменам. В глаза бросились широкие плечи, а голова стала совсем маленькой. Исхудал еще больше, хотя казалось – куда уж… Из ворота теплой домашней кофты выглядывала складчатая черепашья шея, а из манжет – огромные, какие-то лопатистые кисти. Одна рука лежала на подлокотнике, а вторая – на голове собаки. Да, Марта сидела рядом с креслом, положив башку Михаилу на колени. Его пальцы едва заметно шевелились, почесывая Марту между ушами. Глаза у обоих были закрыты.
К Валентину подошла Гаянэ.
– Я выходила, а когда вернулась – они уже так сидели, – прошептала она.
Валентин посидел с Линой еще полчаса, но потом все-таки решил ехать. Вошел в комнату Михаила, приблизился к неподвижной паре, взял Марту за ошейник и легонько потянул к себе. Собака послушно поднялась. Михаил, не открывая глаз, переложил руку с ее головы к себе на колено. Валентин все-таки посмотрел ему в лицо. Морщины, складки, пергаментная кожа. Истончившиеся в ниточку, почти пропавшие губы. Опущенные веки. И влага в уголках глаз.
Стараясь не шуметь, Михаил вывел собаку, попрощался с матерью и уехал.
Вечером он сидел перед телевизором и бессмысленно давил на кнопки пульта. Подошла Марта. Вдруг, неожиданно для самого себя, Валентин похлопал ладонью по своей ноге и замер в ожидании. Может, она и ему положит голову на колено? Собака сидела, смотрела внимательно. Он усмехнулся и положил руку ей на лоб. На то самое место, где недавно лежала рука в пигментных пятнах и обвисшей коже.
***
Лина позвонила ему на следующий день, ближе к вечеру.
– Валик, у меня к тебе одна просьба. Ты только не удивляйся. Ты бы не мог отдать нам Марту? Это для Миши.
– Марту – для Миши???
Валентин удивился, хотя вчерашняя сцена стояла перед глазами.
– Да, он так любит собак. И вот вчера…
– Любит собак? Это что-то новенькое. Никогда не замечал. С чего бы, а?
У Лины с Михаилом собак в доме никогда не было. В свое время Валентин разошелся со второй женой и забрал себе ее спаниельку. Джулька-вторая (вообще-то по паспорту Лекси, но это не важно) была глуповатой и очень шумной. Она лаяла заливисто, почти на ультразвуке. Да, если честно, от ее лая резало уши. Но дома она обычно была спокойной, а вот в гостях у Лины надрывалась изо всех сил. Михаил при этом морщился, уходил в свой кабинет, и вскоре Лина попросила: «Валечка, когда к нам едешь, не бери Джулю, пожалуйста. У меня потом полдня в голове звенит».
Он был уверен, что ничего у нее не звенит, просто Лина, как обычно, старается упредить скандал. Наверняка ее Мишенька уже высказался насчет голосистой шавки. Валентин не стал возражать, но демонстративно не приезжал больше месяца, и не приезжал бы дольше, но на Рождество всё-таки пришел.
А теперь он слушал Лину:
– …Он всегда обожал собак, просто ты не знаешь. У Миши был ньюфаундленд, еще до того, как мы познакомились. А потом Барри попал под машину, но не сразу погиб, его пришлось усыпить. Это было ужасно, и Миша как-то сказал, что больше ни за что не заведет собаку. У него после Барри был инфаркт, и он сказал, что второе несчастье с собакой просто не переживет.
Валентин молчал и думал: интересно, если бы я услышал эту историю подростком, что-то бы у нас изменилось? Но тогда он ничего не хотел слышать. Все попытки Лины что-то сказать о Михаиле, что-то объяснить Валентин обрывал моментально. Разворачивался на сто восемьдесят, хлопала дверь, и Лина знала – в эту ночь домой он не придет.
– Валик, может, Гаянэ к тебе заедет и возьмет Марту, если ты занят?
Бесполезно. Бессмысленно исправлять то, что сделано сорок пять лет назад. Никто из нас уже не изменится, ни он, ни я, и хэппи энд к этой истории не приклеится.
– Я смогу через неделю, не раньше, – ответил Валентин сухо. – А с Гаянэ не отдам, извини. Собака крупная, сильная. Может вырваться и убежать. Может и укусить. Она нервная, от стресса еще не отошла. Приют, переезд… Так что – нет. А через неделю постараюсь заехать.
– Валик, ты же понимаешь, что у нас каждый день – как последний.
– Послушай, ты сама говорила, что его давно не смотрел врач, и анализы давно не делали. Он же отказывается? Так он в таком состоянии может еще быть и месяц, и год. Так что не надо вот это всё. Я не могу бросить все свои дела и возить к нему Марту. Тем более не могу оставить ее у вас. Хочет собаку? Съезди в приют, возьми ему собаку, там какие хочешь есть.
– Не можешь бросить дела? Какие дела? Ты что, работаешь? Чем ты так занят, что не можешь…
Не дослушав, он выключил телефон.
Нет, в самом деле, посидели вместе полчаса – и хватит. Через недельку еще раз поеду, с Мартой вместе. Но отдать им – и речи быть не может. Кто будет с ней гулять? И вообще – с чего вдруг? Это моя собака. Моя. Опять отдать ему мое?
Это не я циник, не я жестокий. Это жизнь такая. Точнее – смерть, которая всё тянет и тянет. Третий год пошел, и «умирающий» уже звучит так же обыденно, как «лысеющий». В конце концов, любой из нас завтра может умереть. Жизнь такая.
Июль, 2022
…Валентин закончил разговор и стоял посреди комнаты с телефоном в руке. Надо все-таки конкретнее формулировать свои желания, усмехнулся он. Мечтал, что однажды утром позвонит продюсер, – и дождался. Только продюсер не тот. Не кино-, а теле-. Позвонила продюсер крупной вещательной компании. Они делают серию сюжетов, посвященных войне в Украине, беседуют с известными людьми – выходцами из Украины. Хотят взять у него интервью. Договорились, стали выбирать место. Где ему удобно – у него дома или на нейтральной территории? Валентин предложил парк, где он гуляет с собакой. Собаку, кстати, вывезли весной из зоны боевых действий. В этом месте продюсерка просто взвыла от восторга. Собака – беженка! Великолепно! Замечательно! Наконец, он прервал ее «вау», предложив предоставить ей собаку, а сам он скромно погуляет в сторонке. «О, нет, что вы! – затараторила продюсерка. – Нам интересны ваши воспоминания о Киеве и, разумеется, ваше мнение о сегодняшней ситуации». В общем, договорились на ближайший четверг.
