ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Сначала по радио передали сообщения с итальянского фронта, затем — сообщение о наступлении Красной Армии. Хотце вынул изо рта трубку и положил на стол. Под конец диктор рассказал о концентрационном лагере в Освенциме. В первый раз осознал я страшный смысл этого названия. Из глаз матери полились безудержные слёзы. Мартхен поспешно села рядом с ней. Она гладила руку матери и шёпотом уговаривала её не слушать.

Михаэль Деген

НЕ ВСЕ БЫЛИ УБИЙЦАМИ

История одного берлинского детства

Перевод с немецкого Киры Немировской

(продолжение. Начало в №2/2025 и сл.)

Мы стали неразлучны. Не проходило дня, чтобы мы не виделись. Если я не заходил к ним, отец Рольфа спрашивал, почему я не появляюсь. Может быть, он всё ещё боялся, что я донесу на него? Я никогда не спрашивал его об этом.

Он работал на железной дороге и навидался всякого. Наверное, это сказалось на его характере. Жена оставила его, но Рольф не захотел жить с матерью. Он был очень привязан к отцу и никогда даже не пытался навестить мать, жившую в западной части Берлина. Рольф часто оставался дома один, но прекрасно справлялся с нехитрым домашним хозяйством.

Старый Редлих научил сына готовить простую еду. Впрочем, большого выбора у Рольфа и не было — в основном капуста, брюква и картошка. Иногда к овощам добавлялись нарезанные на маленькие кусочки сосиски. Однажды Рольф пригласил меня пообедать. В тот день он был один. Его отец снова был на монтаже — так он называл свою работу. Однако сваренная брюква оказалась жёсткой и невкусной, и Рольф был очень огорчён этим.

Через некоторое время, когда отец в очередной раз был на монтаже, Рольф снова пригласил меня. Когда я пришёл, на столе опять стояла тарелка с варёной брюквой.

«Ешь», — протянул мне тарелку Рольф.

Я отрицательно замотал головой. «Это же корм для свиньи. Мне это не прожевать, да и на вкус как кора дерева».

«Ешь!» — настаивал Рольф.

Я взял кусочек брюквы и осторожно откусил. На этот раз брюква была мягкой и островатой на вкус.

«Ты что, пиво туда добавил?» — спросил я.

«Я сделал мучную подливку и добавил немного коньяка. Отец часто привозит коньяк из Польши».

«И теперь я приду домой пьяный», — сказал я.

Рольф был очень горд своими кулинарными успехами, особенно мучной подливкой.

«Неужели у поляков есть ещё коньяк?»

«Да они бы всю страну продали, если бы смогли. Однако чаще всего разные вещи можно получить у евреев».

«У евреев уже давно ничего нет», — пробормотал я.

«Мой старик всегда говорит — их нужно потрясти хорошенько, обязательно найдётся ещё что-то. Если бы мы их потрясли как следует, может, тогда и войну смогли бы выиграть!»

Я был ошеломлён, я просто не находил слов. Хотя я продолжал есть, но кусок не лез в горло. Наконец я прервал молчание. «Ты всерьёз так думаешь? Да у тебя просто не все дома!»

«Только не кричи сразу «хайль Гитлер!» Не понимаешь, что ли, — нас непрерывно лупят со всех сторон! Русские стоят у самой границы Польши, янки и англичане бомбят наши дома, а ты всё ещё веришь в победу. Совсем рехнулся! Как ты думаешь, кто стоит за спиной у американцев? Евреи, дуралей! Евреи снабжают американцев деньгами, и на эти еврейские деньги янки производят свои бомбы. А мы истребляем евреев восточной Европы. Ты думаешь, они это забудут? Они отплатят нам. У них же международные связи! Эх, если бы нам да их деньги! Мы бы уже плавали в Беринговом проливе и катались на лыжах в Сибири!»

«Можно что-нибудь и получше придумать», — сказал я.

«Мы бы там много чего понастроили, чтобы спортом заниматься. А с нашей энергией и с еврейскими деньгами мы были бы непобедимы!».

Я поднялся. «До скорого!»

«Нет-нет, побудь ещё немного. Ведь ещё не очень поздно!»

«Мне уже пора». Мне всё больше становилось не по себе.

«Не валяй дурака. Твоя мать, небось, даже рада побыть немного в одиночестве».

Я не ответил. Просто стоял и молчал.

«У меня есть ещё порция брюквы. Хочешь? С коньяком. А может, это не коньяк, а водка? Ни на одной бутылке нет этикеток!» Рольф, казалось, был совершенно поглощён разглядыванием бутылок. «И почему это фюрер против вас так настроен?» — как бы между прочим спросил он.

«Господи!» — подумал я. — «Мне бы только уйти отсюда!»

Сколько времени он знает, что я еврей? Я был охвачен паникой, но не мог сделать и шага. Только стоял, уставившись в пол. А если я и убегу, что изменится? Он знает, где я живу, знаком с Кэте Нихоф, видел мою мать и может сразу узнать её, и ему ничего не стоит выдать нас. Дело дрянь!

Рольф взглянул на меня. «А знаешь, что с евреями делают по приказу фюрера?»

Я молчал.

«Их отправляют в Польшу и там травят газом, как клопов. Отправка идёт непрерывно — днём и ночью. Всё поставлено на поток, все операции отработаны, как на фабрике. Фабрика по переработке людей. Что ты на это скажешь?»

«Ты сочиняешь!»

«Ты бы моего отца послушал, когда он возвращается с очередного «монтажа». Как он по ночам в подушку плачет».

«Он рассказывал тебе об этом?» — спросил я совсем тихо.

«Может, он втайне надеется, что я донесу на него, и тогда он выйдет из игры и не будет всё это видеть. На территорию лагеря ему нельзя, но с него достаточно того, что он видит, когда транспорт прибывает на место и двери вагонов открываются. Живые вываливаются из вагонов вперемешку с трупами — они там спрессованы, как сельди в бочке. Первое время, когда он видел такое, его рвало. Теперь его не рвёт. Зато у него началась бессонница — ну совсем уснуть не мог. Ему прописали снотворное. Он наглотается таблеток и спит, а иногда во сне всю ночь кричит, пока я его не растолкаю. И тогда он начинает рассказывать. Рассказывает и рассказывает. Я ведь единственный, с кем он может поговорить откровенно. А каково мне всё это слушать? Когда он возвращается с «монтажа», то плотно закрывает все двери и слушает английское радио. Ему вовсе не хочется знать, где и когда немцам дали по шапке. Его интересует одно: знают ли англичане об этом, а если знают, то что именно. А стоит ему услышать, что англичане тоже про это знают, каждый раз с ним просто истерика, начинает плакать — не остановится. Я для него вроде медсестры. Иногда даже его ругаю: «Ну почему ты не бросишь всё это? Скажи, что ты заболел, что у тебя нервы не в порядке». А он всегда одно и то же говорит: «Пойми — это же невозможно. Тогда то же самое будет делать кто-то другой. И тоже станет развалиной вроде меня. Стало быть, уж раз я это делаю, то буду делать и дальше».

Рольф опустил голову. «Раньше мой отец был отличным парнем».

«Это и сейчас видно».

Он взглянул на меня. «Сейчас от него ничего не осталось. Призрак, жалкое подобие того, что было». Рольф снова отвёл глаза. «Но он теперь хотя бы не кричит по каждому случаю «хайль Гитлер!», чтобы все видели, какой он твёрдолобый нацист».

«А ты?»

«Я? Конечно, я твёрдолобый нацист. Я самый твёрдолобый нацист во всём Вальдесру». Он ухмыльнулся. «А ты кто?»

«Я тоже твёрдолобый нацист. Я такой твёрдолобый, что ты можешь ещё поучиться у меня».

Рольф встал. «Хочешь ещё брюквы?»

«Я пойду домой, а ты тем временем можешь донести на нас своему начальству».

«Ну вот, ещё чего! Так сразу я и побежал!»

Мы замолчали. Наконец Рольф подошёл ко мне и положил руку мне на плечо. «Забудь про моё начальство. Беги домой и смотри, не наделай глупостей. Я никому ничего не скажу. А для меня ты — парень из западной части Берлина, который пострадал от бомбёжки. Да ещё нос задирает».

У самых дверей я обернулся. «Когда твой отец вернётся?»

«Сегодня ночью».

«Утром он должен опять ехать?»

«Нет, он побудет дома пару дней. Евреев сейчас осталось не так уж и много».

Целую неделю мы с Рольфом не виделись. Я был даже рад этому. Матери о нашей беседе я не рассказывал, иначе она бы страшно разволновалась и тут же захотела бежать из Вальдесру.

Но через неделю Рольф появился у наших дверей. Кэте пригласила его зайти в дом. Он за руку поздоровался со всеми, был очень учтив и произвёл на обеих женщин весьма благоприятное впечатление.

«Ишь ты, аристократ выискался!» — подумал я. — «Даже странно, почему он при этом каблуками не щёлкнул. Ну и притворщик!» Я беспокойно ёрзал на стуле. Мне было не совсем ясно, что ему у нас нужно — ведь после того разговора он избегал встречи со мной.

Кэте поставила перед нами стаканы с лимонадом. «Не пойти ли нам немного погулять?» — спросил я Рольфа.

«Зачем?»

Матери, по-видимому, наш гость сразу очень понравился.

«Дай ему сначала спокойно лимонад выпить. Успеете погулять — до вечера ещё далеко».

Я был готов увести его куда угодно, лишь бы подальше от дома.

«Если он хочет нас выдать, то почему же медлит?»

Я вскочил со стула. Однако прежде чем я успел что-нибудь сказать, Рольф сообщил матери, что по поручению отца он пришёл пригласить нас к ним в гости. И фрау Нихоф, разумеется, тоже. Если, конечно, обе дамы согласны. Нас угостят домашним печеньем и кофе, к сожалению, жидким.

Обе дамы с восторгом согласились. Рольф допил свой лимонад и встал из-за стола, церемонно попрощался с матерью и Кэте.

Мы вышли из дома. «Ты самый большой притворщик из всех, которых мне доводилось встречать», — заговорил я, как только мы вышли на улицу.

«Это была не моя идея. Отец очень хочет познакомиться с твоей матерью».

«Слушай, ты в самом деле думаешь, что мы евреи?»

Я остановился и повторил свой вопрос. «Почему ты думаешь, что мы евреи?»

«Отец сказал».

Было видно, что Рольф очень разозлился. «Хочешь знать, что он мне сказал? — «Кого ты в дом привёл? Он же еврей, я сразу увидел!» Я думал, мой старик шутит, но он говорил это всерьёз. «Ты же знаешь, кого я всё это время в Польшу возил? Уж теперь-то я еврея сразу распознать могу. Взрослый или ребёнок — мне всё равно, узнаю сразу. У них у всех в выражении лица есть что-то общее. Случалось, воздушная тревога или пути разрушены — поезд останавливался, так я, если никто не видел, бросал в прорезь для воздуха бутылки с водой или хлеб. И когда я слышал их голоса, когда они, с трудом поднимаясь в своих вагонах, благодарили меня, мне становилось нехорошо. Говорю тебе — я знаю, как они выглядят. Твой новый приятель — еврей, это точно. Не знаю, как им удалось избежать транспортировки в Польшу и как они оказались здесь. А уж Кэте Нихоф должна бы знать, что через два дома от неё живёт офицер СС, он в Вальдесру самый главный нацист».

«Я хочу знать, почему твой отец пригласил нас с матерью в гости».

«Он хочет поговорить с вами начистоту. Однажды во время поселкового праздника сосед Кэте Нихоф уже взял её на заметку. Не бойся, мой старик не выдаст вас. Он хочет вас предупредить».

«А что этот эсэсовец имеет против Кэте?»

«Не знаю. Думаю, отец вам обо всём расскажет».

В костюме и в рубашке с галстуком старый Редлих выглядел просто щёголем. Он пригласил обеих дам пройти в столовую и поставил на стол громадный песочный пирог. Только теперь я разглядел эту комнату как следует. Она была просторная, очень светлая и чистая, обставленная довольно старой и разномастной мебелью, но несмотря на это выглядела очень уютно. Погода в этот день стояла отличная, вовсю светило солнце, и настроение у всех было прекрасное. Стол был красиво убран. Старый Редлих удалился на кухню и через некоторое время вернулся с большим жестяным кофейником.

«Не желают ли дамы сначала выпить по рюмочке или сразу приступим к пирогу?»

Кэте и мать переглянулись и рассмеялись. «По рюмочке? Было бы неплохо», — ответила Кэте. — «Это расчистит место для вашего чудесного пирога».

Одним глотком Кэте опорожнила свою рюмку. «Да это же водка!» — воскликнула она. — «Вы должны были предупредить нас».

Редлих, улыбнувшись, обратился к матери: «Пейте, не бойтесь. Это не яд, это польская водка».

«Водка не всегда полезна», — сказала мать. Она сделала маленький глоток и снова поставила свою рюмку на стол. «Что-то подобное я пью только тогда, когда у меня не в порядке желудок».

«Думаю, сейчас ни у кого нет проблем с желудком. Ведь по карточкам мы получаем совсем немного жира, так что никаких проблем быть не должно».

«Раз так, то и водка тебе не нужна», — сказала Кэте, взяв рюмку матери. Мы не успели и глазом моргнуть — так быстро Кэте расправилась и с этой рюмкой.

«Вот это да! Одним махом!» Рольф с удивлением посмотрел на неё. Кэте хлопнула его по спине. «Доживи до моего возраста, и ты научишься». Она обернулась к старому Редлиху. «Вы, кажется, железнодорожник?»

«Да». «Как вам удаётся доставать такую отличную водку?»

 «Ещё одну?» — Редлих снова наполнил рюмку Кэте. — «Это последняя бутылка. Но из следующей поездки в Польшу, может, привезу ещё».

«Вы часто ездите в этом направлении?» — поинтересовалась мать.

«Да почти только в этом направлении и езжу», — ответил Редлих. Он повернулся к матери и внимательно посмотрел на неё. «Почти только туда», — повторил он.

«А куда именно?» — вмешалась в разговор Кэте.

«Иногда до Варшавы. Там я и достаю водку. Польские спекулянты — парни довольно надёжные, но, к сожалению, в последнее время заметно обнаглели».

«Об этом и я могу кое-что порассказать», — добавила Кэте. — «У нас в магазине тоже всё воруют. Иногда целые грузовики с товаром будто в воздухе растворяются».

«Да-да, в Польше то же самое. Нужно постоянно следить, иначе последний гвоздь из стены вытащат».

«Так ведь ваша водка тоже небось ворованная», — сухо сказала Кэте.

«А вы, значит, в Кёпенике работаете? В чешском лагере?»

«Да, я повариха».

«И вся кухня под вашим началом?»

«Да, конечно».

«Чехи тоже продукты воруют?»

«Исключительно редко».

«И вы не знаете, кто это делает?»

«Чехи меньше всего. Хотя они и могли бы».

«Кто же тогда?»

«Не догадываетесь?»

«Неужели охрана?»

«Мне кажется, вы излишне любопытны».

Тон Кэте становился всё суше и неприветливее. Но старый Редлих не замечал этого. Он был очень увлечён разговором.

«Можете мне ничего не рассказывать. В России наши камня на камне не оставили. Что не вывезли, то сожгли. Польшу тоже разорили».

«Эй, поосторожнее! Вы же совсем не знаете, с кем говорите! Хотите своего сына сиротой оставить?»

«Я прекрасно знаю, с кем разговариваю. Я хорошо разбираюсь в людях».

Старый Редлих становился всё разговорчивее. Налив женщинам кофе, он вылил оставшуюся водку в свою рюмку.

Нам тоже было хорошо. Рольф давно уже не видел своего отца таким весёлым и был счастлив от того, что у отца приподнятое настроение. Я улыбался, глядя на своего друга. Но мать оставалась серьёзной. Даже насторожённой. Хотя изо всех сил старалась скрыть это.

«Железнодорожники ведь знают, куда ещё можно ездить. Раньше я мог доехать до Харькова, а теперь — только до польско-русской границы». Он медленно пил свою водку, смакуя каждый глоток.

«Война есть война — во всякой войне бывает и наступление, и отступление. Сейчас не самое лучшее время — мы отступаем. Но нельзя же сразу впадать в панику и терять мужество. Мы, немцы, не можем себе это позволить», — сказала Кэте.

Глаза Редлиха внезапно утратили весёлое выражение. Он устало поглядел на обеих женщин. «Русские оказались сильнее, чем мы считали. Их человеческие ресурсы неисчерпаемы», — вяло произнёс он. — «Они могут воевать ещё лет двадцать. Мы — нет».

«Не думаю», — перебила его Кэте. — «Когда-нибудь их силы тоже иссякнут. А вам не следует пить так много, тогда действительность не будет казаться такой безрдостной».

Однако взгляд старого Редлиха становился всё мрачнее. Он, не отрываясь, смотрел на мою мать. «Кто-то всегда побеждает», — медленно сказал он. — «Сегодня я, завтра ты. Они пользуются поддержкой евреев, поэтому мы и сидим по уши в дерьме».

За столом воцарилось гнетущее молчание. Немного помедлив, Редлих продолжал: «Я слышал, ваши чехи вовсю спекулируют крадеными продуктами. Они не смогли бы это делать, если бы немцы не смотрели на это сквозь пальцы».

«Если что-то подобное доходит до ваших ушей, вам лучше донести об этом кому следует, вместо того, чтобы рассказывать мне», — невозмутимо отозвалась Кэте. — «Не забывайте, что я заведую кухней в чешском лагере».

«Я считаю нужным сказать вам об этом. А на людей я не доношу. И никогда ни на кого не доносил».

«Хорошо. Поступайте так, как вы считаете нужным. Скажите — вы пригласили нас, чтобы предупредить?»

«Возможно».

Кэте поднялась из-за стола. «Большое вам спасибо. Однако, чтобы вы на этот счёт не волновались, я хочу сказать — из моей кухни ничего не воруют. Потому что когда я вижу, что кто-то нуждается больше, чем другие, то стараюсь выкроить что-нибудь для этого человека. И при этом мне всё равно — чех он или немец. Приезжайте как-нибудь к нам в лагерь — я приглашаю вас. Вот тогда и сможете обо всём таком потолковать с нашими охранниками, уж они-то лучше всех знают, что в лагере делается. А чашечка кофе для вас у меня всегда найдётся. И кусок пирога. Мои чехи сами пекут. Они великолепно это делают, поверьте мне! Вам у нас понравится. Если захотите, можете и сына с собой привезти».

На этом мы попрощались.

После визита к Редлиху я Рольфа больше не видел. Выходя на улицу, я всегда встречал кого-нибудь из ребят. Рольфа среди них не было. Один раз я даже подошёл к его дому. Дом выглядел нежилым.

«Они уехали», — подумал я. «Наверное, хотели куда-нибудь подальше от бомбёжек», — объяснил я дома матери и Кэте.

Но это не успокоило женщин. Когда Хотце, в очередной раз приехав к нам, узнал о нашей беседе со старым Редлихом, он заволновался. Хотце заставил женщин несколько раз повторить содержание разговора, спросил о подробностях беседы, о выражении лица старого Редлиха. Спросил он и о том, не обращал ли Редлих особого внимания на какие-нибудь определённые высказывания матери. Под конец Хотце заявил — он подозревает, что всё, что говорил Редлих, адресовалось, в сущности, только матери. А разговор о незаконных действиях чехов — всего лишь повод, и пригласил он нас только для того, чтобы предупредить.

«Уверяю вас, это было предупреждение. Он, наверное, о чём-то догадывается. Фрау Нихоф, к этому нужно отнестись со всей серьёзностью! Если за вами следят, то, конечно, вашим окружением тоже интересуются».

Однако опасения Карла Хотце не обеспокоили Кэте. Наоборот, она устроила у себя в лагере большой приём. Поводом для этого послужил день её рождения. Эрна Нихоф тоже приехала. Она привезла с собой целый ящик французского коньяка. «Наверное, из Парижа», — подумал я.

Сидевший во главе стола эсэсовский офицер, начальник лагеря, поднялся и произнёс тост в честь сестёр Нихоф. Оба Редлиха, Рольф и его отец (они тоже были приглашены и, как ни странно, откликнулись на приглашение), как зачарованные, наблюдали за происходящим.

«Дорогая Кэте Нихоф, вы — непревзойдённый мастер своего дела. Офицерский состав Кёпеника предложил оборудовать в этом лагере столовую для заслуженных членов нашей партии и взять на себя заботы по её обслуживанию, сняв с этой работы чехов».

Кэте засмеялась. «Тогда и деревообделочные работы некому будет выполнять».

Заявление Кэте ничуть не смутило начальника лагеря. Он отпил глоток из своей рюмки и продолжал: «Я говорю совершенно серьёзно. Кэте, мы действительно заинтересованы в том, чтобы перевести вас на работу в Губен, в наш лагерь по подготовке военных кадров. Наших ребят кормят куда хуже, чем чехов здесь. Я полагаю, что они заслужили лучшего. Ведь эти молодые люди — новое поколение, они вместе с нами будут защищать родину от нашествия русских, сражаться за нашу окончательную победу. Подумайте над этим предложением, Кэте, и не заставляйте нас слишком долго ждать! А вас» — обернулся он к Эрне Нихоф — «я как нашего товарища по партии попрошу воздействовать на сестру. Это в интересах всех нас. Без сомнения, в нашем лагере она сможет проявить свои профессиональные и организаторские способности ещё лучше. Я пью за здоровье именинницы!»

Все присутствующие присоединились к тосту. Моя мать и Кэте сидели по обе стороны выступавшего, и он тут же втянул мать в беседу. Рядом с Кэте сидела её сестра Эрна. Я украдкой поглядывап на Рольфа, сидевшего рядом с отцом на другом конце стола. Но тот смотрел прямо перед собой, не удостаивая меня взглядом.

«Если оба что-нибудь сболтнут о нас, вот будет переполох!» — подумал я.

В выходном костюме, с приглаженными волосами старый Редлих выглядел почти элегантно. Рольф, одетый в форму «гитлерюгенда», тоже имел внушительный вид.

«Что вы на это скажете?» — услышал я вопрос офицера, обращённый к матери.

«На что?» — непонимающе спросила та.

«Кэте могла бы стать для нас добрым гением, родной матерью. А здесь она готовит еду для наших потенциальных врагов. Как вы думаете, что сделали бы они с нами, если бы осмелились?»

«О да, я очень хорошо могу себе это представить».

«Вот видите, и для этого сброда наша замечательная Кэте должна надрываться! Мы будем поставлять им капусту и картофель, а они пусть сами выберут поваром кого-нибудь из своих».

«Думаю, к капусте и картофелю можно добавить и немного свинины».

«Конечно. Почему бы и нет? А поставлять можно из Чехии». Он засмеялся и поднял свой бокал за здоровье матери, даже не заметив, что её рюмка оставалась нетронутой.

Я наблюдал за сёстрами Нихоф. Прямые, как свечи, сидели они на своих стульях и неотрывно смотрели на мать.

«Кэте», — обернулся в имениннице офицер. — «Ваша подруга совершенно со мной согласна. Бросьте вы эту кухню! Рано или поздно мы заберём отсюда весь немецкий персонал, кроме охраны».

«Но ведь охрану тоже нужно кормить!» — вмешалась в разговор мать. — «Не можете же вы поставить поваром кого-нибудь из этих чехов?»

«Чехия всегда славилась своей кухней», — сказала Эрна. — «Почти каждый чех может неплохо готовить».

«И деревообделочники тоже?» — спросила мать. Глаза её сверкали от возмущения. Что это вдруг на неё нашло? Может, мать ещё помнит последний разговор с Эрной по телефону?

«Ну что ж, если чехи могут готовить сами, то здесь вас ничто не должно удерживать, Кэте», — попытался уладить спор офицер. — «Раз чехи могут позаботиться о себе, то, без сомнения, обойдутся без вас, а вы будете кормить наших мальчиков».

Однако Эрна не унималась. «Конечно, чехи могут готовить сами, но организовать всё может только Кэте. Она делает всё для того, чтобы хорошо кормить рабочих — ведь для тяжёлой работы, которую они выполняют, нужно много сил!»

«Неужели вы думаете, что наши мальчики не нуждаются в таком же питании?» Голос офицера стал резким. От его приветливости не осталось и следа.

«Я думаю, что эти рабочие в конечном итоге работают для нас. В противном случае вы бы их сюда не привезли. И вы прекрасно знаете, что работа, которой заняты эти люди, отнюдь не сахар. А без мало-мальски приличного питания они вряд ли смогут работать продуктивно».

«Мне странно слышать подобные высказывания от члена нашей партии. Чтобы они бездельничали в Чехии или организовывали там партизанские отряды? Вы забыли, что случилось с Гейдрихом?» В его громком голосе слышалось плохо скрываемое раздражение.

Гости прекратили есть и беседовать друг с другом. Повернув голову в мою сторону, Рольф показал глазами на Эрну, словно хотел спросить: «А это кто такая?»

Успокаивающим жестом мать коснулась руки офицера: «Ваши мальчики имеют неоспоримо больше прав на хорошее обслуживание. И Эрна тоже это знает. Она же хочет только, чтобы наши мужчины могли воевать, не беспокоясь об остальном. Ведь то, что здесь делают чехи, исключительно мужская работа. Или вы думаете, что женщины тоже могут с этим справиться? Таскать тяжёлые брёвна, распиливать их на доски? Однажды я видела, как четверо мужчин поднимали такое бревно на козлы, чтобы распилить. Как им было тяжело! Да вы, наверное, тоже об этом слышали».

Рука матери по-прежнему касалась его руки. «Посмотрите на мои руки. Думаете, я справилась бы с подобной работой?» Её слова, похоже, убедили офицера.

«Да, чехи должны работать дальше», — сказал он. — «Я только хочу, чтобы Кэте Нихоф не тратила свои силы на этих дикарей. А чехи работают и будут здесь работать с полной нагрузкой. Имейте это в виду!»

«Да, здесь забот каждый день по горло».

«Можно сказать, так оно и есть».

«И несмотря на это, вы хотите, чтобы Кэте перешла работать в Губен? Отказаться от такой поварихи! Наверное, вы питаетесь дома и ваша жена такая же искусная кулинарка, как Кэте».

«Я не женат», — ответил офицер. Он не спускал глаз с матери.

«Может, ему не по вкусу моя стряпня, и он хочет от меня избавиться», — вмешалась в разговор Кэте.

«Разве я не говорил вам много раз, что ваши супы не имеют себе равных? А ваши котлеты? А жареный картофель? А кофе? Кстати, вы давно обещали дать мне рецепт вашего жареного картофеля».

«Ладно, сделаю», — ответила Кэте. — «Вы получите рецепт, а за это вы оставите меня здесь, в этой кухне. Видите ли, отсюда до Вальдесру я добираюсь на своём мотоцикле за пятнадцать минут. А в своём домике после напряжённого рабочего дня я могу расслабиться и отдохнуть. Мне это необходимо. Для лагеря в Губене можно и других подыскать. Я знаю по меньшей мере дюжину таких. Превосходные поварихи! Готовят так, что пальчики оближешь!»

Мать по-прежнему держала свою руку на руке офицера.

«Я совсем не знал, что вам так хорошо здесь». Его голос был теперь гораздо спокойнее. «А ведь вы наверняка тоже хорошо готовите!» — обернулся он к матери.

«Да, пожалуй. Во всяком случае, готовку я никогда я не считала своим злейшим врагом».

«А кто же ваш злейший враг?»

«Вы это знаете».

«Нет, не знаю».

«С кем мы сейчас сражаемся?»

«Со всеми», — засмеявшись, ответил офицер.

«Мои злейшие враги — англичане и американцы», — сказала мать.

«Почему именно они?» Мне показалось, что ответ матери удивил его.

«Потому что они разрушают наши города. Потому что почти каждую ночь мы не имеем покоя. А теперь они совершают налёты даже днём!»

«Я хочу вам кое-что сказать». Офицер ласково погладил руку матери. «Наши злейшие враги — русские. И англичане, и американцы имеют всё-таки германские корни. Они некоторым образом приходятся нам родственниками. Наши враждебно настроенные к нам братья, если так можно выразиться. Фюрер уладит этот конфликт. Когда с русскими будет покончено, всё снова встанет на свои места. Они опять станут нашими друзьями, потому что мы спасём их от большевистской чумы».

«От еврейско-большевистской чумы», — уточнила Эрна, взглянув на мать.

«Совершенно верно — от еврейско-большевистской чумы», — повторил офицер. — «Если мы их раздавим, это решит все остальные проблемы. А мы раздавим их, можете не сомневаться».

«Мы раздавим их», — повторила мать. Её лицо приняло решительное выражение. «Мы раздавим их».

«Прекрасно, что вы так безоговорочно верите в нашу победу», — восхищённо произнёс офицер.

«Да. Я верю в нашу победу. Безоговорочно».

«С поддержкой таких женщин с нами ничего не случится. Такие женщины, как вы, вливают в нас новые силы, поддерживают наш боевой дух».

Он встал и поднял свой бокал. «За нашу окончательную победу!» — провозгласил он.

«За нашу окончательную победу!» — громко повторила его слова мать. Она поднялась и стояла рядом с офицером, держа в руке рюмку. Она залпом выпила свой коньяк, и я подумал: «Сейчас она, как всегда, закашляется. И между приступами кашля начнёт ужасно хохотать». Однако она проглотила содержимое рюмки, даже глазом не моргнув. Затем она разбила свою рюмку о стол и снова села на своё место.

Все зачарованно смотрели на мать. Старый Редлих с бокалом в руке рывком поднялся с места. Постояв так некоторое время, ни капли не выпив, он молча, медленно опустился на свой стул.

«Ай да мама!» — подумал я. — «Замечательно! Молодчина!»

Посмотрев по сторонам, я увидел ошеломлённое лицо Эрны и полные удивления глаза Кэте. Я перевёл взгляд на Рольфа. Рольф неотрывно смотрел на мать. Даже когда половина гостей уже разошлась, он всё ещё сидел и почти с обожанием смотрел на неё. Выглядел он довольно глуповато.

Кэте должна была незамедлительно решить вопрос о переходе на новое место. До поздней ночи она говорила об этом с Эрной и матерью. Эрна была почти убеждена, что это скоро произойдёт. Однако, как ни странно, ничего не случилось.

Эрна и мать по-прежнему недолюбливали друг друга, однако после праздника, устроенного по случаю дня рождения Кэте, стали относиться друг к другу с большим уважением. Кэте пыталась убедить мать остаться в Вальдесру, если ей самой придётся перебраться в Губен, однако у матери на этот счёт были сомнения. Карл Хотце, узнав о предложении Кэте, тоже засомневался.

По причине, о которой я сегодня не могу вспомнить, он, отказавшись от своих прежних отговорок, совершенно неожиданно предложил матери переехать в его дом. Может быть, он почувствовал себя увереннее? Или решил, что за ним больше не следят? А может, его воодушевило приближение русских? Не знаю. Во всяком случае, Хотце настойчиво уговаривал нас уехать из Вальдесру и, не откладывая в долгий ящик, переехать к нему.

«Не по душе мне эти сомнительные делишки с продуктами. В один прекрасный день Кэте Нихоф окажется в кутузке, если только с ней не произойдёт что-нибудь похуже. А когда кончится весь этот хаос, чехи могут свалить на неё ещё и ответственность за спекуляцию. А как же иначе обитателям лагеря доставались все продукты? Это и так выглядело довольно сомнительно. А кроме того, вполне может статься, что не только вы — мы все окажемся втянутыми в это. Так что складывайте ваши вещи и не заставляйте нас долго ждать. Жена со свояченицей будут рады вам».

Я вспомнил о топлёном масле, которое сам Хотце в большом количестве таскал от нас к себе домой. И всё время просил Кэте достать ему ещё. Кофе в зёрнах Хотце тоже получал от неё — Кэте обменивала на кофе масло и маргарин, разумеется, на чёрном рынке.

«Сначала воспользоваться, а потом смыться, когда дело принимает сомнительный оборот», — подумал я. — «Ну и тип же этот Хотце!»

Но несмотря на это, Хотце мне нравился. Его пасторский тон, его немного напыщенная речь говорили о чувстве собственного превосходства. Мать втихомолку посмеивалась, слушая его. Иногда мы незаметно перемигивались, если он выражался особенно замысловато. Смеяться мы могли, лишь оставаясь одни. Кэте относилась к нему с величайшим почтением, она просто обожествляла его. Когда она слушала Хотце, лицо её принимало молитвенное выражение. Если бы она только знала, что он о ней думал и говорил!

Однажды Кэте вопреки обыкновению не приехала в конце недели домой. Такое не случалось ещё ни разу. Мать, становясь всё беспокойнее, провела две ночи почти без сна, хотя налётов в это время не было. В одну из этих ночей, одевшись и заставив одеться меня, она даже собралась «пойти прогуляться».

На следующую ночь — это была ночь с воскресенья на понедельник — мы всё-таки «вышли пройтись». Обратно мы вернулись лишь на рассвете. Мы осторожно огляделись, проверили, не открыта ли садовая калитка (уходя, мы плотно затворили её), и лишь потом вошли в дом.

В этот день мы спали до полудня. Приехавшая домой Кэте разбудила мать. Обе женщины шёпотом разговаривали друг с другом. Я проснулся и сел в постели. Обе женщины, как по команде, уставились на меня.

Лицо Кэте осунулось, щёки ввалились. Может, она и раньше так выглядела, а я не замечал этого? Вероятно, точно так же выглядела её собственная бабушка. Глаза её были совсем прозрачными. «Сейчас я, наверное, могу увидеть её мозг», — подумал я.

«Нам нужно собрать свои вещи», — сказала мать совершенно спокойно и положила Кэте руку на плечо. Кэте заплакала. Она пыталась вытереть слёзы о рукав платья матери, но отвернулась и затряслась от рыданий.

Никогда ещё я не видел такого беззвучного, но такого отчаянного плача. Мать крепко прижала Кэте к себе. Так продолжалось долгое время. Наконец Кэте снова собралась с духом. Выглядела она совсем старой. Лишь глаза были по-прежнему удивительно прозрачными.

«Нужно дать знать Карлу Хотце. Вы должны перебраться к нему в Каульсдорф. Я пошлю к нему кого-нибудь из своих помощников-чехов. У меня появляться ему больше нельзя. Может быть, вы сможете поездом добраться до Каульсдорфа, а там вас встретят его жена или свояченица».

Я не решался спросить Кэте, что же случилось, но потом всё же осмелился. «Эрну арестовали. Мне сообщила об этом одна из её сослуживиц. Её схватили в восточной Пруссии, недалеко от Гумбинена. При аресте её жестоко избили».

Я вдруг почувствовал приступ тошноты. Мне представилась Эрна с разбитым носом и окровавленными губами, и я долго не мог избавиться от этого видения.

«Если бы я мог плакать», — думал я. — «Если бы я только мог плакать!» Но вместо этого спросил: «Что же такое она сделала?»

Кэте посмотрела на меня долгим взглядом: «Что она сделала? Наверное, то же самое, что сделала ради вас».

Её голос снова задрожал: «Может быть, она хотела кого-то или что-то тайком вывезти и опять была так же неосторожна, как тогда с вами».

Я не понял, и она притянула меня к себе.

«Это я только в качестве примера. Вы могли быть агентами гестапо. Тогда бы и я тоже попалась».

«Но ведь я же из шведского посольства пришёл!» — запротестовал я. — «Эрна мне такой допрос устроила, ну просто как в гестапо. Она меня до слёз довела! Поверь мне, она всегда была осторожной. На неё кто-то донёс. Какой-нибудь старый, подлый, отвратительный говнюк, который уже давно имел на неё зуб».

Дрожа от негодования, я сознавал свою беспомощность и от этого распалялся ещё больше.

«Ну-ну, хватит, успокойся».

Кэте поднялась, обняла меня, похлопала по спине. «Знаешь», — сказала она, — «мы уже давно живём в каком-то бессмысленном, вывернутом наизнанку мире. Стоит кому-нибудь только подумать по-христиански, как он оказывается в концентрационном лагере. А когда кто-нибудь поступает так, как поступила моя сестра, происходит ещё более ужасное — его хватают и даже могут убить. Сейчас я должна разузнать, куда её отправили, а для этого мне нужна свобода действий. Понимаешь? Вам нужно сматываться отсюда», — прибавила она неожиданно грубо и оттолкнула меня. Потом обернулась к матери: «Собирайте ваши вещи и отправляйтесь в Мальсдорф. Там вы сядете в электричку и проедете до Каульсдорфа. Это всего одна остановка. Если вам повезёт, там вас встретит кто-нибудь из семейства Хотце».

Прощание с Кэте было горьким. А потом мы бесконечно долго тащились с нашими вещами к вокзалу в Мальсдорфе. Да к тому же Кэте дала нам с собой кучу продуктов. Лучше бы она этого не делала — они были такие тяжёлые!

Когда мы наконец подошли к вокзалу, я уже не чувствовал рук — так они онемели. Сунув руку в карман куртки, я вытащил оттуда небольшую пачку денег и показал матери.

«Какая замечательная женщина!» — сказала она. — «Что за душа!»

В Каульсдорфе нас встретила Мартхен, свояченица Карла Хотце. Её полное имя было Марта Шеве.

Мартхен приветливо взглянула на нас своими лучистыми голубыми глазами. «Как хорошо, что вы уже здесь!» — обратилась она к нам, как будто знала нас уже много лет.

«Господи, ну и носище!» — подумал я. — «Наверное, поэтому она и живёт у своего родственника. Да и кто бы захотел жениться на женщине с таким огромным носом?»

Но прошло совсем немного времени, и я уже знал — лучшей женщины, чем Мартхен, не найти ни одному мужчине.

От вокзала мы шли довольно долго. Каульсдорф оказался типично берлинским пригородом. Небольшие деревянные дачки перемежались с каменными, похожими на виллы, домами. Как и Вальдесру, Каульсдорф не был разрушен бомбёжками и выглядел очень мирно и приветливо.

Забрав у меня тяжёлую сумку, Мартхен открыла деревянную калитку. Мы очутились в большом саду. Дом Карла Хотце был довольно низкий, с верхним этажом из кирпича. Мы толкнули потрескавшуюся деревянную дверь и вошли в дом. Навстречу нам вышла жена Карла Хотце. На свою сестру она была совершенно непохожа.

Мы даже не заметили, откуда она появилась — так темно было в передней. Она обняла нас как старых друзей. Опустив на пол свой багаж, мы прошли за ней в большую кухню. Пол кухни был покрыт линолеумом. Посреди кухни вместо линолеума была четырёхугольная деревянная доска с вделанным в неё большим металлическим кольцом.

«Можешь смело наступать на эту доску — она не сломается», — сказала фрау Хотце. — «Это наш погреб. А сейчас мы будем есть. Садитесь за стол. Ты любишь бобы с картофелем?» — обратилась она ко мне.

У неё тоже были голубые глаза, хотя и не такие лучистые, как у сестры. И нос был намного короче. Хотце, конечно, считал её хорошенькой.

Никогда ещё я не ел таких вкусных, сдобренных солью и маслом, бобов с картофелем. