ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

«Человечество, утомлённое безыдейным насилием, потребует идеологии для убийства». Это было предвосхищение тоталитарных доктрин XX века, где убийство становилось частью идеологического долга: фашизм в Германии, борьба с врагами народа при сталинизме.

Лазарь Фрейдгейм

ЭРЕНБУРГ — ГЛАШАТАЙ БУДУЩЕГО

Жизнь Ильи Эренбурга многогранна. Охватить даже главные события жизни человека, более полувека общавшегося с элитой мировой культуры, выходит далеко за пределы одной статьи. Есть наиболее частые аспекты, неотделимые от имени писателя и общественного деятеля. Им посвящены искусствоведческие статьи и воспоминания людей его круга, о них упомянуто в Википедии,

Образ Эренбурга, когда мы видим в нём писателя или общественного деятеля, связывается преимущественно с отражением богатого событиями времени, общения с самыми известными людьми целой эпохи. В этом тексте я хочу привлечь внимание к мыслям, которые на основе проникновения в прошлое и настоящее, позволили Эренбургу постичь некоторые события будущего. В памяти всплыла фраза из «Люди, годы, жизнь», что писатель «всё время пытался разглядеть будущее».

Метроном прозы писателя чётко отсчитывает течение времени, пульс жизни мира. Метроном звучит по-разному, но его ритм задаёт предопределённость и суровость надвигающихся событий.

В литературе фигурирует немало имён великих предсказателей, оставивших прогнозы, которые следующие поколения трактуют как точные предсказания. При этом используются очень обобщённые утверждения, не обозначенные предсказателем. Они позволяют приблизить некоторую неконкретную мысль к другому времени, к определённому государству.

Когда мы говорим о предсказаниях, особенно необходима точность цитирования прогноза — желательно, до побуквенной точности, т.е. цитат, стоящих в кавычках. Всем хорошо известны почти ежегодные ссылки на катрены Нострадамуса, предсказывающие те или иные события. Ни в одном катрене нет точного названия события и определение места, где, возможно, случатся похожие на предсказание названные события. Рождается некоторая свобода восприятия описанных событий и желание увидеть прогноз реализовавшимся. Особенно ясно это проявляется во всё новых толкованиях катренов Нострадамуса. А читающий толкование должен поверить в его точность.

В литературе зачастую сообщается о точном предсказании после совершения события. При этом никакой фиксации самого предсказания до его свершения не было. Можно вспомнить целый ряд поражающих точностью предсказаний Вольфа Мессинга — об окончании войны 9 мая 1945 года, о крушении самолёта с командой хоккеистов, о дате собственной смерти. Ни один из этих прогнозов не был известен или достоверно зафиксирован до их свершения. Всё это ставит под сомнение факты таких предсказаний.

Однако история знает и точные предсказания однозначно описанных событий, относящихся, например, к техническим открытиям. С детства мы зачитывались книгами Жюля Верна, фантастическим романом А. Н. Толстого «Гиперболоид инженера Гарина».

Когда мы говорим о пророчествах, в сознании возникают предсказания крупных мировых трагедий — наводнений, землетрясений, разрушительных ураганов. Или значимых открытий и выдающихся созданий: телевидения, космических ракет, смартфонов.

Мне представляется, что некоторые обстоятельства, описанные Эренбургом, определённо можно трактовать как предсказания. Я хочу попытаться остановиться на Эренбурге как глашатае будущего, непризнанном провидце. Таких высказываний за всю его творческую жизнь было немного, но на них трудно не обратить внимания, хотя, как ни странно, они малоизвестны.

Если внимательно отнестись к высказываниям писателя о будущем, то выделяются прогнозы мрачных событий в текстах молодого Эренбурга. Это картины уничтожения евреев, уничтожения Европы, ожидания мощного вооружения для бомбёжек Японии.

Вряд ли Эренбург сознавал себя политическим деятелем. Он жил в среде высоких интеллектуалов, людей, к словам которых прислушивались во всём мире. Но именно эти люди творили не политический театр секунды, а закладывали основы политических основ времени — эпохи, веков. При этом он не жил в доме из слоновой кости, отгороженном от реального мира. Сиюминутность в каждую важную минуту ему не была чужда.

Предсказания Эренбурга

В понятие «предсказание» часто включают заключения об ожидаемых событиях ясновидящих или ожидания, получаемые методами нумерологии, астрологии, хиромантии. Не чуждо предсказаниям гадание на картах таро. Предсказания, сделанные в книгах Эренбурга, несмотря на некоторую таинственность его плутовских романов, основаны на серьёзном анализе. Я хочу остановиться на нескольких, как мне представляется, предположениях-прогнозах Эренбурга, содержащихся в двух его романах, особняком стоящих в литературе первой четверти XX века, — «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» и «Трест Д.Е. История гибели Европы».

Прогнозы, сделанные Эренбургом в начале 20-х годов XX века, в своём большинстве оказались через несколько десятилетий явью. Совпадения? Догадки? Подсказали карты таро? Использование таинственных каналов информации? После войны на одном из интервью японские журналисты настойчиво пытались выяснить у Эренбурга: откуда он в начале 20-х годов получил информацию об атомных бомбардировках Хиросимы и Нагасаки, приведших в итоге к завершению Второй мировой войны.

Трудно представить случайностью столь близкие совпадения описанных событий и последовавшей реальности. Вероятно, безнадёжно искать божественное провидение. По-моему, если не обоснование, то, по меньшей мере, весомый фактор, это высокий интеллект и удивительный круг общения молодого писателя. Именно поэтому я счёл важным дать рисунок тёплого бытового общения: на рисунке Ривера, Модильяни и Эренбург.

Эренбурга отличала близость с целой плеядой выдающихся деятелей культуры Европы и Америки. Среди его круга общения — знаменитые современники: Эльза Триоле, Натан Альтман, Борис Пастернак, Антонио Мачадо… В числе дарителей своих работ неоднократно были Пикассо и Модильяни.

Русскую прозу 20-х годов ХХ века трудно представить без эренбургских «Необычайных похождений Хулио Хуренито». Многолетняя популярность отличала «Падение Парижа», «Бурю», «Люди, годы, жизнь». Вместе с В. С. Гроссманом Эренбург создал знаменитую «Чёрную книгу» о Холокосте на территории СССР. Современники следили за журналистскими публикациями Эренбурга из республиканской Испании, из поверженного Парижа, с фронтов Отечественной войны. Гитлер лично распорядился поймать и повесить Эренбурга как своего врага.

Утопии и антиутопии с давних пор распространённые формы литературного творчества. При этом зачастую в такого рода произведениях на первое место выходят не литературные достоинства, а точность проявления в обществе тех или иных событий, описанных в утопии. С середины XX века у всех на слуху антиутопия Джорджа Оруэлла «1984». Романы-антиутопии Ильи Эренбурга вспоминают не часто, хотя «Хулио Хуренито» признано значимым произведением литературы 20-х годов прошлого века.

У Эренбурга в текстах антиутопий нет авторских доводов против ужасных прогнозов уничтожения людей и городов. На сомнения возможны ли такие ужасы, следуют доводы и примеры из истории и утверждение, что через несколько лет это не будет вызывать сомнений.

В этой подаче ужасных прогнозов как естественных событий есть элемент дополнительного шока. Где же достойная отповедь, сопротивление? На страницах романов нет этого выбора между чёрным и белым. Позицию выбирает читатель…

Эта противоречивость символически показана и в созданном для статьи разделителе с нападающим чёрным вороном и белым голубем около раскрытой книги…

Необычайные похождения Хулио Хуренито — магия предвидения

В 1921 г. Эренбург издаёт роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников». Произведение необычное, очень ярко отразившее специфику тех лет — новых веяний во всех искусствах. Здесь нам важны не литературные особенности произведения, а политические предсказанные коллизии. Дар Эренбурга заключался не в мистической прозорливости, а в способности тонко слышать ритм времени. Он видел, как из культурных и политических симптомов настоящего вырастают ужасы будущего. Он описывал это с почти документальной точностью. Эренбург нарисовал портрет времени, которое ещё не наступило.

Это было великое предсказание и вместе с тем поразительное общественное пренебрежение им. Возможно, потому, что он дал глобальную картину уничтожения евреев. Представить такую степень уничтожения людей по генетическому признаку человек ещё не мог. Да, Гитлер преобразовал мышление общества, сделав жизненными ранее не представимые масштабы человеконенавистничества. Он безжалостно реализовал высокотехнологическое усовершенствование методов уничтожения людей…

Во всех существенных прогнозах Илья Эренбург выступает не как пифия, не как гадалка, вещающая миру о предстоящих свершениях. Это писатель, герои которого в своих образах называют события будущего. В этом особая сила вовлечения читателя: хочешь — услышь, хочешь — пропусти мимо ушей. Не отвергнуть это с ненавистью невозможно. Но это уже самостоятельное решение читателя.