Он брился, придирчиво рассматривая свое лицо в зеркале. Не льсти себе – их интересуешь не ты, а твое происхождение. Они уже прошерстили список звезд, имеющих хоть какое-то отношение к Украине, уже взяли интервью у всех знаменитостей, которых привезли сюда в грудничковом возрасте, и даже у тех, кто родился уже здесь, в Америке, в семьях иммигрантов-украинцев. Тебе позвонили потому, что окучили всех звезд, и теперь скребут по донышку. Вот и добрались до тебя, лежащего на дне, только сейчас, в конце июля.
В назначенный день приехала съемочная группа. Пока выбирали место в парке, где людей поменьше, пока проверяли микрофоны, Валентин пытался припомнить, когда в последний раз давал интервью. Если не считать репортеров на фестивале, которые подскакивают с микрофонами ко всем подряд, то – давно, очень давно. Но, кажется, за это время ничего не изменилось. Как и раньше, камеру держит мрачноватый молчаливый парень, а вопросы задавать будет миловидная мисс. Или это мне везет на такие типажи? – подумал Валентин. Ладно, поговорим.
– Вы родились и выросли в Киеве. Чем вам запомнилось ваше украинское детство?
– Мы с матерью переехали в Америку в конце семидесятых, так что мое детство было не столько украинским, сколько советским. Тогда еще существовал Советский Союз, и Украина была его частью. Конечно, в школе я учил украинский язык, в городе было много вывесок на украинском, мама готовила борщ и голубцы, и все-таки, за исключением каких-то таких деталей, это было детство как у любого школьника в СССР. И не верьте тем, кто уехал из Украины тридцать лет назад, но что-то рассказывает вам про эту страну. Она теперь совсем другая.
– Но все же с этой, другой, современной Украиной вас что-то связывает?
– Разумеется. Прежде всего, это люди – друзья и коллеги.
– Вы продолжаете общаться? Они остаются в Украине? Они в безопасности?
– Да, они и сейчас там. Мой коллега со своей матерью провел три недели в подвале, в маленьком городке под Киевом, когда там шли бои. Я надеюсь, когда-нибудь он сам расскажет свою историю. Сейчас линия фронта отодвинулась от Киева, но, как вы понимаете, ни один человек в Украине сегодня не может сказать, что он в безопасности. Российские ракеты долетают до любого города.
– Но у вас наверняка есть коллеги и друзья и на другой стороне конфликта – в России, ведь вы там работали. Вы также поддерживаете связь?
– Нет.
– Почему?
– Раньше мы обсуждали новые идеи, премьеры, какие-то профессиональные вопросы. Сегодня говорить только о кино и делать вид, что войны нет? Это невозможно. Для меня, по крайней мере, невозможно. А говорить о войне… С теми, кто ее поддержал, это бесполезно. Тот, кто против войны, но остается в России, говорить на эту тему не может. Это опасно.
Марта, которая до сих пор крутилась неподалеку, в этот момент подбежала к нему. Валентин попросил сделать паузу, присел и потрепал Марту за ухом. Оператор взял его в кадр вместе с собакой, и Валентин продолжил:
– Вот, кстати, теперь меня связывает с Украиной еще и Марта. Когда началась война, я был в Германии…
Он рассказал историю встречи с Яной – в двух словах, без подробностей про пояс вместо поводка и собачку на инвалидной тележке. Подумал: у нас зрители и так сентиментальные, слезу выжимать не будем. Но журналистка, видимо, хотела добавить пафоса:
– Скажите, почему вы решили взять ее?
– Хотелось, чтобы Марта не моталась по съемным квартирам, а скорее нашла свой дом.
– Ей нравится в Америке? Она уже привыкла? – улыбнулась девушка.
– Привыкла. Но, как и все беженцы из горячих точек, Марта боится громких звуков и не любит праздников, когда запускают фейерверки.
Опять-таки – без подробностей. Не будем давить на жалость и рассказывать, как четвертого июля Марта металась по дому, потом забилась в угол в ванной, и ему пришлось вытирать лужу. Как сидел потом с ней рядом и зажимал ей уши, пока у соседей не кончились петарды. Валентин похлопал собаку по боку и подумал: «Не волнуйся, я им не скажу».
– Давайте вернемся к вам. Вы родились и выросли в Советском Союзе, вы знаете и русский язык, и украинский. В последние годы вы работали в России. У вас много знакомых в обеих странах. Трудно ли вам было выбрать сторону в этом конфликте?
– Я ничего не выбирал. Мне кажется, любой здравомыслящий человек будет на стороне Украины. Тут всё просто и очевидно: Россия напала на соседнюю страну, а украинцы защищают свой дом. Что здесь можно выбирать, в чем сомневаться?
– Тем не менее, российские власти пытаются оправдать свою позицию и говорят, что борются с украинским нацизмом.
– Ну, во-первых, любой диктатор всегда придумывает какое-то оправдание. Учите историю – Гитлер тоже оправдывал аннексию чужих территорий, тоже говорил про защиту коренного населения и интересы великой Германии. Но ведь никто сегодня не анализирует его аргументы, не ищет в них логику. Потому что всё очевидно. Гитлер – преступник, он начал самую страшную войну в истории. Ну а что касается нацизма в современной Украине… Обвинять в этом государство, где президентом выбрали еврея? Смешно. А вот Россия как раз приближается к нацизму, и очень быстро. Точнее – она всё больше похожа на Советский Союз, который кричал про дружбу народов, но при этом давил национальные меньшинства, да и антисемитизм в стране был, и это не секрет.
– Вам приходилось в своем детстве сталкиваться с антисемитизмом?
Он ответил, не задумываясь, как-то само выскочило:
– Лично мне – не приходилось, а вот моя собака столкнулась.
Журналистка растерянно посмотрела на Марту. Валентин спохватился и замотал головой:
– Нет-нет, другая собака, и… Вообще – не надо об этом. Извините. Вырежьте это потом. Ладно? На самом деле, антисемитизм был, но мы просто вовремя уехали. Дети нечасто ощущали это на себе, а вот потом, при поступлении в институт, при устройстве на работу уже начинались серьезные проблемы.
Они поговорили на камеру еще немного – о той поддержке, которую может оказать Украине весь мир, и об «отмене» русской культуры. Потом его попросили поиграть с Мартой, чтобы оператор снял дополнительное видео для сюжета. Валентин бросал собаке мячик, отнимал его, гладил Марту, поправлял на ней ошейник и думал: традиционного вопроса о творческих планах не было. Он ждал, что его спросят, не собирается ли он снять фильм о сегодняшних событиях. И тогда он сказал бы то, о чем думал не раз: настоящее кино о войне не может быть сделано во время войны. Необходимо время, чтобы осмыслить, отрефлексировать. Еще он бы сказал… Но – не спросили. То ли у журналистки была задача сделать акцент на поддержку Украины и помощь беженцам, то ли ей объяснили, что Валентин Гуревич – «сбитый летчик», и о творческих планах с ним говорить не надо.
