ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Шестнадцать дней спустя, за месяц до официального окончания войны, в деревню вступили американцы. Бургомистр обязал жителей открыть все ворота, а на каждом доме повесить белые флаги, чтобы, по его словам, «с нами ничего плохого не случилось». И на каждом доме была вывешена белая простыня. Время флагов со свастикой прошло.

[Дебют] Фридрих Гротьян

ПРАВЕДНИЦА

История спасения еврейской девочки во времена нацизма

Перевод с немецкого Киры Немировской

Для Фрауке и Фредерике —
рассказ об их бабушке

НЕЛЕГКО ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ ТЕПЕРЬ…

Нелегко говорить об этом только теперь, после смерти Герды Дёринг. К тому же всё это было так давно. А в последние годы с Гердой и вовсе было трудно говорить о событиях прошлого. Иногда она хотела рассказать что-то, иногда вообще отказывалась, сегодня она говорила одно, завтра о том же самом — совсем другое. О чём-то она помнила до мельчайших подробностей, что-то словно отталкивала, отодвигала от себя, как будто ей было тяжело даже вспоминать об этом. Иногда безо всякого перехода Герда начинала говорить совершенно о других вещах, и тогда мне казалось, что она делает это намеренно, а потом отговаривается старческой забывчивостью.

Герда, конечно, заслужила место в Яд Вашем, на Аллее Праведников, потому что спасла жизнь еврейской девочки. Но ведь никто ей это и не предлагал, даже не спрашивал ни о чём таком! Да и сама Герда Дёринг вряд ли бы захотела.

Пару лет назад мне довелось посетить в Дюссельдорфе одну выставку. Называлась эта выставка «Rescuers of the Holocaust» — «Они рисковали своей жизнью». Располагалась она в подвале бывшего полицейского управления, в том самом, где во время Третьего Рейха пытали противников системы. Проходишь по двору, затем — несколько ступеней вниз, и через железную дверь попадаешь в подвал. На стенах подвала — большие цветные фотографии: старые люди в их обычной, будничной обстановке — жилая комната, кухня, какой-то цех. Так выглядят сегодня те, кто тогда, в то страшное время, рисковал своей жизнью.

На небольшом плакатике — пояснение: в то время Шанхай был единственным в мире местом, без ограничения принимавшим евреев. Почти все страны закрыли тогда свои границы. А с 1942 года евреи Германии и оккупированных стран могли выжить лишь тогда, когда прятались, скрывались, подобно подводным лодкам, затаившимся в морской глубине.

Люди, помогавшие евреям, подвергали и себя, и своих близких большой опасности. Кроме того, они сразу становились изгоями, считались чуть ли не уголовными преступниками, хотя с уголовным миром не имели ничего общего и были вполне добропорядочными людьми. А те, кого они укрывали, нуждались не только в одежде и обуви. Им были нужны фальшивые документы и продуктовые карточки, которые евреям не полагались. И если евреев обнаруживали, то немцам, которые их прятали, предъявлялось обвинение в государственном преступлении. Их обвиняли в утаивании продовольствия, в подделке документов, называли позором арийской расы.

На выставке моё внимание привлекла фотография одной бельгийской учительницы. Она забирала детей у родителей-евреев, давала им новые имена и укрывала их в монастыре вместе с бельгийскими детьми-сиротами.

С фотографии на меня спокойно, немного иронически смотрела сидящая в своей комнате пенсионерка лет семидесяти с небольшим. У неё был вид уверенного в себе человека.

Когда я думаю о Герде Дёринг, то вспоминаю прикованную к постели женщину восьмидесяти шести лет с расплывшимся, отёкшим от кортизона лицом. Говорила она с трудом, будто борясь с собственными голосовыми связками. А тогда, в те сороковые, она была красивой, очень красивой женщиной, высокой, стройной, светловолосой и голубоглазой, вполне соответствовавшей эталону арийской красоты. Бургомистр деревни, в которой жила Герда, тоже отдавал должное нордической женственности фрау Дёринг.

Герда Дёринг жила тогда в Нижней Саксонии, в небольшой деревне. Сара Герцберг и её мать жили в Берлине. Сара была совсем маленькой, когда мужчина, бывший её отцом, эмигрировал в Америку. Это было время, когда наци поощряли эмиграцию немецких евреев. В конце пятидесятых годов Герда связалась с этим человеком, чтобы разузнать о Саре. Он прислал ей тель-авивский адрес Сары, однако от дальнейших контактов отказался. К тому времени сарин отец был женат, его жена ничего не знала ни о его дочери, ни о его прежней любовной связи, и он боялся, что это повредит его браку.

«Я никогда не понимала, как можно сознательно отказаться от общения с собственной дочерью», — сказала Герда. — «Но в конце-то концов мне от этого человека был нужен только адрес Сары».

А мать Сары, что стало с ней? Я слышал от Герды две различные версии, которые до сих пор не могу согласовать между собой.

Однажды Герда спросила меня: «Вы слышали когда-нибудь о конторе Грюбера?» И не дожидаясь ответа, продолжила: «Эта контора заботилась о евреях, и прежде всего о евреях, принявших евангелическую веру. Там круглые сутки было полно людей из церкви исповедников. Мой отец тоже принадлежал к этой церкви. Да, так о чём же я хотела вам рассказать?»

«Вы хотели рассказать мне о сариной матери».

«Ах да. Однажды ночью, осенью 1942-го, в контору пришла молодая женщина. Она была страшно уставшей, просто без сил. И с ней был ребёнок, маленькая девочка. Малышка тоже едва на ногах держалась. Дежурившая сотрудница взяла девочку на руки, и та тотчас же уснула. Обе женщины сдвинули два кресла и уложили на них ребёнка. А потом эта молодая женщина спросила — можно ли оставить дочку здесь, потому что шансов спрятаться с маленьким ребёнком у неё нет никаких, а просить, чтобы в конторе помогли и ей тоже — было бы слишком. Одна она, быть может, найдёт какой-нибудь выход. Но с ребёнком… Ради всего святого, разрешите оставить дочку здесь, вы же многим помогли! Женщина погладила девочку по головке и ушла. На шее малышки висела на шнурке полотняная сумочка, в которой была записка с именем и датой её рождения, а также американским адресом её отца.

«А что же стало с матерью?»

«Я никогда больше о ней не слышала».

Нестыковка рассказа Герды состояла в том, что к 1942 году контору пастора Генриха Грюбера уже давно закрыли.

Вторая версия рассказа Герды Дёринг о появлении в её жизни Сары не имела ничего общего с предыдущей:

Берлинский приют для еврейских детей-сирот был расформирован. После этого началась ужасная неразбериха. Да к тому же ещё и бомбардировка была сильная. Тут в дело вмешались люди из церкви исповедников. Они выдали себя за сопровождающих и увели детей с собой. Сначала они разобрали детей по квартирам, достали бланки удостоверений личности и выправили детям документы с новыми именами, в которых те значились как пострадавшие от бомбардировок. А потом постепенно с помощью надёжных людей распределили детей по всей Германии, по большей части в домах священнослужителей. Вот так и появилась у Герды Сара, которую теперь звали Магдаленой.

«И когда же это произошло?»

«Кажется, в начале 1943-го. Сначала Сара жила в доме лесника в Тухелер Хайде, а потом попала ко мне».