Писатель от первого лица или от лица главного героя повествует о событиях будущего, открывает «дверь, ведущую в великое неминуемое завтра». По-существу это важные прогнозы, которые в реальной истории оказались действительностью. «Великое завтра» хочется представить как мир солнца. Но всё совсем не радужно. Все предвидения романа говорят о человеческой жестокости, антигуманности. «Оскорбляй святыни, преступай заповеди, смейся, громче смейся, когда смеяться нельзя, смехом, мукой, расчищай место для него, грядущего…» В этом романе Эренбургу удалось предчувствовать, каким будет наступивший век.

В главе «Апология разрушения» Хуренито говорит: «Я хочу мира без великих слов, потому что великие слова питаются кровью». Хуренито видел, что за «вечными ценностями» человечество прячет свои страшные инстинкты. Эта мысль почти пророчески угадывает, чем обернётся культ мнимых идеалов в нацистской Германии и СССР.

«Человечество, утомлённое безыдейным насилием, потребует идеологии для убийства». Это было предвосхищение тоталитарных доктрин XX века, где убийство становилось частью идеологического долга: фашизм в Германии, борьба с врагами народа при сталинизме.

Пророческие картины, встречающиеся в произведениях Эренбурга, мрачны и жестоки. Он обговаривает ужасные события устами своих героев. Это Учитель — Хулио Хуренито в романе «Хулио Хуренито», это Энс Боот в «Тресте Д.Е. История гибели Европы».

В нашем небольшом историческом экскурсе по провидческим описаниям Ильи Эренбурга попытаемся быть точными и рассматривать только однозначно описанные события, соответствующие свершимся впоследствии — безошибочно предсказанные события.

Жизнь — при всём внешнем благополучии — давалась нелегко. Перед самой смертью он написал:

Пора признать — хоть вой, хоть плачь я.
Но прожил жизнь я по-собачьи…
Таскал не доски, только в доску
Свою дурацкую поноску,
Не за награду — за побои
Стерег закрытые покои.

Я не замахиваюсь на эпическое полотно. Это только несколько заметок о провиденье интеллигентного человека, умевшего критически смотреть на окружающий мир и трезво делать выводы из увиденного.

Фашизм и Холокост

Думается, что основой жестокого прогноза являются ужасные исторические примеры. В «Хулио Хуренито», возможно, с оттенком юмора смертника главный герой (Хулио Хуренито — Учитель) приводит обоснование жестоких расправ с евреями. «Видишь ли, болезни человечества не детская корь… Когда в Египте Нил бастовал и начиналась засуха, мудрецы вспоминали о существовании евреев, приглашали их, резали и кропили землю свеженькой еврейской кровью. Конечно, это не могло заменить ни дождя, ни разлившегося Нила, но все же это давало некоторое удовлетворение… В Испании, когда начинались болезни — чума или насморк, — святые отцы вспоминали о «врагах Христа и человечества» и, обливаясь слезами, впрочем, не столь обильными, чтобы погасить костры, сжигали несколько тысяч евреев. «Да минует нас мор!»

В «Хулио Хуренито» мы слышим зловещие отголоски фашистской риторики. Как об обычных событиях говорится об актах уничтожения евреев. Ещё не появилась гитлеровская «Mein Kampf», ещё не сформировались методы «окончательного решения еврейского вопроса» (Endlösung der Judenfrage)», а Эренбург с поразительной чёткостью предсказал то, что

казалось невозможным в цивилизованном XX веке, — ужас Холокоста. Главный герой романа пишет, что в недалеком будущем состоятся сеансы уничтожения иудейского племени в Будапеште, Киеве, Яффе, Алжире и во многих иных местах. В программу войдут, кроме излюбленных традиционных погромов, также реставрирование в духе эпохи: сожжение иудеев, закапывание их живьем в землю, опрыскивание полей иудейской кровью и новые приемы, как то: ― эвакуация, ― очистка от подозрительных элементов и пр., и пр.

— Это немыслимо! Двадцатый век, и такая гнусность! — не сдержавшись, возражает ученик Хулио Хуренита.