2.
Съемочная группа уехала, а он не торопился домой. День замечательный, Марта радуется долгой прогулке, а дома ждет пачка счетов. Надо бы, наконец, разобраться с самыми срочными оплатами, а потом попробовать поработать. Это в идеале. А можно плюнуть на идеал, вымыть одну единственную чашку, сделать себе кофе, устроиться на диване и до ночи смотреть телевизор. Сначала – новости, потом переключиться на какой-нибудь сериал, кривиться от штампованных диалогов, придирчиво рассматривать молодую актрису – очень даже ничего, прилично играет даже в таком трешовом кинишке, надо посмотреть имя в титрах… А потом одернуть себя: зачем тебе ее имя? Ты до сих пор надеешься?
Всё это началось с ерунды, а закончилось полным крахом. Ему предложили сделать экранизацию книги, которая из разряда модной почти перешла в ряды классики. Всё складывалось неплохо – приличный бюджет, хорошая группа. Кастинг тоже казался вполне удачным. На главную героиню пригласили Г. От этого Валентин не был в восторге, но и катастрофы не ждал.
Про себя он всегда называл ее «Персоль». Когда-то эта платиновая блондинка с точёной фигуркой и фарфоровым личиком – тогда еще совсем молоденькая, но уже в статусе звезды, – блистала не только на экранах, но и на всех обложках дамского глянца. Журналы наперебой печатали ее интервью – о диетах, уходе за лицом, косметике и прочих дамских штучках. Ее внешность журналисты называли идеальной, манеры – совершенством. Тогда он ни за что не согласился бы взять ее в картину, даже на роль красотки. Он смотрел на неё – и слышал бормотание бабушки Розы: «У меня стирка завтра, персоль надо купить, персоль кончилась…», и видел бак на плите, в котором бабушка кипятила снежно-белые простыни и пододеяльники. Г. казалась слишком приглаженной, какой-то лакированной, словно всю ее, от шелковых волос до сверкающих туфелек, только что прокипятили, отбелили, накрахмалили и тщательно выгладили. Это личико невозможно было представить потным или замурзанным. Любая грязь покажется гримом, любая ссадина – тщательно нарисованной. Но теперь, когда ей уже за сорок, когда у глаз появились морщинки, а фигура кажется не утонченной, а суховатой, – может, теперь нормально поработаем? С момента ее шумного развода прошло уже полтора года, будем надеяться – она пришла в себя. А может, не особо и страдала? Кто ее поймет – с ее-то манерами Снежной Королевы…
Действительно, при близком знакомстве Персоль оказалась по-королевски отстраненной и замкнутой. Еще до начала съемок Валентин узнал, что она веган. Бедные костюмеры и гримеры, – подумал он, – но, с другой стороны, они к такому уже привыкли. Сейчас, кажется, каждый второй – веган. Действительно, был миллион требований к костюмам и еще столько же – ко всяким условиям на площадке. А еще в самом начале съемок вскрылся давний конфликт между Персолью и актрисой, которую пригласили на маленькую роль. У двух ядовито настроенных дам было аж три общие сцены, и атмосфера на площадке была душная.
При этом, надо сказать, в роли Персоль была прекрасна, играла блестяще. Всё получалось с первого дубля. Иногда в следующих дублях Валентин просил изменить какую-то интонацию или жест, но потом, просматривая материал, отказывался от собственных идей – первый дубль всегда был самым удачным. Так было сначала. Потом Персоль стала делать удивленное лицо: третий дубль? Четвертый? Зачем? Потом стала выражать это не только мимикой, но и вслух. И, в конце концов, категорично заявила: третьего дубля не будет, двух достаточно. Он уступил. Действительно, снимали очень сложную сцену, актриса выложилась, можно настоять на дополнительных дублях, но результат вряд ли будет лучше. А на следующий день оказалось, что накануне была не просто усталость или минутный каприз. Это решение, которого Персоль намерена придерживаться до конца съемок.
Звезда, обладательница Оскара и Золотого глобуса, веган… Валентин заранее понимал, что его ждут проблемы, и готов был терпеть – в разумных пределах – ее прихоти. Не знал одного: Персоль – спринтер. С ней легко работается режиссерам, которые снимают быстро или же мирятся с тем, что к концу съемок ее игра заметно «проседает». Теперь Валентин отсматривал снятый материал и скрипел зубами. Ему все меньше нравились уже и первые дубли. С каждым днем героиня на экране тускнела, пропадало обаяние, сексуальность, уходила жизнь. Продюсер, напоминавший Валентину шустрого щекастого хомяка, отмахивался: «Перестань, ты накручиваешь себя! Всё супер, она прекрасна!». Валентин мрачнел еще больше. Дело было уже не только в качестве материала. В конце концов, кто на площадке главный? Игнорировать режиссера – это уже край.
…День был жарким. Снимали на натуре. Приступили к очень важному диалогу, сняли первый дубль. На втором партнер Персоли во время диалога вдруг резко повысил голос, и она от неожиданности вздрогнула и посмотрела на него с испугом. Классная импровизация, всё очень к месту! Надо бы закрепить. «Пять минут перерыв и делаем еще дубль!» – объявил Валентин, но Персоль развернулась и направилась в сторону своего вагончика.
Валентин пошел за ней, обогнал уже у самого вагончика и загородил ей дорогу. «Еще один дубль, пожалуйста», – повторил он. Персоль ответила так, как говорила и раньше: «Я думаю, двух дублей достаточно». – «А я думаю, нет. Пожалуйста, вернитесь на площадку». Она смотрела вроде бы ему в лицо, но на самом деле чуть вбок, куда-то на мочку его уха, и отвечала спокойным тоном, но Валентин чувствовал – она нервничает, ей неловко. Он загораживает спиной дверь, Персоль никак не может его обойти и попасть в вагончик, остается только стоять вот так и препираться. Или вернуться на площадку. «Я устала». – «Один дубль – и будем отдыхать». – «Нет».