Это было время, когда детей из больших городов с их ночными бомбардировками вывозили куда-нибудь в глубинку или к родственникам, если таковые имелись. И тогда появилась возможность пристраивать еврейских детей с их новыми именами. Правда, это не всегда было безопасно.

«У национал-социалистов в каждой деревне были свои люди», — сказала Герда, — «и сарино пребывание в моём доме было в конце концов обнаружено».

В НОЯБРЕ 1943-го…

23-го ноября 1943 года Герде из Берлина позвонил отец. Эту дату она запомнила. Ровно год назад её муж, солдат Шестой армии, попал в «сталинградский котёл». В нескольких словах отец сообщил Герде, что в конце недели собирается к ней приехать. Сообщение звучало как приказ. Во время первой мировой войны гердин отец служил полковым пастором и с тех пор привык разговаривать по — командирски. Герда спросила о причине столь внезапного визита, и отец объяснил, что ему хочется повидать внуков — ведь Георгу уже больше двух лет, а Доротею он видел последний раз в день её крестин. «Ну, до субботы…»

«Отец был немногословным», — рассказывала Герда. — «Чтобы потянуть время и ещё немного поговорить, я спросила, не сможет ли он, раз уж приедет, прочитать проповедь в деревенской церкви — их собственный пастор, господин Лаутенберг, слишком загружен — ведь он должен замещать пасторов в храмах трёх других деревень, а добирается он туда на своём стареньком велосипеде. Было бы прекрасно, если бы отец раз в месяц приезжал к ним в деревню, чтобы провести службу. Да и прихожане будут рады послушать настоящего проповедника».

Отец помедлил какое-то мгновение — наверное, в это время он думал о чём-то другом. Потом сказал: «Я охотно это сделаю. Думаю, что привозить с собой облачение мне не нужно».

«Конечно, не нужно. Облачение Карла и сейчас висит в ризнице».

Герда положила трубку. Она не слишком верила в желание отца повидать внуков. Обычно он старался держаться от них подальше. Пачкающие пелёнки, пускающие слюни и громко кричащие малыши действовали ему на нервы. И вдруг — внезапная вспышка дедовской любви! Однако по телефону Герда не стала выпытывать у отца подробности. Телефонные беседы должны быть короткими. Ведь в каждом почтовом отделении, на каждой телефонной будке висел плакат: «Враг подслушивает!» И это — не только внешний враг. Врагом мог оказаться любой. С тех пор, как отец Герды, вышедший на пенсию пастор, принадлежавший к церкви исповедников, был, согласно официальным документам, связан с конторой Грюбера, гестаповцы дважды врывались в его квартиру, устраивая там форменный разгром. Правда, ничего подозрительного им найти не удалось. Однако Герда знала, что отец, с присущим ему авторитаризмом и бесстрашием, по-прежнему делал то, что считал своим христианским долгом.

Когда вечером в субботу отец вышел из автобуса, Герда увидела, как сильно он постарел. «Путешествие в автобусе, да ещё в зимнее время, удовольствие сомнительное», — сказал старый пастор. Поездом от Берлина до Брауншвейга ещё куда ни шло. Но ожидание автобуса на пронизывающем сквозняке автобусной станции и потом «этот автобус с деревянными сиденьями!» Человеку в его возрасте такое слишком нагрузочно.

Как всегда, он проявил умеренный интерес к здоровью внуков и рано лёг спать. Воскресное богослужение в по-осеннему холодной деревенской церкви, на котором присутствовали девять прихожан, он считал обычной рутиной. Всю свою душу, весь свой темперамент старый пастор вложил в проповедь: «Если вы сделали злое одному из малых овец стада моего, вы сделали и мне злое, говорит Господь. Но Господь говорит и другое: но если вы не сделали злого одному из малых овец стада моего, вы не сделали и мне злого».

До обеда он не заговаривал с Гердой о причине своего приезда. Накормив детей, Герда подала отцу его любимое блюдо: крепкий мясной бульон с картофелем, рисом и большим куском говядины. Настоящий пасторский воскресный суп!

«Где ты достаёшь такое хорошее мясо?»

«Мы ведь живём в деревне. А мясник — его сын в России воюет — к тому же и церковным хозяйством заведует. Как раз сегодня он собирал пожертвования».

После обеда Герда предложила отцу чашку настоящего кофе и рюмку домашней грушевой водки. «Водку мне дала фрау Больм. Фруктовые деревья здесь в каждом саду растут, вот почти все и занимаются перегонкой». Из небольшой стеклянной коробочки в деревянном футляре отец вынул сигару и с видимым удовольствием понюхал её. «У меня остались ещё три», — вздохнул он. — «А потом война должна кончиться».

Они сидели друг против друга в эркере гостиной.

«Давай поговорим о деле», — неожиданно сказал отец.

И он рассказал о еврейской девочке, которую смогли из Берлина переправить в Западную Пруссию, в дом лесничего в Тухелер Хайде.

«Это было абсолютно безопасное место у абсолютно надёжных людей. Однако им недвусмысленно намекнули из окружного ведомства — они должны увезти ребёнка куда-нибудь раньше, чем в дом нагрянет полиция. И теперь девочка снова в Берлине. Но там ей тоже оставаться нельзя».

Герда вздрогнула. «Ты думаешь, я…здесь?…»

«Ты знаешь», — не давая себя прервать, сказал отец, — «мы подумали, что ты живёшь в деревушке, где населения — всего триста душ!»

«Пятьсот душ», — поправила Герда. — «И от стрельбы далеко… Ну, и как же ты себе это представляешь? У этих пятисот есть начальство — бургомистр, который только и ждёт чего-нибудь в этом роде».

«А чего он может ждать? Что ты возьмёшь к себе ребёнка своих берлинских родственников? Отец девочки солдат, мать работает на военном заводе. У неё нет времени присматривать за ребёнком. А во время последней бомбардировки детский сад в Штеглице, в который ходила девочка, сгорел до основания. И вообще сейчас малышке лучше жить в сельской местности. В большом городе сейчас очень опасно».

Он осторожно стряхнул с сигары пепел.

«И сколько же этой маленькой лет?»

Точного возраста девочки он не знал. «Кажется, скоро пять. У меня есть её фотография».

«Это была маленькая фотография с зазубренными краями», — рассказывала Герда. — «У Сары была очень типичная внешность, ну просто младшая сестра Анны Франк. И очень живые, чёрные, как уголь, глаза. Я почувствовала, что начинаю интересоваться малышкой».

Она вернула фотографию отцу.

«А как её зовут?»

«Сара Герцберг».

«Господи боже!» — вырвалось у Герды. — «Более подходящего имени для неё и придумать нельзя!»

Отец спрятал фотографию в бумажник.

«Мы выправили девочке новое удостоверение, по которому её зовут Магдалена. В каждом втором пасторском доме обязательно есть Магдалена. И фамилия Герцберг тоже часто встречается. Вполне арийская фамилия. Твоя задача — отучить девочку от

настоящего имени. Теперь её зовут Магдалена. А её удостоверение тебе понадобится,

чтобы получить продуктовые карточки. Если ты этого не сделаешь, это может показаться подозрительным».