— Очень скоро, может через два года, может через пять лет, ты убедишься в обратном. Двадцатый век окажется очень веселым и легкомысленным веком, безо всяких моральных предрассудков…» — безапелляционно отвечает ему Учитель.

Написано за два десятилетия до Холокоста — и уже звучит, как документ из архива нацистской машины смерти. Эренбург говорит не о чувстве, а о факте. География (Будапешт, Киев, Яффа, Алжир), методы (эвакуация, очистка от подозрительных элементов), даже извращённая риторика массового убийства — всё на месте. Это не общая тревога. Это — узнанное будущее. Я бы сказал, в масть — «окончательное решение еврейского вопроса». Отмечу, что когда я пишу «всё на месте» мне видится порядок насилия, а не какое либо определённое место, территория страны. События через два десятилетия охватили почти всю Европу, распространились на гигантские территории СССР с многомиллионными гулагами. Эта система широко использовалась в стране для содержания и принудительного труда политических заключенных и других лиц, которых власти признавали «социально опасными». Пример уничтожения евреев показывал путь решения других массовых проблем с населением.

Издевательством над понятиями культуры и интеллигентности звучат другие слова:

«Через 20 лет человечество будет уже более стройно умирать, более методично убивать. Смерть облагородится. Мы введём в школьную программу эстетическое чувство к смерти врага».

Этакая новая эстетика смерти, разложенная по полочкам. Здесь, слава Б-гу, не случилось побуквенное совпадение. Но в результате войны Холокост уничтожил 6 млн евреев, потери только Советского Союза составили 27 млн человек…

Здесь возникает у меня страшный перевёртыш. Я добавляю к этим строкам «Хулио Хуренито», написанным в 1920 году, строки Эренбурга 1942 года. Это, пожалуй, самая резкая реплика, ставшая предметом дискуссий уже после войны. Она показывает, насколько глубоко ранена была душа автора, призывавшего в юности к иронии — и в зрелости к мстительному возмездию.

«Мы поняли: немцы не люди. Отныне слово «немец» для нас самое страшное проклятье. Отныне слово «немец» разряжает ружье. Не будем говорить. Не будем возмущаться. Будем убивать. Если ты не убил за день хотя бы одного немца, твой день пропал… Убей немца! — это кричит родная земля. Не промахнись. Не пропусти. Убей!» «Красная звезда», 24 июля 1942 г (№173 [5236])

Звучит точное смысловое продолжения жестокого предсказания об эстетическом чувстве к смерти врага. Здесь в сопоставлении не сатира Джорджа Оруэлла из «Скотного двора» или «1984», а документальные строки и реальные призывы — не из модернистского романа, а из военной газеты. К тому же призывы — не оставшиеся втуне, практически незамеченными, а получившие признание и распространение на годы — до последних дней ВОВ.

В этом отношении прогноз немного превысил черноту Холокоста — при гласности принципа решения еврейского вопроса, варварство форм уничтожения не разглашалось. Часть населения не знала, а часть отворачивала лица в другую сторону, как бы ни замечая.

В какой-то момент картина уничтожения евреев кажется текстом Сновидца, которому дикая простота сна кажется реальностью. Но дальнейшие сопоставления возвращают к реальности будущего.

Акт жестокого уничтожения евреев возникает в тексте не как прогноз, а как сообщение об обычном событии, доступном для стороннего наблюдателя. Этакий бесплатный билет на театральную трагедию с истязанием живых людей, отличающихся от других малой малостью — они евреи.

Такое событие, невозможно в цивилизованном мире — возникают недоуменные сомнения. Следует пояснение, что ничего необычного. А если сегодня возникает удивление, то через год-другой или через 5 лет всё станет привычным.

Многовековая история проживания евреев в среде многих других народов из раза в раз без видимых причин вызывала антагонизм основных народов. Часто в таких случаях меньшинство по тем или иным причинам оказывается беззащитным. Для русского уха издавна привычна пропись: слабых бьют. Бьют и уничтожают… Эти примеры герой Эренбурга перечисляет в обоснование грозного ожидания уничтожения евреев. По словам Хуренито уничтожение евреев стало обыденным, обычным фактом времени. Он пишет текст объявления, приглашающего желающих бесплатно посмотреть на это.