Валентин ничего такого не планировал заранее, всё вышло как-то само собой. Он чуть посторонился, сделал приглашающий жест в сторону вагончика и даже вроде бы решил распахнуть перед Персолью дверь – взялся за ручку и… резким движением выломал ее. Один рывок – и вот он уже уходит, а Персоль стоит перед дверью, которую теперь просто так не откроешь. И верная помощница Энн ушла куда-то. Она всегда готова примчаться по звонку Персоли, но телефон в вагончике. И никто из группы не бежит, чтобы помочь. Вагончик в стороне от площадки, все могли видеть, как режиссер разговаривает с актрисой, но издалека непонятно, что там между ними происходит. Ну, стоят, спорят. Что еще может произойти? И вот Персоли с ее королевской невозмутимостью придется либо стоять неизвестно сколько перед закрытой дверью, либо искать Энн, либо самой, без помощницы, найти на площадке какого-нибудь рабочего с молотком и попросить его вышибить заклинивший язычок замкА.
Кто в итоге открыл ей дверь и открыл ли вообще, или же Персоль укатила с площадки прямо в костюме и гриме, Валентин не интересовался. Но в тот же вечер она заявила продюсеру, что работать с Гуревичем не будет. «Ну и чёрт с ней, пусть платит неустойку, переснимем всё с С.», – отрезал Валентин. «Не спеши, – буркнул Хомяк. – Да, можно требовать неустойку, но она в ответ обязательно выкатит иск. Она уже говорит, что ты своей выходкой нанес ей ущерб, ей пришлось долго стоять на страшной жаре и она получила тепловой удар. Ну и моральные страдания, конечно. Шок, стресс…». «Ты хочешь, чтобы я извинился? Я?!» – взорвался Валентин. Но оказалось, что никаких извинений от него никто не требует. Всё такая же накрахмаленная, внешне спокойная и немногословная Персоль продолжала гнуть свое: «С Гуревичем работать не буду».
«Ребята, я не понимаю, что вообще происходит?» – кричал Валентин в трубку. «Не ори, – вздыхал Хомяк. – Ты же знаешь, это не я решаю». Он сказал «не я». Значит, решать будет Мойдодыр?
…Они познакомились, когда Валентин только собирался снимать свой первый фильм по той самой книжке, которую купил в аэропорту перед вылетом. Ему удалось подписать договор на экранизацию с автором романа и, ошалев от удачи, он искал сценариста. Как раз тогда ему и передали приглашение от В.
Еще месяц назад от одной возможности познакомиться с продюсером номер один он бы ликовал. А теперь… В. тоже хотел купить права на эту книжку, но автор ему отказал. А мне продал. Теперь В. предложит сделать фильм вместе? Скорее всего. А иначе – о чем разговор? Конечно, В. – величина, с ним всё получится. Но тогда это будет его фильм. Он обязательно всё сделает по-своему, будет диктовать. Нет, это моя книга, и фильм мой! Не дам.
Валентин решил, что откажется от любых предложений. Решил на девяносто пять процентов. Еще пять он оставил фантастическому варианту: он уболтает В. не вмешиваться в процесс и снимет при его продюсерстве именно то кино, которое увидел, сидя в кресле самолета. Это будут его, Гуревича, актеры, его камера и монтаж, и даже музыка, которую он слышит. Ему напишут именно такую. «Конечно, вряд ли он согласится, и всё-таки – я же уломал автора книги. А тот раньше отказывал всем, в том числе и В. Значит, однажды я его уже обошел. Может, получится еще раз?».
Не получится, – понял он, как только увидел В. Тот выплыл в шикарную гостиную из своей спальни, и Валентин сразу и навсегда переименовал В. в Мойдодыра. Всех продюсеров начальник и мочалок командир. Ртутно поблескивающие глазки, кривая ухмылка, красноватые щеки в щетине.
Поздоровались, устроились в креслах. Рядом с Мойдодыром присели на краешки стульев двое каких-то хлипких типчиков. То ли секретари, то ли ассистенты. Валентин на них не смотрел и толком не запомнил. На столике перед Мойдодыром лежала книжка, тот самый покет. Мойдодыр кивнул на столик:
– Я хочу снять эту книгу.
– Я тоже, – кивнул Валентин.
– Значит, снимем ее вместе.
О, великий и могучий английский язык! В русском есть риск ошибиться в интонации и не понять – человек задает вопрос или утверждает. Тут же ошибка исключена. Мойдодыр не спрашивает: «Снимем кино вместе?». Он констатирует факт.
Валентин молчал. Он ждал продолжения. Ждал предложения, условия. Мойдодыр хмыкнул:
– Не ссы, это будет классное кино. Я другого не делаю.
– Я тоже.
– Ты же ничего еще не снял, – засмеялся Мойдодыр. – Как ты можешь знать?
– Знаю.
Валентин мог бы перечислить свои предыдущие работы – музыкальные клипы и рекламные ролики, в том числе для самых крупных и известных компаний. Но Мойдодыр об этом, конечно, знает. А может, и не знает? Может, ему на это плевать? Не исключено. Вообще такие аргументы здесь не имеют смысла. В этом гостиничном номере долгих разговоров не ведут. Либо в койку, либо разбежались.
– Ладно. Мы договорились – это будет наше классное кино, – сказал Мойдодыр. – Мы договорились?
– Это будет мое классное кино, – ответил Валентин, выделив голосом «мое».
Усмешка Мойдодыра превратилась в широченную улыбку:
– Я хочу снять фильм по этой книге. И ты хочешь. Права на экранизацию купил ты. Деньги на фильм у меня. Всё складывается. В чем проблема?
– Ни в чем, – пожал плечами Валентин. – Права на экранизацию у меня есть. Деньги я найду.
Пять процентов стремительно таяли – четыре, три… Но Валентин всё еще ждал, что Мойдодыр попытается его уговорить. Конечно, он не спросит: «Какие твои условия?», но может хотя бы буркнет: «Чего ты хочешь?». И тогда можно будет озвучить…
– Не найдешь, – отрезал Мойдодыр.
Валентин не ответил и тут же почувствовал, что его молчание ударило по Мойдодыру сильнее, чем какие-то возражения. Щеки под щетиной покраснели еще больше:
– Ты без меня это кино не сделаешь.
– Сделаю.
– Серьезно? Его не будет никто смотреть. Без моей фамилии.
– Серьезно?
– Конечно.
Повисла тишина. Валентин смотрел на Мойдодыра и понимал – этот человек сейчас не взвешивает слова собеседника, ничего про себя не решает. Когда-то давно он принял одно единственное решение, раз и навсегда: всё будет по-моему. А паузу в разговоре Мойдодыр сделал, чтобы ты, парень, успел одуматься. Чтобы смог осмотреться в этом номере. Оценить стоимость мебели, ковра. Ощутить этот чудесный запах – запах огромных денег. На самом деле, Валентин всё это оценил и понял. Проблема в том, что и он когда-то тоже решил: всё будет по-моему.