«А теперь послушай меня внимательно, дочка», — продолжал он. — «Мы знаем, что требуем от тебя слишком много. И мы поймём, если ты, опасаясь за Георга и Доротею, откажешься сделать это. Но с другой стороны, речь идёт о спасении ребёнка. Вспомни о моей сегодняшней проповеди. У тебя есть до утра время. Завтра перед отъездом я должен буду знать, сможем ли мы на тебя рассчитывать».

В эту ночь Герда спала неспокойно. С тех пор, как её муж пропал без вести в Сталинграде, она часто видела во сне один и тот же кошмар: она сидела в холодном автобусе, окно автобуса было затянуто ледяной коркой. Она дышала на стекло, тёрла его перчаткой, пока в ледяной корке не образовалось маленькое окошко, через которое она могла посмотреть наружу. И она увидела его, своего мужа. Он стоял на коленях у обочины дороги и сквозь метель протягивал к ней синие от холода руки. Она хотела закричать, вскочить с места, крикнуть водителю, чтобы остановился. Но с её губ не вырвалось ни звука, ноги не слушались. Тогда она захотела посмотреть в окно ещё раз, но оно снова было затянуто ледяной коркой. И снова — гнетущая, мёртвая тишина.

Герда не сразу очнулась от ночного кошмара. Включив свет, она встала с постели и босиком пошла на кухню. «Я всегда так делала», — рассказывала Герда, — «и каждый раз Карл говорил: «Опять босиком по холодному полу! Так и заболеть недолго!» Она открыла кладовку и налила себе стакан молока, потом снова вернулась в спальню и легла. Постель ещё хранила тепло её тела. Она лежала, уставившись на световое пятно, которое отбрасывал ночник, стоявший на прикроватной тумбочке.

Герда вспоминала, как три года назад она поселилась в этом доме. Она вспомнила свой первый визит к бургомистру Батмеру и его откровенную, неприкрытую неприязнь к церкви. Батмер с высокомерным видом сидел за письменным столом, над которым висел портрет Гитлера. В глубине комнаты она заметила деревенского полицейского, готового по первой же команде с руганью наброситься на любого.

Спустя три месяца (они едва успели устроиться на новом месте) Карл получил повестку на военную службу. С тех пор она жила одна в этом захолустье, вдали от большого города. «Если бы не фрау Больм, я бы там окончательно зачахла», — сказала Герда.

Карл получил отпуск, чтобы присутствовать на крестинах Георга. Когда родилась Доротея, Карл уже числился пропавшим без вести, навсегда сгинул в Сталинградском котле.

Вскоре после сталинградского поражения Герду навестил бургомистр. Он пришёл к ней как руководитель местной партийной ячейки, чтобы, как он выразился, выполнить свой «печальный долг» и сообщить ей о том, что её муж «числится пропавшим без вести».

«В этот момент», — сказала Герда, — «в моём мозгу возникла совершенно нелепая мысль: как может кто-то числиться пропавшим без вести! Он или есть, и тогда его можно куда-то зачислить, или его вообще нет, и тогда его никуда нельзя зачислить». Собрав все силы, она молча стояла перед бургомистром. Этот человек не должен видеть её слёз! Холодно поблагодарив, Герда отвернулась и стала смотреть в окно. С лица бургомистра исчезло обычное высокомерное выражение, только вызывающе блестели его начищенные сапоги. Пробормотав вполголоса «хайль Гитлер», он вышел из кухни. Лишь когда Герда услышала, как щёлкнул замок входной двери, она опустилась на стул возле кухонного стола и дала волю слезам.

Выпив молоко, Герда погасила свет, повернулась на бок и попыталась уснуть. И вновь увидела себя стоящей перед этими до блеска начищенными сапогами.

«Значит, еврейский ребёнок», — сказал бургомистр.

«А что мы будем делать с пасторшей?» — пролаял полицейский.

«Зальцгиттер! Лагерь 21!»

«А с детьми?»

«Мы подарим их фюреру».

Герда в ужасе проснулась. Она снова зажгла ночник и всю ночь не выключала его.

МЕНЯ ЗОВУТ САРА!

«Меня зовут Сара!» Это были первые слова, которые я от неё услышала. И прозвучало это, как вызов» — сказала Герда.

Через три дня отец приехал снова. И на этот раз — в сопровождении маленькой девочки. Малышка была одета в зимнее пальто, которое ей было явно велико, и прижимала к себе небольшой чемоданчик.

«Теперь ты будешь жить здесь», — сказал девочке старый пастор. «Раздевайся. Сними своё пальто. А я приготовлю тебе тёплое молоко с мёдом», — предложила Герда.

Сара уже сидела за кухонным столом с чашкой тёплого молока, когда в кухню, шмыгая носом, вошёл маленький Георг. Свою подушку он тянул за собой по полу.

«Ты опять из кровати вылез? Тебе нужно ещё спать! И босиком спустился по лестнице. Ведь ты же и так простужен, а пол холодный». Герда взяла сынишку на руки и вытерла ему нос.

«Деда», — сказал Георг.

«А это Магдалена».

«Лена», — повторил малыш.

«Меня зовут Сара», — сказала девочка.

«Я отнесу Георга обратно в постель. Пойдёшь со мной? Доротея тоже спит наверху. На прошлой неделе ей исполнился годик. Хочешь посмотреть на неё?» — спросила у Сары Герда.

«Ей совсем не нравится новое имя», — сказал Герде отец, когда девочка уже лежала в кровати. — «Она упрямо называет себя Сарой. А это так опасно! Нужно, чтобы она об этом знала». «Имя — единственное, что осталось у этой пятилетней девчушки», — произнесла Герда. «Да, имя. И ещё — её собственная жизнь» — добавил к словам дочери старый пастор.

На другой день Герда показала Саре дом: «Должна же ты знать, где ты теперь живёшь!»

Входная дверь дома была выкрашена в зелёный цвет. Сара с усилием потянула вниз медную дверную ручку. Задребезжал висевший над дверью колокольчик, и дверь открылась. «Мы всегда слышим, когда кто-нибудь входит в дом», — сказала Герда.

«А где же ключ?»

«Ключ висит наверху на гвоздике, видишь? Да он нам и не нужен. Я ведь сказала — мы всегда слышим, когда кто-нибудь приходит».

Дверь дома вообще не запиралась. Ни днём, ни ночью. Дом пастора всегда должен быть открыт. Это разумелось само собой — ведь в деревне все знали друг друга, знали, куда и к кому ходит каждый. Однако теперь, когда в доме живёт еврейский ребёнок, было бы хорошо дверь запирать, думала Герда, чтобы так просто никто не мог войти в дом. И выйти из дома — тоже. Да, конечно, она теперь будет запирать входную дверь.

Из окна над входной дверью свет проникал в прихожую. Пол в прихожей был каменный, светлый, с вкраплениями из маленьких чёрных камешков, образующих овал. Внутри овала такими же камешками было выложено слово «Salve».

«Это буквы», — сказала Сара.

«Здесь написано: здравствуй», — объяснила Герда.

В прихожей было три двери: за правой дверью, над которой был прибит крест, была комната для конфирмантов. За левой дверью размещался рабочий кабинет. Третья дверь вела в квартиру.

«По вторникам приезжает пастор Лаутенберг и проводит здесь занятия», — объяснила Герда, открывая правую дверь. Убранство комнаты было очень скромным: стол, стулья вокруг него, на стене — карта Израиля времён Нового Завета и портрет мужчины в церковном облачении с Библией в руке.