Отметим, что в своих очень мрачных прогнозах писатель воздерживается от осуждающих оценок прогнозируемых событий. Он как бы констатирует факты. Смотрит на всё отчасти со стороны, как объективный наблюдатель.

«Вам не нравится этот век (в печатном тексте — «двадцать первый век»)? Что же — согласен, он не слишком привлекателен, но во всяком случае лучше девятнадцатого, ибо груб, деловит, не ханжит и между двумя очередными свинствами не декламирует Шелли или Верлена», — как бы заглядывая вперёд, отмечает Хулио Хуренито.

В «Необычайных похождениях Хулио Хуренито» Эренбург с поразительной дерзостью и провидческим даром очертил многие годы до его свершений. Там вкраплены и горечь гибели, и предвосхищение чудовищных масштабов насилия, и ирония по отношению к «великим идеям», Заметим, сам писатель чувствует необычность написанного им романа: «Над книгой этой умные будут смеяться, глупые негодовать. Впрочем, и те, и другие мало что поймут». Не касаясь этичности фразы, отметим, что роман был включён в список ста лучших романов XX века по версии редакции «Независимой газеты».

Жизнь через десятилетия жестоко подтвердила точность прогноза уничтожения евреев в масштабе концлагерей смерти, Бабьего Яра или ни кому неизвестных мест расправ. Сам Эренбург в одном из военных очерков описал подобное.

«В местечке Горы жило много евреев: рабочие лесозавода, ремесленники, колхозники… Пришли немцы. Они согнали людей, заставили их раздеться и лечь в яму, а затем их расстреляли. Некоторых закопали живыми».

Только в концлагере Аушвиц летом 1944 года уничтожалось по 10.000 евреев в сутки; за 40 дней убили более 400.000 человек.

В строках шутовского романа, в его необычном языке слышен набатный перезвон с игривым комедийным проигрышем. Итог: ужас становится как бы обыденностью, предметом неторопливого рассказа героев. Тихое слово писателя оказывается громче набатного звона. В нём осознание исторического пути. Зачастую — в ад. Дьявол тешит свою вольготность… Бог молчит.

Уничтожение народов

Прогноз варварства не останавливается на уничтожении евреев. Для всеядной бесчеловечности нет ограничений — дай им только власть, они найдут повод для варварства. Это звучит и в «Хулио Хуренито» и в «Тресте Д.Е.»

Масштабы чёрного ворона — главного героя «Треста Д.Е,» Енс Боот бегло упоминает планируемый масштаб уничтожения:

«Триста миллионов, читая в последний раз ― Отче наш, поблагодарят нас. А потом… Потом мы откроем Европу! Заселим ее колонистами, хотя бы из той же Африки, и начнем выводить новые полезные породы людей».

(Может, от этого пассажа Маяковскому пришла идея Америку закрыть, слегка почистить, а потом опять открыть…)

После выхода романа об уничтожении Европы Эренбурга обвиняли в необъективном отношении к немцам. Он ответил, что для него все народы одинаковы. Беседуя в 1966 году в Москве с Генрихом Беллем, он сам заговорил на эту тему:

«Меня обвиняют, что я не люблю немцев. Это неправда. Я люблю все народы. Но я не скрываю, когда вижу у них недостатки. У немцев есть национальная особенность — всё доводить до экстремальных крайностей, и добро и зло. Гитлер — это крайнее зло».

Воз­можно, в ка­кой-то мо­мент гит­ле­ров­ская по­лити­ка вы­деле­ния арий­ской на­ции сыг­ра­ла про­воци­ру­ющую роль. Риббентроп о русском народе писал: «Русский человек туп, жесток и кровожаден. Он не понимает радости жизни. Ему неизвестны понятья прогресса, красоты и семьи». Вспо­мина­ет­ся те­зис, выс­ка­зан­ный Иль­ёй Эрен­бургом. Он пи­сал, что нем­цы кри­чали, что они вы­ше всех. В от­вет каж­дый на­род стал пре­воз­но­сить се­бя, это ес­тес­твен­но — за­кон са­моза­щиты. Но от­сю­да не­дале­ко до на­ци­она­лиз­ма, до ту­пос­ти, до сле­поты.

В сборнике рассказов «Тринадцать трубок» (1923) эта же тема неоправданного злобного противостояния доводится до вполне реальной, но абсурдной картины:

«Враги лежали рядом, не желая убивать, но твердо зная, что убить необходимо, На ничьей земле не было ни свободы, ни угля — только труха. А потом они «снова затихли, снова мирно лежали рядом, только без трубки, мертвые, на мертвой и ничьей земле».