Наконец, Мойдодыр зашевелился в своем кресле. На краю столика на круглом блюде стоял хрустальный графин, окруженный стаканами. Мойдодыр поставил два стакана в центр стола, небрежно отодвинув в сторону книжку, плеснул из графина в стаканы. Секретари-ассистенты с готовностью заулыбались.
– Парень, мы сделаем это кино вместе. А без меня ты его не снимешь. И вообще ничего больше не снимешь. Никогда.
С этими словами он взял свой стакан и, подавшись вперед, держал его на весу над столом. Мизансцена ясная, как день. Теперь Валентин должен взять свой стакан, чокнуться с Мойдодыром и выпить. Это и будет знаком согласия. Подписью на договоре. Нокаутом.
Надо соглашаться, и не потому, что Мойдодыр запугивает. Здесь простая логика. Это, возможно, главный человек в американском кино. Делать кино и быть в конфликте с главным? Разве это возможно?
А разве возможно было купить права на экранизацию у писателя, который отказал уже всему Голливуду? А возможно было вообще оказаться в этом номере тебе, киевскому пацану, который когда-то мыл машины на заправках, разносил почту и трижды вылетал из обычной школы?
Да, это всё круто. Но если он и в самом деле перекроет мне кислород? Если он не даст мне снять эту историю? А я уже ее вижу, так отчетливо вижу!..
Валентин взял свой стакан, поднял его приветственным жестом и посмотрел в ртутные шарики:
– Я найду деньги и сам сниму этот фильм. Это будет классное кино!
Не чокнувшись с Мойдодыром, он залпом выпил и поднялся. Невозмутимый Мойдодыр, расплывшись в кресле, неспешно потягивал свой коньяк. Валентин кивнул ему и вышел.
Через три месяца Валентин нашел деньги, к концу года приступил к съемкам. Потом была премьера, хорошая пресса, призы. На этой волне он довольно быстро приступил к новому проекту, и тоже всё прошло гладко, и никто ему не мешал. А потом он взялся за эту злосчастную экранизацию, где дистрибьютором была именно компания Мойдодыра.
Но под всемогущим главным к этому времени зашатался трон. Его еще не обвинили напрямую в харрасменте, но в прессе уже появились интервью с намеками. По слухам, Мойдодыр удалился на отдых, и компанией рулил его кузен. Однако, когда вспыхнул скандал с Персолью, и Хомяк сказал: «Это не я решаю», – Валентин понял, что Мойдодыр если и отошел пока от дел, то не слишком далеко.
Итак, что мы имеем? – думал тогда Валентин, вышагивая километры по парку с Джулей номер три. С одной стороны – Мойдодыр, который угрожал, но потом не трогал. С другой – Персоль, которую когда-то сделал звездой первой величины именно Мойдодыр. И вряд ли их сотрудничество началось не так, как со всеми остальными, кто сейчас делает неприятные намеки. Но пока Персоль не присоединилась к этому хору. Может, решила сохранить свой имидж неприступной и идеальной, а может, просто еще не выяснила, за что ей больше заплатят – за свидетельство или молчание.
«Конечно, если Мойдодыр уберет меня… Это два зайца сразу. И мне отомстит за тот отказ, и ее умаслит, чтобы не болтала лишнего. И все-таки есть другой вариант: он уберет из картины Персоль. И если она тоже решит рассказать о домогательствах, он заявит, что она просто мстит ему за то, что снял ее с роли. Возможно? Почему нет? И вообще – с чего я решил, что домогательства были? Слухи про нее? Ну, мало ли… Может, она до сих пор молчит как раз потому, что ничего не было».
Тянулись дни. Он снимал эпизоды без участия Персоли, в сотый раз пересматривал то, что уже отснято, и всё это время чувствовал себя фигуркой на шахматной доске. Над доской – рука, которая вот-вот уберет одну фигуру. Или белого ферзя, или… Он, конечно, не пешка, но ради победы опытный игрок способен пожертвовать и сильной фигурой.
В конце концов, картину доснимал другой режиссер. Валентина убрали. Фильм вышел. А через год, когда самые знаменитые женщины признавались «Я тоже», Персоль обвинила Мойдодыра в харрасменте. Он просто понадеялся на ее молчание или между ними была какая-то договоренность, а Персоль ее нарушила? Неизвестно, и для Валентина уже не имело значения. Важно было то, что он больше не мог работать. Ни под один проект не мог найти денег, от всех продюсеров получал отказ.
Он пытался. Просмотрел все отложенные когда-то сценарии, выбрал пару самых перспективных и шлифовал их до блеска. Предлагал, получал отказ, предлагал другое. Бросал старый сценарий, начинал новый, потом возвращался к старому. Работа не шла. Мешала мысль: не в этом дело. Не в том, что тема не трендовая, что сценарий сыроват. Не в этом. По вечерам он наливал себе виски, но каждый раз, взяв в руку стакан, слышал: «Без меня ты это кино не снимешь. И вообще ничего больше не снимешь». Будто напротив снова сидит грузный человек, тоже со стаканом, и буравит ртутными глазками.
Шли месяцы, промелькнул год, пошел второй. В начале той зимы у Джули Третьей обнаружилась опухоль. Собаку прооперировали, но через несколько дней она умерла.
Два дня Валентин не поднимался с дивана. Как всё повторяется! Всё рухнуло, и собака умерла. Нет, наоборот – умерла собака, и всё обрушилось, здесь его больше ничего не ждет. Всё точно так, как было в Киеве полжизни назад. Только рядом нет Лины, которая уберет собачьи игрушки – они валяются по всему дому, и невозможно даже дойти до кухни, чтобы под ноги не подвернулся какой-нибудь мячик или его собственный порванный носок, который Джулька так любила таскать по всему дому…
А через пару недель ему позвонил Чижов и предложил проект.
С тех пор прошло тринадцать лет. Он снял в России два сериала и фильм. Женился на Нате, а потом опять остался один. Был ковид. Потом началась война. А еще он взял Марту.
Он прикрепил поводок к ее ошейнику:
– Пошли. Домой. Пора обедать.
В тот же день, поздно вечером, он позвонил Нате. Сегодня можно будет в ответ на ее «Что нового?», – рассказать об интервью. Но Ната звонок сбросила. Занята чем-то, потом перезвонит. Утром. Но наутро она не перезвонила, и он набрал ее снова. Абонент вне зоны.
Она перезвонила только на следующий день:
– Прости, не могла говорить. Была на съемках. Вот… Предложили поработать, согласилась.
Дежурный вопрос, не собирается ли она вернуться, отпал сам собой. Вместо него выскочил глупый, уточняющий:
– Ты пошла работать?
– Слушай, я всё равно пока тут сижу. Проект хороший…
– Сериал? – перебил он.
– Да, но всего шесть серий.
– Супер. То ты не едешь, потому что не можешь от больной матери отойти, то спокойно бросаешь ее и отправляешься на съемки.
– Ничего я ее не бросаю. Там сплошной павильон, натуры мало, и вся в городе. Никуда уезжать не надо. Утром ушла, вечером – домой, и постоянно с мамой на связи. Уехать в Калифорнию – это всё-таки другое. – Ната не оправдывалась, просто спокойно возражала: – Как раз всё очень удачно получается. За эти месяцы посмотрю, как мама без меня справляется, закончатся съемки – и я приеду.
– Ты уверена? Я что-то уже сомневаюсь.
– Валик, не надо. Ты подумал, как мне тут вообще? Я реально уже на стенки лезу. Больницы, «скорые», анализы… И папа еще… Полгода каши варю и давление меряю. А тут наконец-то могу переключиться. Группа нормальная, много знакомых. Я по работе соскучилась ужасно! Ну и деньги вообще-то.
– По мне, значит, не соскучилась. И денег не могла у меня попросить? Если тебе надо больше.
– Валик, я же не могу сидеть здесь и при этом у тебя постоянно деньги клянчить. Ты ж их не печатаешь.
– Хочешь сказать – не зарабатываю?
– Нет, не хочу. Я понимаю…
Этого еще не хватало! Ее понимания и сочувствующего тона. Он перебил Нату:
– Ладно. Кто снимает, о чем история?
– Рашидов. Подростковая комедия. Старшеклассники, первая любофф, конфликты с предками…
– Ну что, молодцы! Самое время комедии снимать.
Ната помолчала, потом ответила упавшим голосом:
– А что нам теперь делать? Всем в трауре ходить? Людям вообще как-то жить надо. Кушать что-то. Семьи свои кормить. Что мы можем сделать?
– Ничего, конечно, ничего! – сказал он ядовито, но тут же сам себя оборвал: – Ладно, давай… Звони. Пока.
Он включил беговую дорожку, которую не трогал больше года, и пошел, стараясь дышать глубоко и ровно.
Ненавижу. Всё их кино ненавижу. Их сволочная война выбила меня из колеи, свела на нет все мои идеи, а они там спокойно живут по-старому и снимают комедии. У них жизнь продолжается. Они пишут веселые истории про школьников, разбивают тарелку о штатив, командуют «Мотор!» – и не парятся. И Ната – с ними? И она тоже не парится и участвует во всем этом?
Первый километр позади. Он увеличил темп.
В чем она участвует? Она кто – сценарист, продюсер? Она винтик в этой машине. Очень маленький и легко заменяемый винтик. Может, ты просто ревнуешь и завидуешь? Завидуешь Нате и ревнуешь ее к работе.
Еще быстрее.
Она права. Абсолютно права, признай и согласись. Это хорошо, что всё так складывается. Если бы Ната сейчас вернулась, было бы лучше? Нет. Сейчас, когда ты в полном тупике, она бы только раздражала. Пустыми разговорами, ненужными вопросами, даже заботой своей, молчаливым сочувствием – раздражала бы. Так что – успокойся. Дыши глубже. Снижай темп.
В следующий раз она позвонила через неделю, снова утром. Значит, после смены. Разговор был, в общем, такой же, как всегда: «Как ты? Что нового? Как мама?». Ната о работе больше не говорила, а он не спрашивал. И дальше пошло, как раньше, только теперь он сам не набирал ее, не хотел нарываться на голос автоответчика.
Интервью, наконец, вышло в эфир, появилось на ютюбе. Лина была в восторге, уговорила его приехать на обед на следующий день: «Гаянэ обещала сюрприз!». Сюрпризом оказалась долма. Лина щебетала как птичка, говорила, что на интервью он замечательно держался, прекрасно говорил. Долма казалась кисловатой. Наверное, из-за зиры, которую Валентин терпеть не мог. Вечером началась изжога – от долмы, от радости Лины, от ее явной, хотя и не высказанной надежды, что это интервью что-то для него изменит.
А на следующее утро позвонила Ната:
– Привет, господин режиссер.
В тот день он проснулся рано, как обычно, вывел Марту, но потом снова прилег и задремал, и теперь, разбуженный звонком, вяло пробормотал:
– Привет.
– Как дела?
В самом обычном вопросе было столько язвительной иронии, что он окончательно проснулся и сел.
– Нормально. Ната, что случилось?
– Ну, в общем, ничего. Просто посмотрела твое интервью.
– А-а-а… На ютюбе? Ну и как?
– Замечательно! Просто замечательно!
Лучше всего сделать вид, что не понимаешь ее сарказма, тогда, наконец, она перейдет на открытый текст, а не будет тянуть резину.
– Я рад, что тебе понравилось. Лина тоже в восторге.
– В восторге? – Ната, кажется, на секунду захлебнулась. – А, ну конечно! Ей какая разница? Ей-то ни холодно, ни жарко.
– А тебе там что – холодно? Или жарко? Как погода у вас?
– Ты издеваешься? Тебя погода интересует?!
– Слушай, что не так? Что тебя так задело?
Пауза. Он услышал, как она переводит дыхание. Непонятно – то ли старается не заплакать, то ли сдерживается, чтобы не заорать.
– «Это страна-агрессор, у меня там никаких связей», – процитировала Ната. – А я? Ты обо мне помнишь вообще?
– Ты плохо слушала. Там речь шла о коллегах. О профессиональных отношениях, а не о личной жизни. Может, я должен был сказать – да, у меня в Москве жена, она там живет, работает и как-то не собирается ко мне возвращаться. Так, да?
– Нет, не так. Ты должен был подумать, что со мной будет после такого интервью. Я могу без работы остаться, совсем!
– Так я не понял – ты обиделась, что я про тебя не сказал, или наоборот, хорошо, что не сказал?
– Ты вообще не должен был ничего говорить! Не надо было давать это интервью. Ну или говорил бы только про Киев, про свое детство. Тебя про это и спрашивали! И про собаку…
Ее и в самом деле могут вытурить с проекта? Да ну, ерунда. Даже если какой-то патриотический кретин наткнется на это интервью и вспомнит о том, что Ната – моя жена, в конце концов, не посадят же ее? Что ни говори, у них все-таки пока не тридцать седьмой, я – не изменник родины, и в лагеря членов семьи пока не отправляют. А если даже уволят – ну и хорошо! Приедет тогда. И нечего там.
Он хотел ее успокоить, сказать ей – не бойся, ничего страшного не случится. Хотел пошутить – ну, впаяют тебе выговор по комсомольской линии, что поделать… Но Ната продолжала:
– Какого черта ты вообще полез в политику?! «Страна-агрессор»…
У него свело скулы, вчерашняя изжога поднялась к горлу.
– В политику? Ты считаешь – это просто политика, в которую не надо лезть? Ты? Ты забыла, как ревела в первый день? Как звонила своей подруге? Как ее… гримерша… Маша, да? Из Харькова. Может, ты ей расскажешь, о том, что это просто политика, и что Россия – не агрессор? Я бы послушал, что она тебе ответит.
Ната произнесла очень спокойно, даже, кажется, с усмешкой:
– Не Маша, а Мариша. Марина. Мы с ней об этом не говорим. Только о рабочих моментах.
– В смысле?
– Ну, обсуждаем, что на площадке случилось. Про актеров сплетничаем.
– Вы что, созваниваетесь?
– Зачем? Мы видимся каждый день. Она у нас на сериале гримером.
Он молчал, а Ната продолжала – чуть снисходительно, будто говорила с ребенком:
– Марина вывезла родителей к своей сестре в Польшу, а сама в Москву приехала. Еще в начале лета. Вот, работает. Всё в порядке. Так что, не будь святее Папы Римского.
Надо было что-то сказать, как-то ответить. Как-то, в конце концов, поставить точку в этом разговоре.
– Ладно. У вас всё в порядке? Замечательно! Что я сказал, то сказал. Надеюсь, никакая сволочь не припомнит, чья ты жена. Главное, чтобы ты сама об этом не забыла. Пока!
Он не стал ждать ее ответа, выключил телефон и побрел на кухню. Набрал чайник, потом там же, над кухонной мойкой, плеснул себе в лицо холодной водой. Помотал головой, прогоняя сонную тяжесть. В голове крутилось: «Вот так значит, да? Вот так…».
Мерзкое ощущение. Будто ввязался в уличную драку, защитил хлипкого ботана в очках, сам крепко получил по зубам, а через несколько дней случайно увидел, как ботан с тем хулиганом мирно беседуют и смеются. А у тебя при этом еще синяки не сошли.
Если бы он снимал фильм, в котором женщина из Украины после начала войны поехала работать в Москву, он бы легко объяснил актрисе, почему ее персонажа нужно понять и посочувствовать. Марина потеряла дом. Может конкретно ее квартира и не разрушена, но представь, как это – жить в городе, который непрерывно обстреливают. Остаться в Польше? Страна перегружена беженцами, найти работу сложно, про работу по специальности и речи нет. Жить в лагере для беженцев? Кошмар. Чтобы снимать жилье, надо нормально зарабатывать. Жить у сестры? Но та уже взяла к себе родителей. Ехать дальше в Европу, где, может, полегче с работой? Одна (про мужа что-то не слышно), без денег (какие там могут быть запасы у обычной гримерши?), без поддержки, ехать в другую страну, где всё чужое, где нужен язык и всё придется начинать не то, что с нуля – с минусов… И тут ей предлагают работу в Москве, где всё знакомо, где она проработала много лет, есть друзья и связи. Такой соблазн! Вот ты сможешь устоять в такой ситуации?
Сможешь устоять? – мысленно спросил Валентин воображаемую актрису. Спросил в тот момент, когда чистил зубы перед зеркалом и смотрел на собственное отражение. Себе в глаза. Ты бы смог, устоял бы?
Да мне никто и не предлагает, – усмехнулся он. Усмешка с зубной щеткой во рту получилась кривая, белая пена испачкала подбородок.
Ладно, выкинь из головы. Украинцы на заработках в России – это что, новость для тебя? Нет. И конечно, не все они после начала большой войны рванули домой. И беженцы с Украины, кстати, поехали не только в Европу, но и в противоположную сторону. Родня, корни, язык… Рыба ищет, где глубже, а человек слаб. Ты это прекрасно понимаешь. Просто, когда в разговоре упомянул Марину – действительно, выглядел наивным дураком.
Итак, что сегодня? Чем заняться? Как себя ни уговаривал, но после звонка Наты остался противный осадок. С таким настроением садиться за какие-то тексты бессмысленно. Может, в парк?
За эти месяцы Валентин вернулся к жизни собачника, от которой давно отвык. Теперь он вставал рано и выводил Марту на короткую утреннюю «туалетную» прогулку возле дома, вечером – на прогулку подольше. А в последнее время стал регулярно ездить с ней в большой «собачий» парк – с тех пор, как убедился, что собака слушается, и ее можно спокойно спускать с поводка.
Похоже, что раньше Марта действительно жила в частном доме, во дворе. По крайней мере, никаких команд она сначала не понимала. Ну, без «сидеть» и «лежать» мы как-то обойдемся, – решил Валентин, на выставки мы не собираемся. Но понимать «ко мне», «рядом» и «нельзя» псина должна обязательно. И, конечно, на английском. Если представить, что с хозяином вдруг что-то случится, и собака попадет в руки человека, который русского не знает… В общем, первое время после возвращения Валентин каждый день занимался с Мартой, учил ее главным командам. При этом почему-то к «stop!» часто автоматически добавлял «фу». Смеялся, трепал Марту за уши и говорил:
– Good girl! Хоро-о-ошая, хорошая! Будешь билингвом? А? Будешь?
…Да, погода сегодня классная, а настроение – наоборот. Значит, в парк. Там будешь бросать Марте резиновый бублик, потом с трудом отнимать его и бросать снова, и так – пока не устанешь, потому что она не устает, кажется, никогда. А потом можно спрятать окончательно заслюнявленную игрушку, устроиться в шезлонге и наблюдать, как Марта гоняет по площадке какую-нибудь собачью мелочь.
***
– Марта, стоп! Фу!
Валентин свистнул, и Марта, которая только что пыталась ухватить за ухо упитанного скотч-терьера, оставила собачонку в покое.
Стоявшая поблизости женщина повернулась к нему.
– Привет!? – спросила по-русски, с вопросительной интонацией и фарфоровой улыбкой.
– Привет, – отозвался он и тоже улыбнулся. – Да, говорю собаке «фу». Шпионом мне не быть.
– Недавно тут?
– Почти всю жизнь, но «фу» почему-то выскакивает, не могу отвыкнуть.
– Как вашу зовут? Марта? Сколько ей?
– Два или два с половиной. Точно не знаю, она из приюта.
– О-о-о! – женщина покачала головой и всем лицом выразила сочувствие и умиление. – Из приюта? Это замечательно. Дочка тоже в приют ездила, но она очень хотела именно скотч-терьера, а там не было.
…Во время первых прогулок с Мартой Валентин понял, что отвык от small talk. Раньше любил поболтать, легко включался в беседы в магазинах, поездках, на тех же прогулках с Джулей Второй и Третьей. В таких разговорах он вылавливал яркие словечки и фразы собеседников, фиксировал какие-то детали, которые потом вставлял в сценарии. Но с годами он как-то заскучал, потерял азарт, перестал прислушиваться и записывать, и в конце концов стал неопределенно хмыкать в ответ, когда кто-то пытался с ним заговорить. И вот теперь, когда в доме снова появились поводки и мячики, он заново привыкал к таким беседам. Пока собаки обнюхивают друг друга, их хозяева перебрасываются несколькими фразами. «Как его зовут? Он у вас просто красавец! Как хорошо, что сегодня нет тумана. И не говорите, не люблю выводить ее в такую погоду…».
Тем временем терьерчик стал слишком активно задирать какого-то громадного пса, и женщина взяла собачку на поводок.
– Лола – не моя, это дочка себе завела. Она сейчас в отпуск уехала, а Лолу мне оставила. С ней трудно – она такая активная, не сидит на месте.
Валентин кивнул, а про себя улыбнулся: непонятно, о ком последняя фраза – о дочке или собачке. Тем временем большой пес удалился, женщина снова спустила терьера с поводка, потом повернулась к Валентину и протянула руку:
– Алла.
Она, пожалуй, его ровесница, а может, лет на пять-шесть старше, трудно сказать. Очень ухоженная. Красивая прическа, шелковый шарфик скрывает шею. Возраст выдают разве что сухие и узловатые холодные пальцы, которых он коснулся при рукопожатии, ну и морщинки вокруг губ. В шпионы, кстати, ее тоже не взяли бы. Алла была одета так, как одеваются женщины, которые когда-то с голодной страстью рассматривали «Неккерман» и «Бурду». Такие никогда не пожертвуют красотой ради удобства, и даже на прогулку с собакой надевают хорошие брюки и туфли. Никаких кроксов и спортивных костюмов, пусть и супермодных.
Алла оказалась болтливой. За несколько минут она рассказала о карьере дочери, о капризах Лолы, и призналась, что Лола ей немного мешает: отрывает Аллу от нового хобби – акварели.
– Никогда не думала, что начну рисовать. Раньше не было возможности учиться, а сейчас столько курсов! Это лучший релакс! Я всегда обожала живопись, ходила в музеи. Мы и здесь с мужем на все выставки ходим. Вы не ходите? Жаль. Это прекрасно. Больше всего люблю, когда европейских мастеров привозят. Конечно, очень скучаю по Третьяковке…
– Вы из Москвы?
– Да. Мы еще в девяносто втором уехали. Вы же понимаете, что тогда творилось. Ужас. А у нас дочка маленькая. Тогда не до музеев было. За чаем в очередях давились, за мылом. Теперь там, конечно, всё иначе. Пару лет назад в Третьяковке была большая выставка Серова, так очереди были!.. Жуткие просто. Я видела в новостях – люди сутками стояли!
Валентин усмехнулся:
– Скучаете по очередям?
– Нет, конечно, – засмеялась Алла. – Но ради Серова я тоже постояла бы.
– На морозе?
– Вот, представьте, да! Я зиму люблю, и снег.
– Так может, вернетесь? – прищурился Валентин. – С мылом там теперь проблем нет, очереди только за большим искусством. А что? Почему нет? Третьяковка – на месте, снега – хоть отбавляй.
– Вот вы смеетесь, – вздохнула Алла, – а я с удовольствием вернулась бы. Но здесь дочка, внук. Ну что я там буду, без них?.. Давно хочу хотя бы на месяц в Москву съездить, но муж теперь категорически против.
«Теперь»… Валентин сделал вид, что не заметил этого слова и не понимает, о чем речь:
– Против? Почему?
– Ну как?.. Вы же понимаете…
Мы как собаки на этой площадке, – подумал Валентин, – осторожно обнюхиваем друг друга. Алла не может понять, на какой я стороне. Не хочет портить милую болтовню и касаться болезненной темы, и теперь ждет от меня деликатного «да-да, конечно». Не-е-т, мадам, вам придется озвучить свое мнение! – и он сделал непонимающее лицо.
– Ну, – мялась Алла, – он считает, что сейчас туда ехать не нужно. Пока эта… операция…
– Слушайте, ну какая операция? Это война, – сказал Валентин. Хватит, хватит деликатно обнюхиваться, пора показать зубы. – Мы-то с вами не в Москве, нас за слово «война» не посадят.
– Да, война, – вздохнула женщина. – Это так ужасно.
Всё понятно. Милая ухоженная Алла с задатками бойца сумо. Таких, как она, не вытолкнешь за площадку, очерченную фразами: «Война это ужасно», «Пусть наступит мир». Они упираются, они выскользнут из рук, вывернутся, но ни за что не осудят Москву и не поддержат Киев. Таких много. И среди крупных политиков тоже, и даже среди президентов, что уж говорить об этой бывшей москвичке.
Они молчали. Выйти из неловкой паузы Алле помогла собака – Лола подбежала, стала тявкать, Алла пристегнула поводок к шлейке, сказала Валентину:
– Кормить пора. Мы пойдем. Ну, всего доброго!
– Всего доброго, – ответил Валентин, но, когда женщина отошла на несколько шагов, вдруг догнал ее: – Алла! Одну минутку!
Она остановилась.
– Вот вы сказали – тогда в Москве были очереди за мылом и за чаем.
– Да вообще за всем были очереди.
– Но вы сказали именно мыло и чай. Почему?
– Да как-то запомнилось. Однажды за чаем стояла, возле метро на лотках продавали. Индийский чай, большие коробки, красивые, с девушкой в красном сари. Я взяла себе и маме. Давали только по две коробки в одни руки. И мыло, кстати, в магазинах тогда появилось тоже индийское. Но его брали плохо. Сандаловое. Пахло просто ужасно! А вот за любым другим мылом тоже очереди были. А почему вы спрашиваете?
– Да так… Интересно стало. Мы раньше уехали. Тогда с мылом как-то проблем не было.
– Очереди и раньше были, это понятно. В Москву все ехали отовариваться.
– Мы не в Москве жили.
– А где?
– В Киеве.
– А-а-а… – растерянно протянула Алла.
Лола снова потянула хозяйку в сторону, и Валентин улыбнулся:
– Кое-кто проголодался. Извините, что задержал. До свидания.
Он смотрел Алле вслед, и ему казалось, что она ускоряет шаг, старается побыстрее уйти. Побыстрее и подальше – от его странных вопросов и слова «Киев». К своим акварелям и к ностальгии по Третьяковке.