«Это кто?»

«Мартин Лютер».

«Я тоже знаю одного Мартина», — сказала Сара.

В рабочем кабинете были две двери. Наружная дверь открывалась в прихожую и выглядела так же, как остальные. Сразу за ней была ещё одна дверь, обитая чем-то мягким на ощупь.

«Это для того, чтобы в прихожей не было слышно, о чём разговаривают в комнате».

«А кто здесь живёт?»

«Здесь живёт Карл. Это мой муж».

«А где твой муж?»

«Сейчас он на войне, в России. А когда он вернётся, то снова будет жить в этой комнате».

Рядом с кухней была ещё одна маленькая комната, служившая столовой, и лестница, ведущая на второй этаж. Служившая столовой комната не отапливалась. Кухня была такая большая, что рядом с обеденным столом нашлось место и для манежика Доротеи.

Здесь всегда что-нибудь варилось, пеклось и жарилось, и поэтому было очень тепло. Сара примостилась на широком подоконнике. Девочке было на нём вполне удобно, а кроме того, она могла видеть происходящее и за окном, и на кухне. Возле дома был небольшой огород, на котором ещё рос лук-порей и капуста-брокколи. Цветов уже не было, и цветочные грядки были прикрыты на зиму еловыми ветками. Фруктовые деревья стояли голые — урожай давно собран, листья облетели. За живой изгородью виднелась улица, на другой её стороне — дом пекаря.

Сара смотрела, как Герда кормит маленькую Доротею и помогает старшему сыну управляться с едой. Накормив детей, Герда отвела их наверх — после обеда им полагалось спать. Затем она пригласила к столу Сару: «Ты ведь любишь манную кашу?»

«Да».

Когда каша была съедена, Герда предложила: «А теперь повтори, как тебя зовут. Скажи: меня зовут Магдалена Герцберг».

«Меня зовут Сара Герцберг», — сказала Сара, мрачно глядя на пустую тарелку.

«Ну конечно же, тебя зовут Сара», — успокоила девочку Герда. — «Это одно из двух твоих имён. А другое твоё имя — Магдалена».

«Почему?»

«Видишь ли», — продолжала Герда, — «мы все имеем два имени. Меня, например, зовут Герда Элизабет. Но все зовут меня просто Герда. Так удобнее. У Георга тоже два имени — его зовут Георг Карл. Его отца тоже зовут Карл. А чтобы их не перепутать, мы называем Георга Георгом, а его папу — Карлом. Нашу Доротею зовут Доротея Элизабет. Да, её второе имя такое же, как моё. Но мы зовём её Доротея, тоже для того, чтобы путаницы не было. А ты…»

«Меня зовут Сара», — сказала Сара.

«Сейчас я покажу тебе кое-что». Герда пошла в гостиную и вернулась оттуда с бумажником, открыла его и достала из него какую-то бумагу.

«Вот, посмотри, это твоё удостоверение. Видишь фотографию? Это ведь ты!»

«Да, это я», — согласилась Сара.

«Видишь, под фотографией написано: Магдалена Герцберг». А рядом печать. Значит, всё верно. Завтра мы с тобой пойдём к бургомистру. Мы возьмём у него продуктовую карточку, которая тебе полагается. И сможем купить по этой карточке хлеб, молоко и муку».

«Но меня зовут Сара! Сара, Сара!» Девочка в отчаянии стукнула по столу кулачками, потом уронила голову на руки и заплакала. Отодвинув удостоверение и тарелку из-под каши на безопасное расстояние, Герда присела рядом с плачущей Сарой и обняла её.

Когда девочка успокоилась, Герда сказала: «Кажется, у меня осталось ещё немного печенья. Посмотри-ка, нет ли в буфете на верхней полке коробки?» Встав из-за стола, Сара придвинула к буфету стул и забралась на него. Она открыла дверцу буфета и достала с верхней полки коробку, потом слезла со стула, поставила коробку на стол и открыла крышку.

«Правда, печенье!»

«Два тебе, два мне и два Георгу», — сказала Герда. — «А теперь можешь положить коробку обратно».

«А как же Доротея?»

«Доротея ещё слишком мала, ей ещё нельзя есть печенье».

Сара поставила коробку в буфет и придвинула стул на место.

«Теперь я открою тебе один секрет», — сказала Герда, когда девочка снова уселась за стол. — «Этот секрет ни в коем случае нельзя рассказывать никому. Иначе он перестанет быть секретом»,

Сара внимательно посмотрела на Герду.

«Дело вот в чём. В твоём удостоверении записано только одно имя — Магдалена. Это нужно для того, чтобы тебя не спутали с другими девочками, которых тоже зовут Сара».

«Почему?»

«Потому что это опасно. Ты же знаешь, сейчас война. Очень много домов разрушено. От бомбёжек можно укрыться в бомбоубежище или уехать из Берлина куда-нибудь в деревню. Деревню не бомбят.

Но в деревне есть люди, которым очень не нравится имя Сара. Эти люди говорят: «Всех девочек, которых зовут Сара, нужно посадить в тюрьму». А чтобы эти люди тебя не нашли, мы придумали тебе другое имя. Теперь тебя зовут Магдалена. С этим новым именем они, эти люди, могут очень-очень долго искать тебя, но не найдут. Они же не знают, что теперь у тебя другое имя. Когда война закончится, твоё имя снова вернётся к тебе, и ты всем сможешь сказать, что тебя зовут Сара. Но до конца войны ты останешься Магдаленой. Говори всегда: «Мена зовут Магдалена».

«А когда окончится война?» — спросила Сара.

ВИЗИТ К БУРГОМИСТРУ

«Конечно, нашего с Сарой визита к бургомистру я боялась», — рассказывала Герда. — «И поэтому решила, что мы ещё разок потренируемся. Я усадила Герду перед собой.

«Как тебя зовут?» — начала я.

«Магдалена».

«Ещё раз: Как тебя зовут?»

«Магдалена».

«Ну, ещё разок: как тебя зовут?»

Она посмотрела на меня с таким выражением, как будто хотела сказать: «Ну когда же ты от меня отстанешь?», а потом произнесла: «Сара».

Я очень испугалась и начала ругаться».

Разумеется, бургомистр Батмер уже давно знал, что в доме пастора живёт маленькая девочка из Берлина. Он с недоверием относился и к церкви, и к пасторше. С самого начала он был убеждён, что с этим ребёнком дело нечисто.

«Ну, фрау Дёринг, чем обязан?» — спросил он, когда Герда с Сарой вошли в его кабинет.

Изобразив на лице приветливую улыбку, Герда спросила, можно ли ей присесть.

«Конечно. Садитесь, пожалуйста».

Сара стояла рядом с ней и разглядывала сапоги бургомистра, выступавшие из-под стола. «Магдалену надо поставить на учёт и получить на неё продуктовую карточку», — объяснила свой визит Герда.

Батмер взял в руки сарино удостоверение, внимательно прочитал.

«Герцберг! Это же еврейская фамилия!»

«В ней не больше еврейского, чем в фамилиях Батмер или Дёринг», — возразила Герда.

«А если посмотреть на девочку… Я бы ничуть не удивился, если бы её звали Сара!»