Сегодня видится брошенный острый камень в агрессора на пространствах Украины — за безумность идеи покорения соседней страны. Мне слышится голос чёрта, связавшегося с младенцем. Я как бы вслушиваюсь в перебранку солдат: звучит полоса «запикивания» — солдаты говорят на одном языке. Это люди, готовые курить одну трубку, затягиваться одной сигаретой… Лежат бездыханно на полях сражений. Российская делегация на двухсторонних переговорах вместо мира вносит предложение приостановить перестрелку, чтобы собрать трупы. Чёрт-ворон не побеждает…

Провидец — уничтожение городов

Тематически прогнозы уничтожения городов чётко описываются в «Хулио Хуренито», а в «Тресте Д.Е.» эта проблема даже вошла в название: «Трест Д.Е. История гибели Европы». В ней главный герой Енс Боот детально описывает руины на месте разрушенного города.

Под свою теорию необходимости уничтожения Европы главный герой «Треста» подводит базу: «Европа утопает в пороках, лени и смутах. Если мы обратим её в пустыню, это будет актом высокого человеколюбия».

В романе-антиутопии «Трест Д.Е. История гибели Европы» (Берлин, 1923) главный герой Енс Боот возненавидел Европу. Он разработал план превращения её в пустыню к 1940 году и осуществил своё предприятие. Обратим внимание, что в первом издании на обложке буквы Д и Е напечатаны в латинской транскрипции: D.E. — это от «Destruction of Europe» — уничтожение Европы.

Точность антиутопии поразительная — Вторая мировая война началась в 1939 — точно в предсказанный срок. В «Тресте Д.Е.» уничтожение Европы помечено 1940 годом.

Глубокая продуманность стоит за задачей уничтожения городов и земель. «Нам придётся вскоре, по стратегическим соображениям, очистить довольно изрядный кусок Пикардии; возможно, что мы туда не вернёмся, и уже очевидно, что мы её не присоединим. Поэтому я подготовляю правильное уничтожение этой области. Очень кропотливое занятие. Надо изучить все промыслы: в Аме мыльный завод — взорвать; Шони славится грушами — срубить деревья; возле Сен-Кентэнэ прекрасные молочные хозяйства — скот перевести к нам и так далее. Мы оставим голую землю. Если можно было бы проделать такое вплоть до Марселя и Пиренеев, я был бы счастлив…» — это из «Хулио Хуренито».

Тема немецкой опасности для Европы была обозначена в «Хулио Хуренито». Учитель отмечает:

«Смотрите, везде люди просто живут для тихого благополучия, для невинной радости, живут, говорят, что любят, болеют и мучаются, потом умирают. Здесь же люди, стиснув зубы, с утра до ночи, одержимые единой волей и в школах, и на военных плацах, и в этих ― биргалле, куют великие цепи себе и другим… Убить для блага человечества одного умалишенного старика или десять миллионов — различие лишь арифметическое. А убить необходимо, не то все будут продолжать глупую, бессмысленную жизнь. Вместо убитых вырастут другие».

Атомная бомба для Японии

Прогноз уничтожения городов, применение особых бомб — всё это не казалось в тот момент слишком страшным («Мало ли, что можно в книжке намолоть!») — до назначенного историей срока было ещё далеко. Возникает страшная поэтика малой бомбы с невероятной разрушительной силой. Так сказать — «Один грамм — один город». Это не образ бриллиантовой миниатюры, воплощающий ценную градообразующую идею. Это прогноз одной бомбы, которая может уничтожить целый город.

Вспомним время прогноза: 1921 год. До взрыва первых атомных бомб над городами Хиросима и Нагасаки ещё почти четверть века. До опытного взрыва водородной бомбы — три десятилетия. Взрыв первой водородной бомбы на полигоне состоялся только в 1952 году. Автором её был американский физик Ричард Гарвин, скончавшийся совсем недавно в почти столетнем возрасте.

В «Хулио Хуренито» мы читаем едкую иронию о будущих возможностях уничтожения стран. «Когда я узнал, что в одну бочку можно влить всю смерть Европы, я понял: прогресс прекрасен». Тема специального оружия возникает в романе раз за разом.

Нокаутирующе звучит для 1920-х годов рассуждение автора о главном герое, который высказывается об ещё неизвестном оружии:

«Учитель возлагал все свои надежды на известные эффекты лучей и на радий. … Однажды Учитель вышел ко мне весёлый и оживленный; несмотря на все затруднения, он нашел средство, которое значительно облегчит и ускорит дело уничтожения человечества. …Когда год спустя Учитель захотел наконец их использовать, мистер Куль (ещё один ученик Хуренито) начал всячески оттягивать дело, уверяя, что отвёз аппараты в Америку. …Как-то мистер Куль признался, что немцев можно добить французскими штыками, а фокусы Хуренито лучше оставить впрок для японцев».

Ирония ли в таких оценках, сарказм… Да чёрт побрал, что бы это ни было, но это пророчество, реализовавшееся на периоде жизни одного поколения. (Всплыла картина грошовых дронов, подрывающих на аэродромах многомиллионные межконтинентальные самолёты…)

Эренбург в «Хулио Хуренито» пояснял:

«Он (Учитель) объяснил мне (первому ученику Илье Эренбургу) основы сделанного открытия, но по моей природной тупости к физике и математике, я ничего не усвоил, кроме того, что с помощью каких-то световых волн можно в течение часа на стоверстном фронте убить не менее пятидесяти тысяч человек».

Уничтожить людей он считал за благо потому, что они были носителями старых принципов.

Печи концлагерей, взрывы атомных бомб — мрачное предвидение и их заштатное как бы обозначение в потоке жизни. Трудно представить тяжесть переживаний в момент такого провидения. Иосиф Бродский в Нобелевской лекции говорил:

«Это поколение — поколение, родившееся именно тогда, когда крематории Аушвица работали на полную мощность, когда Сталин пребывал в зените богоподобной, абсолютной, самой природой, казалось, санкционированной власти, явилось в мир, судя по всему, чтобы продолжить то, что теоретически должно было прерваться в этих крематориях и в безымянных общих могилах сталинского архипелага».

В сердце и в днях моих

В некоторой степени я относился к анализу прогнозов, сделанных Ильёй Григорьевичем Эренбургом, как к заметкам о собственной жизни. Прошло много лет, но эти события в житейском исполнении встают в памяти как новости, помногу раз в день звучащие из чёрного рупора радио. «Последние известия» — жизнь замирала — это важно. (Я целый ряд лет задавал вопрос: «Почему «Последние» — ведь через час будут другие?»)

Для меня в восприятии Эренбурга есть что-то очень привычное с детских лет. Я читаю строки как обращение тет-а-тет, наедине в личном общении. В новогоднем выпуске газеты «Правда» на последней странице из года в год публиковался подвал — статья Эренбурга об итогах года. Я ждал этого выпуска как большого личного события. Это было каждый год, соответственно мне было 10 лет, потом 11, 12 и далее без остановок до смерти Сталина. Для меня он был голосом незнакомого мира. Моё отношение к Эренбургу взрослело вместе с годами…

Не было выбора, что слушать, что смотреть. Одна программа радио, одна, как под копирку, все газеты. Никаких радиоприёмников (были конфискованы), никаких интернетов — ох, как далеко ещё было до этого. Эвакуация, отец мобилизован, всё на «прожиточном минимуме» — не образно, а очень конкретно — чтобы выжить.

Я воспринимаю строки Эренбурга об уничтожении евреев как счастливый человек, выживший в этой адской круговерти. В принципе же я «антиеврей» по структуре. Я не исповедую иудаизм, не обрезан, не говорю ни на иврите, ни на идише. Но советская власть своими антисемитскими поползновениями научили любить и ценить свою генетическую связь с еврейством.

В известном мне моём генеалогическом древе 17 (!) предшествующих поколений. Люблю еврейские песни, успел посмотреть спектакли ГОСЕТ — еврейского театра в Москве, посещал концерты еврейской песни, не часто появлявшиеся на московской эстраде. Жена — еврейка, все наиболее близкие друзья и приятели — евреи. А как иначе: по болезненным ситуациям, к которым, естественно, относятся антисемитские ограничения, проблемы должны быть общими и по угрозе, и по оценкам. Особое отношение к фашизму и к Холокосту. Да и к Израилю — вне зависимости вся ли соль в одной солонке или нет…

Осанна Эренбургу

Мировая история подтвердила прогнозы писателя Эренбурга. Через десятилетие она ответила громким рыком фашизма в европейской Германии. Из казавшихся бредом варварских построений об уничтожении народов гитлеризм ответил чётко поставленной задачей «окончательного решения еврейского вопроса». Холокост получил теоретическое обоснование, и его дикость, его бесчеловечность повторяла до мелких шагов прогноз «Хулио Хуренито». Основные мрачные прогнозы Эренбурга, которые мы вспомнили, осуществились через 2-3 десятилетия.

Конечно, поражают описания происходящего за десятилетия до событий даже не в науке и технике, а в общественных формациях. К концу сталинского периода страна была измождена десятилетиями бытовых трудностей, запугана многолетьем арестов и угроз, объединённой, разве что, памятью о светлом желании отстоять независимость страны в жестокой войне с гитлеровским фашизмом.

В советской действительности у Эренбурга проявился, пожалуй, единственный добрый символический прогноз обновления сталинизма: Оттепель. В однословном названии повести Эренбурга воплотилось название послесталинской эпохи: — Оттепель! Ёмкое, ставшее однозначным, определение, живёт уже три четверти века. Оно охватило жизнь большой страны. Облегчённый вздох после десятилетий непрерывной грозы и заморозков.

Давно прошло то время, давно этот мир покинул писатель, но это определение времени — живо! В моём представлении это выдающееся предсказание. К тому же ещё — что чрезвычайно редко в предсказаниях — предсказание улучшающего жизнь общества, не мифического, реального… (Здесь невольно в памяти всплыл хрущёвский лозунг: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме… Хотя были люди, которые на это надеялись.)

Строки Эренбурга-прогнозиста образовали печальный, даже мрачный обзор предсказанных мировых событий. Но этот период закончился миром, Обстановка в стране потеплела. При всей тяжести прогнозов проглянул и луч надежды. «Если на заре ты начнёшь стрелять из тысячи батарей в солнце, оно всё равно взойдет». Мир и оттепель!

И я пришла. Меня зовут Победа.

Я ждал её, как можно ждать любя,
Я знал её, как можно знать себя,
Я звал её в крови, в грязи, в печали.
И час настал — закончилась война.

Когда она пришла в наш город,
Мы растерялись. Столько ждать,
Ловить душою каждый шорох
И этих залпов не узнать.

У Ильи Эренбурга есть свое заметное место в памяти современников и след в российской литературе.

Можно поклониться его памяти и его могиле на Новодевичьем кладбище в Москве. На доме, где жил Илья Эренбург, обращает внимание оригинальная памятная доска. Мне представляется эта памятная доска как торцы сложенных в стопку книг — в них память о писателе.

Сегодня к весомой фигуре Эренбурга писателя и поэта я попытался сконцентрировать внимание на акцентах политика и предсказателя. Весомые акценты… Даже больше: представляется, что окуляры его волшебной камеры сумели увидеть реальные события на десятилетия раньше, чем они обрушились на наш хрупкий мир.

Вероятно, не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы представить разрушение городов от бомбёжек, но представить в миллионном исчислении уничтожение древнего народа совсем не очевидно. Ещё трудней представить пророческое видение никогда не существовавшего атомного оружия, да ещё его первое применение против Японии. Не смело, боясь нападок, произнесу — это гениальные проявления мыслительных способностей, этакий особый интеллект. Я пою осанну Илье Григорьевичу Эренбургу. Поклонялся с юных лет, глубоко уважаю и ценю и сегодня. Собственно поэтому въелся в не совсем распространённый аспект Эренбурга-провидца.

Хоть человечество не сделало спасительных шагов с учётом предсказаний писателя, мне стало жалко, что Илья Григорьевич после окончания Второй мировой войны не попытался предупредить нас о возможных опасностях: такой дар провидца вряд ли стирается годами.

Очень яркий прогноз-пожелание в адрес И.Г. Эренбурга сделал Дмитрий Быков:

«В конце XXI века он вполне может взять реванш, а его тексты, прочитанные наконец глубоко и внимательно, оттеснят прозу тех, кто слишком хорошо понимал, где правда, а где неправда. Эренбург — писатель того будущего, где чёткая форма и внутренняя борьба станут нормой. Наши дети до этого доживут».

Эренбург не забыт и не будет забыт историей…