«В то время», — сказала Герда, — «в удостоверениях евреек кроме их собственного имени стояло имя Сара. Евреи-мужчины тоже получили второе имя — Израэль. Люди вроде Батмера при одной мысли о евреях тут же вспоминали об их вторых именах».

Батмер повернулся к Саре. Его голос звучал как голос волка, беседующего с Красной Шапочкой:

«Ну, малышка, так как же тебя зовут?»

Сара молча смотрела на него.

«Ты что, немая?»

Сара молчала.

«Скажи мне, наконец, как тебя зовут?» В голосе Батмера зазвучало раздражение.

Сара молчала.

«Ох, уж это еврейское упрямство!» — вырвалось у Батмера. Он встал. Обогнув письменный стол, он двинулся к Саре. Девочка мгновенно спряталась за стул, на котором сидела Герда.

Поднявшись со стула, Герда вплотную подошла к бургомистру и посмотрела ему в лицо. Потом тихо, подчёркнуто спокойным голосом произнесла:

«А теперь послушайте меня, пожалуйста. Хорошо? Сейчас — конец ноября 1943-го. Война длится уже четыре года. Отец Магдалены, как и мой муж, сражается на восточном фронте. Её мать работает на военном заводе. Хотите знать, что она делает? Она делает взрыватели для гранат. А вы? Вы отсиживаетесь в тылу, вдали от всего этого ужаса. И сейчас вы не находите ничего другого, как запугивать маленького ребёнка, которого удалось спасти от берлинских бомбёжек».

Не в силах выдержать её взгляд, Батмер опустил глаза. Оба молчали. Наконец, прервав молчание, Герда спросила: «Кстати, вы-то сами почему не на фронте?» Её голос звучал почти дружелюбно, как будто она интересовалась, что бургомистр ел вчера за ужином.

Батмер изумлённо уставился на Герду. Потом вернулся к письменному столу, встал у стены под портретом Гитлера. Взяв со стола карандаш, он сгибал его, пока карандаш не сломался пополам.

«В тылу фюреру тоже нужны преданные люди», — бросив на стол обломки карандаша, с вызовом в голосе произнёс бургомистр.

«Хайль Гитлер!» — попрощалась с ним Герда.

«Почему ты не сказала господину Батмеру, что тебя зовут Магдалена?» — спросила девочку Герда, когда они вернулись домой.

Сара пожала плечами. Уголки её губ поползли вниз, и она ответила: «Он ведь тоже не сказал мне, как его зовут!»

СОВМЕСТНАЯ ЖИЗНЬ ОКАЗАЛАСЬ НЕЛЁГКОЙ…

«Знаете, что особенно держало меня в постоянном нервном напряжении?» — спросила Герда. — «Я не могла ни на минуту оставить Сару одну. А если кто-нибудь приходил в дом, я никогда не посылала её открыть дверь.

Но с другой стороны, она же всегда была одна. Друзей у неё совсем не было. Георг был слишком мал и не годился ей в товарищи. А с другими деревенскими детьми играть ей было нельзя. При иных обстоятельствах всё, конечно, было бы совсем по-другому. Машин здесь нет, деревенские ребятишки безо всякой опаски бегают по деревне и играют где хотят. Но для Сары это исключалось. Одно неверное слово, и Сару тут же отправили бы в Берген-Бальзен. А Сара была настоящей болтушкой, могла легко проговориться. Представляете, как это было опасно!

Иногда Сару забирала к себе фрау Больм. Фрау Больм была единственной, кто знал о Саре правду. Но в подружки для такой непоседы, как эта девочка, она тоже не годилась. К тому же у фрау Больм было столько хлопот по хозяйству!»

Входная дверь пасторского дома была теперь всегда закрыта. Сара, казалось, примирилась с тем, что ей не с кем играть, что она не выходит за пределы дома и сада. Но однажды она убежала из дома. Это случилось весной 44-го. То, что ей пришлось пережить тогда, в дальнейшем удерживало девочку от подобных попыток.

Это был один из по-настоящему тёплых весенних дней. После обеда Герда уложила Георга и Доротею спать, а потом они с Сарой сидели на скамейке в саду за кухней, и Герда читала Саре книжку. В доме зазвонил телефон. «Подержи-ка книжку. Я через минутку приду обратно», — сказала Герда. Однако телефонная беседа затянулась, а когда Герда вернулась, раскрытая книга лежала на земле, а самой Сары на месте не было. Калитка, ведущая из сада во двор, всегда была открыта, да и калитка со двора на улицу тоже никогда не закрывалась. Герда была почти на улице, когда из дома послышался плач проснувшейся Доротеи. Она вернулась. Маленький Георг тоже проснулся и хотел играть.

Успокоив Доротею, Герда усадила Георга в манежик на кухне, положила туда его игрушки и строго-настрого наказала не вылезать из манежика. Потом, даже не сняв передника, побежала искать Сару.

«Наконец я нашла её рядом с усадьбой фрау Больм. Она стояла, прислонившись спиной к забору. Вид у неё был такой, как будто она объявила войну всему миру. Её окружали примерно шесть — семь деревенских мальчишек. «Еврейка, еврейка!» — кричали они. И в эту минуту из ворот усадьбы опрометью выбежала фрау Больм».

Фрау Больм была крепкой шестидесятилетней женщиной. Муж её умер, сын был на фронте. Вместе с невесткой она с помощью угнанных из Польши женщин управляла большим хозяйством своего сына. Своих польских помощниц она никогда не считала «людьми второго сорта», в отличие от бургомистра Батмера, утверждавшего, что эти недочеловеки могут работать только из-под палки.

Фрау Больм ладила с польками. Её хорошее отношение к работницам шло на пользу хозяйству, а в конце войны даже спасло фрау Больм от самосуда. В первые послевоенные дни насильно угнанные в Германию и работавшие в деревне иностранцы толпой ходили от усадьбы к усадьбе, мстя бывшим хозяевам. Однако у ворот усадьбы фрау Больм её польские работницы выставили охрану: «Здесь — никого и ничего не трогать!» Бургомистр Батмер к тому времени ещё не успел объявить себя «борцом немецкого сопротивления». Разъярённая толпа избила его и бросила на навозную кучу. Та же участь постигла и верного пса Батмера, полицейского Ленски. Анна Больм была полной противоположностью Паулю Батмеру. Она была доброй прихожанкой церкви и окружила Герду, её детей и впоследствии Сару истинно материнской заботой.

Стремительно выбежав из ворот усадьбы, фрау Больм как фурия налетела на мальчишек, схватила двух первых попавшихся под руку за уши и стукнула головами так, что у тех искры из глаз посыпались. «А ну, по домам, живо, кому сказала!» Мальчишки заревели, и через минуту всех как ветром сдуло. Фрау Больм подошла к Саре, погладила её по голове. «Ты что, из дома удрала?» Она взяла девочку за руку.

«Оставьте её до вечера у меня», — сказала фрау Больм подбежавшей Герде. — «Она поможет мне кормить цыплят. А когда стемнеет, я отведу её домой. У вас с двумя другими и так хлопот по горло».

Вечером фрау Больм привела Сару домой. Ещё какое-то время она сидела на кухне, смотрела, как Герда кормит Доротею, и помогала Георгу управляться с нарезанным на кусочки бутербродом, приговаривая: «Один — за папу, один — за маму, один — за Магдалену, один — за Доротею…»

«Хотела бы я знать, откуда детям известно, что Магдалена еврейка?» — озабоченно спросила Герда.

«Я-то точно знаю, откуда», — ответила фрау Больм. — «Этот слух распустил Пауль Батмер. Вы же знаете, слухи по деревне разлетаются, как пух из перины — сразу во все стороны, и поди их потом останови. Впрочем», — продолжала фрау Больм, — «Батмер сам не захочет больше об этом говорить. Наоборот. Он сделает всё возможное, чтобы никто за пределами деревни как можно дольше не знал об этом. Мы можем лишь надеяться, что он как бургомистр использует всё своё влияние для того, чтобы в самой деревне никто и заикнуться не посмел о том, что у пасторши живёт девочка-еврейка».

«И как же вы собираетесь это сделать?» — поинтересовалась Герда.

«Я сказала ему в присутствии этого Ленски, полицейского: если он ещё хоть раз скажет что-нибудь такое про Магдалену и тем самым всю нашу деревню взбаламутит, я расскажу во всеуслышание, как он у себя в усадьбе с молоденькой полькой развлекается. С полькой! Это же форменный позор для арийца. Теперь наш бургомистр ходит по деревне поджавши хвост — тише воды, ниже травы».

ОНА ПЕРЕЖИЛА ЭТО…

«И всё-таки она пережила это», — сказала Герда Дёринг. — «Но какой ценой!»

После войны Герде захотелось узнать, где и как прятались другие еврейские дети. Её отец лично знал многих и был осведомлён об их судьбе. Где только ни прятали этих ребятишек! Их тайным убежищем служили чердаки, подвалы и даже шкафы. Старому пастору однажды рассказали, как один мальчик прятался в большом кухонном ларе. В ларе было очень душно, мальчик с трудом подавлял желание чихнуть. А на самом ларе в это время сидел гестаповец и допрашивал хозяйку дома. Герда узнала о женщинах, прихожанках церкви, воровавших в окружных ведомствах продуктовые карточки для прятавшихся еврейских детей, о пасторе, который успешно занимался изготовлением для этих детей фальшивых документов. Ещё рассказывали, что одна супружеская пара тайно переправляла еврейских детей с места на место, из дома в дом, и таких домов было больше шестидесяти. Услышанные Гердой истории всегда заканчивались благополучно — детей удавалось спасти.

«Однако почти никогда» — сказала Герда, — «никто не говорил о том, что творилось в душе у этих детей. Они, конечно, должны быть благодарны за всё, что делалось ради их спасения. Но сколько ожесточения и озлобленности накапливалось в детских душах, сколько горьких слёз было пролито. Конечно, говорили некоторые, это было «и в самом деле не так просто». И снова начинались рассказы о том, как нелегко было доставать для еврейских детей еду, одежду, обувь, как порой делились с ними последним куском хлеба. Но ни слова — о взаимном непонимании, о немых упрёках, о возникавшей по временам взаимной неприязни, даже ненависти, и связанных с этим осложнениях».

Об этом Герда прочла гораздо позже в «Holocaust Lexikon». О своих спасителях рассказывали сами спасённые. Причём их рассказы были совсем другими. Одна спасённая еврейка назвала женщину, у которой она жила в то время, «дьяволом в облике жены пастора».

«Наверное, Сара тоже считала меня злой ведьмой, державшей её взаперти», — говорила Герда. — «Иногда я даже думала, что людей лучше избавить от концлагеря как-то по-другому, чем держать их в изоляции от мира — ведь это тоже было своего рода концлагерем».

Ещё до того, как их совместная жизнь зашла в тупик, всё складывалось довольно мирно, и Герда надеялась сделать из девочки Сары другую девочку, Магдалену, приучить её хоть сколько-нибудь к деревенской жизни.

А начиналось всё очень даже мило. С едва заметной улыбкой Герда рассказывала, как они с Сарой в первый раз пришли в деревенскую булочную.

«Ну, малышка, откуда ты к нам приехала? Из Берлина? А как тебя зовут?» — приветливо улыбнулась хозяйка.

«Меня зовут Са-» — спохватившись, девочка обеими руками зажала рот.

«Скажи фрау Вельге, как тебя зовут», — попросила Герда.

Сара взглянула на Герду. «Какое имя назвать — моё настоящее?» — говорили её глаза.

«Ну что же ты, Магдаленхен, мы ведь много раз с тобой говорили: когда кто-то спрашивает, как тебя зовут, надо отвечать!» — отозвалась на немой вопрос девочки Герда.

«Меня зовут Магдалена», — сказала Сара.

«Красивое имя», — похвалила булочница, протягивая Саре конфету. Девочка молча взяла угощение.

«Знаешь, как это называется?» Герда легонько подтолкнула её.

«Магдалена», — сказала Сара.

Иногда начинается дождь, который быстро заканчивается, и погода опять хорошая. А если дождь зарядил на целый день? Если просыпаешься — дождь, ложишься вечером спать — дождь, нескончаемый дождь? Если ссора заканчивается, перестаёт быть ссорой, люди снова встречают друг друга приветливой улыбкой. А если ссора затягивается, и конца этой ссоре не видно?

«Сара была живым ребёнком, подвижным и любознательным, во всяком случае, в самом начале» — рассказывала Герда. — «Но ей не разрешалось выходить из дома, не разрешалось подходить к двери, если приходил кто-нибудь, не разрешалось играть с другими детьми. Я всё время боялась, что она случайно выдаст себя. Дом стал для девочки тюрьмой, а если мы выходили в деревню, я крепко держала её за руку. Она, наверное, чувствовала себя прикованной ко мне, совсем как заключённая к сопровождающей её надзирательнице».

И Сара объявила Герде войну. Она молча сидела в углу, безучастно разглядывая свои ноги, не отвечала на вопросы Герды, не улыбалась, вообще не проявляла ни к чему интереса. И такое могло продолжаться целый день.

Или наоборот, бывали недели, когда она становилась неестественно, деланно послушной, но её круглые, угольно-чёрные глаза оставались какими-то потухшими, в них не было блеска. Потом внезапно без всякой причины она принималась дразнить Георга, отнимала и прятала его игрушки. Малыш начинал реветь. На плач сына прибегала Герда и требовала от Сары объяснений. Сара падала на пол, била ногами и кричала до тех пор, пока Герда, кипя от гнева и собственной беспомощности, не награждала её пощёчиной. Сара убегала в свою комнатку, изо всех сил хлопала дверью и захлёбывалась плачем. Однажды Герда стала свидетелем того, как девочка кричала на свою куклу: «Как тебя зовут? Скажи — Магдалена! Ну, как тебя зовут? Говори — меня зовут Магдалена!» После чего с силой отшвырнула куклу к стене.

У Сары случались приступы дикого бешенства, если что-нибудь было ей не по нутру. И тогда она начинала кричать: «Сейчас я выйду на улицу и скажу: меня зовут Сара, Сара, Сара!» Однако Герда не принимала эту угрозу всерьёз.

Герда заметила, что её постоянные попытки найти подход к Саре постепенно стали ослабевать. Но боязнь, что всё раскроется, по-прежнему владела ею. Ситуация усложнилась, когда осенью 1944 года к ней подселили фрау Вортман. Дом этой женщины в Брауншвейге был разрушен, и ей с грудным ребёнком дали направление в деревню, в дом пастора. Фрау Вортман была молода и неизменно верна указаниям и линии партии. Она с восторгом вспоминала о том времени, когда была одной из руководительниц Союза немецких девушек. Её муж воевал на западном фронте, а сама фрау Вортман без конца говорила об окончательной победе немецкой армии. Оградить от неё Сару Герда не могла.

Временами Герда спрашивала себя, как долго она сможет терпеть всё это.

Она поделилась своими переживаниями с отцом, приехавшим на рождественские праздники. Он настоятельно просил Герду потерпеть ещё немного. Девочка должна оставаться здесь. Никакой другой возможности он не видит.

«А что будет в следующем году?» — спросила Герда.

«В следующем году?»

«В феврале Саре исполнится шесть лет, она должна идти в школу. Не могу же я в школе быть с ней постоянно!»

Отец вздохнул. «Знаешь, дочка, дни Третьего Рейха сочтены. Долго это продолжаться не может. У меня» — он грустно улыбнулся — «осталась одна-единственная гаванская сигара».

В тот приезд старый пастор привёз Саре обувь. Один бог знает, где он достал её. Новая обувь была совершенно необходима девочке — за этот год она очень выросла. Сарины платья Герда удлиняла материей от своих старых платьев.

22-го МАРТА 1945-го…

22-го марта 1945 года город Хильдесхайм был разрушен в результате воздушного налёта.

«Бомбардировка продолжалась всего двадцать минут, но город был полностью разрушен, красивый старинный город. Нацисты называли Хильдесхайм «северным Нюрнбергом», — рассказывала Герда. — «И хотя от Хильдесхайма до нашей деревни было больше двадцати километров, мы хорошо видели клубы дыма. А на следующий день и в саду, и во дворе мы находили обугленные куски обоев. Зачем я вам это рассказываю?»

«Не знаю».

И тут она вспомнила, зачем. Именно в этот день они с фрау Больм стояли во дворе пасторского дома. Фрау Больм рассматривала поднятый ею с земли почерневший от огня кусок обоев.

«Обои в цветочек», — сказала фрау Больм. — «Наверное, от детской комнаты».

Тут отворилась калитка, и во двор вошёл бургомистр Батмер. Вопреки обыкновению он был в гражданской одежде. Без галифе и сапог он выглядел непривычно, даже как-то странновато. Увидев стоявшую рядом с Гердой фрау Больм, он насторожился, но затем подошёл поближе, нерешительно переводя взгляд то на фрау Больм, то на её собеседницу.

«А, господин бургомистр!» — удивилась фрау Больм.

«Добрый день!» — поздоровался с женщинами Батмер.

«Что, Пауль, теперь «добрый день» вместо «хайль Гитлер»? Фрау Больм с усмешкой взглянула на бургомистра. «А где же твои нашивки? Ты же без них никогда из дома не выходил!»

Батмер пропустил язвительное замечание мимо ушей.

«Фрау Дёринг, мне нужно незамедлительно поговорить с вами», — сказал он.

«В таком случае не буду вам мешать. — сказала фрау Больм. — «Я и так уже уходить хотела. До свидания, Герда! Хайль Гитлер, господин бургомистр!»

Они стояли посреди двора. Бургомистр оглянулся, потом взглянул на пасторский дом, на сарай, на растущую возле ворот развесистую липу.

«Нам здесь никто не помешает?» — вполголоса спросил он.

«Да, конечно».

«Я хотел бы сделать вам одно предложение».

Герда подалась чуть-чуть назад, вопросительно посмотрела на бургомистра. Из дверей дома вышла фрау Вортман, в правой руке она держала корзину из ивовых прутьев. Переложив корзину в левую руку, она приветственно вытянула правую: «Хайль Гитлер, господин бургомистр!»

Бургомистр тоже вытянул правую руку: «Хайль Гитлер!» Фрау Вортман прошла мимо беседовавших в сарай, где хранились дрова.

«Это она написала», — тихо произнёс Батмер.

«Написала? И что же она написала?»

«Она донесла на вас. Написала, что вы прячете у себя в доме еврейскую девочку по имени Сара».

Герде показалось, что земля под её ногами покачнулась и стала куда-то ускользать. Она с ужасом взглянула на бургомистра.

«Вы говорите про Магдалену?» — дрогнувшим голосом спросила Герда.

Он замолчал. Из сарая с корзиной, полной дров, вышла фрау Вортман и направилась к дому.

«Я с самого начала обо всём догадался», — произнёс бургомистр. — «Фрау Вортман только подтвердила мою догадку. В своём доносе она подробно написала, как узнала о настоящем имени девочки».

Герда изо всех сил старалась овладеть собой, держаться как можно хладнокровнее.

«Девочка сама сказала фрау Вортман, что её на самом деле зовут не Магдалена, что своё настоящее имя её никому нельзя называть, потому что сейчас война и поэтому у неё другое имя. В своём доносе фрау Вортман подробно написала об этом».

«Мало ли что могут болтать дети!» — попыталась возразить Герда.

«Когда фрау Вортман спросила девочку о её настоящем имени, та не захотела его назвать. Тогда фрау Вортман сказала: «Но ведь здесь у нас всё спокойно, никакой войны нет, и ты можешь назвать мне своё настоящее имя». Девочка прошептала фрау Вортман на ухо, что её настоящее имя — Сара. И вот теперь у меня лежит письменный донос на вас, фрау Дёринг, и я обязан дать этому доносу ход».

Слушая бургомистра, Герда лихорадочно искала выход из создавшейся ситуации. Наконец она сказала: «Вы говорили мне о каком-то предложении. Что именно вы имели в виду?»

Батмер посмотрел в сторону дома. Штора на одном из окон немного отодвинулась. «Она подсматривает за нами», — сказал бургомистр. — «Давайте поговорим где-нибудь в другом месте».

Они вошли в дом и прошли в рабочий кабинет. Герда плотно закрыла обе двери. В комнате было страшно холодно, воздух был спёртый.

«Здесь нужно немедленно проветрить», — сказала Герда.

«Успеете», — ответил ей Батмер. — « И вообще всё это долго не продлится!»

«Вы говорите об окончательной победе?»

«Мне совсем не до шуток. У меня к вам серьёзное предложение»

«Да? И какое же?»

«Я не дам дальнейшего хода доносу фрау Вортман. И никто об этом доносе не узнает».

«Очень любезно с вашей стороны».

«Но за это вы должны мне помочь, когда всё кончится».

«Чем же я смогу вам помочь?»

«Вы сможете заявить в соответствующих инстанциях, что мы оба, — и вы, и я, -спасли от депортации еврейскую девочку Сару Герцберг».

«Что же мне оставалось делать?» — сказала Герда.

После ухода бургомистра Герда настежь открыла окно рабочего кабинета. Комната наполнилась свежим весенним воздухом.

ШЕСТНАДЦАТЬ ДНЕЙ СПУСТЯ…

Шестнадцать дней спустя, за месяц до официального окончания войны, в деревню вступили американцы. Бургомистр обязал жителей открыть все ворота, а на каждом доме повесить белые флаги, чтобы, по его словам, «с нами ничего плохого не случилось». И на каждом доме была вывешена белая простыня. Время флагов со свастикой прошло.

В тот памятный полдень Герда стояла у открытого окна, а Сара влезла на стоявший рядом стул. В деревне было непривычно тихо. Внезапно с разных сторон послышались приближающиеся звуки сигнальных свистков — в деревню входили американские солдаты. Сразу вслед за этим по улице загрохотали танки. Один из танков двигался по направлению к деревенской площади. Следовавший за танком джип въехал в раскрытые ворота пасторского дома. Из джипа выпрыгнули два вооружённых автоматами солдата. Они подошли к дому и постучали. Герда открыла дверь, солдаты оттеснили её в сторону и, осматриваясь, вошли в прихожую. Над дверью комнаты для конфирмантов они увидели распятие.

«Are you a Christian?» (вы христианка?)

«Yes, I am», (Да) — ответила Герда, — «and you are now in the parson´s house» (а вы находитесь в доме пастора).

«Okay madam».

Солдаты вышли из дома, сели в джип и уехали. Герда и Сара стояли на пороге и смотрели, как джип выезжал со двора. Война закончилась.

И пока они так стояли и смотрели вслед отъезжающему джипу, Герде припомнились слова из Библии: «…потому что умерли те, кто посягнул на жизнь ребёнка».

У Герды появилось ощущение, что с её плеч упал тяжкий груз. Глаза её сияли. Она взглянула на Сару. Та ответила ей своим обычным сумрачным взглядом. Улыбаясь, Герда взяла девочку на руки.

«Сара, война закончилась!»

Их лица почти соприкасались. Руки Сары напряглись — было похоже, что она хочет ударить Герду.

«Ну, давай же! Ударь меня!»

И Сара ударила её. Она била и била Герду по щекам, по левой, по правой, била до тех пор, пока Герда, поскуливая, как щенок, не опустила девочку на землю. Сара стояла перед ней, растерянная, замершая от удивления.

«Ты же сама мне так сказала!»

Фрау Вортман не смогла сразу покинуть пасторский дом. Но она обнаружила, что в соседней деревне жили родственники её мужа. Правда, по словам самой фрау Вортман, места у них маловато, но на какое-то время они могут взять её с ребёнком к себе, и она сможет больше не обременять Герду.

Герда не стала возражать.

ВСЁ ВНОВЬ ОЖИЛО В ПАМЯТИ…

«Когда у нас появилась Адель, всё снова ожило в моей памяти», — сказала Герда. — «Она эмигрировала из Венгрии».

От Адель Бакос, студентки из Будапешта, Герда узнала подробности венгерского мятежа. В то время Адель училась в университете на отделении германистики. После подавления мятежа в ноябре 1956 года Адель была вынуждена покинуть страну и бежать на запад. Герда приняла Адель к себе, в свою ганноверскую квартиру. В течение десяти месяцев Адель пыталась обосноваться в ФРГ, но её попытки не увенчались успехом, и она уехала в Штаты. Эта девушка так напоминала Герде маленькую Сару!

«Такие же чёрные волосы, тот же взгляд, то же выражение беспокойства и безысходности на лице… Ну точь-в-точь такой же была Сара, когда мой отец привёз её в деревню!» — рассказывала Герда. — «К тому времени с тех пор, как Сара уехала, прошло уже одиннадцать с лишним лет. Боже мой, одиннадцать с лишним лет! И я о ней больше ничего не слышала».

В начале лета 1945 года Герда передала Сару людям из Фонда помощи евреям и Красного Креста. Она сразу же почувствовала облегчение. Сара жила в её доме полтора года. И это были совсем не простые полтора года. Всё это время судьба девочки была в руках Герды. И вот теперь другие люди взяли на себя ответственность за Сару и должны заботиться о ней.

В послевоенные годы жизнь Герды кардинально изменилась. Она переехала в Ганновер, училась в педагогическом институте, а после его окончания работала учительницей. Работа и воспитание детей заполняли всё её время. Лишь ночами, когда она не могла заснуть, в мыслях возникали одни и те же вопросы: Как живётся Саре в Израиле? Есть ли у неё семья? Вспоминает ли она о времени, проведённом в пасторском доме? С тех пор, как в ганноверской квартире Герды появилась Адель Бакос, она особенно часто вспоминала о Саре.

«Я же о ней ничего не знала, вообще ничего», — говорила Герда. — «Тогда я знала только, что её должны были отправить в Израиль, а потом я и вовсе ничего о ней не слышала. А когда Адель уехала в Америку, я решила с её помощью попытаться узнать что-нибудь о Саре. Я вам уже рассказывала, что написала сариному отцу в Нью-Йорк. От него я узнала адрес Сары в Тель-Авиве. И я написала ей письмо».

Ответ Сары — Dear Mrs Döhring — пришёл через два месяца. Ни слова о том, как жила Сара эти двенадцать лет в Израиле. Ничего о том, чем она занимается, в каких условиях живёт. По стилю изложения сарино письмо напоминало отчёт.

Сара писала, что уже привыкла к тому, что на неё смотрят, как на спасённую. В Израиле много таких, как она. Однако и в Израиле она не испытала ни облегчения, ни даже благодарности за своё спасение.

Своё детство она считает потерянным, в Израиле у неё тоже ни с кем не сложилось близких, доверительных отношений. Семью, опекавшую её после приезда в Израиль, она постаралась покинуть, как только представилась возможность. Живёт она одна. И всё это время ей снится одно и то же — запертые двери пасторского дома, эти ужасные дети, кричащие: «еврейка, еврейка!»

Время, проведённое в пасторском доме, она считает самым худшим в своей жизни — всегда взаперти, с чужим именем, с боязнью выдать себя. И разумеется, она никогда больше не сможет называть себя Сарой.

Конечно, она помнит о том, что сделала для неё Герда, но, может быть, было бы лучше, если бы она погибла тогда вместе со своей семьёй. Для отца, единственного человека, оставшегося, кроме неё самой, живым, она вообще не существует. А если бы она погибла вместе с родными, ей не нужно было бы жить взаперти, скрываясь под чужим именем, и все это только для того, чтобы спасти собственную шкуру. И вдобавок до конца жизни быть благодарной за своё спасение.

Разумеется, она не хочет обвинять во всём этом Герду. В сущности, сама Герда тоже была пленницей. Но сейчас, когда она пишет это письмо, нахлынувшие воспоминания невыносимо тяжелы для неё. Пусть Герда извинит её, но она не в силах поддерживать дальнейшие контакты.

«Бедная девочка!» — вздохнула Герда Дёринг.

«А вы не пытались написать ей ещё раз?» — спросил я.

«Как я могла!» — ответила Герда. — «Я же должна уважать её чувства, не так ли?»

КОГДА Я В ПОСЛЕДНИЙ РАЗ НАВЕЩАЛ ГЕРДУ…

В последний раз я навещал Герду за месяц до её смерти. Я рассказал ей о своей поездке в Израиль, о посещении мемориального комплекса Яд Вашем и Аллеи праведников. Я сказал ей, что среди фамилий людей, спасавших евреев во времена Холокоста, обнаружил немецкие фамилии и среди них — имя Генриха Грюбера.

«Как замечательно, что об этом помнят!» — обрадовалась Герда. И как обычно, тут же сменила тему беседы. Но через несколько минут, внимательно посмотрев на меня, произнесла:

«Вы ведь хотели узнать как можно больше о маленькой Саре? Вчера у неё был день рождения. Ей исполнилось шестьдесят лет».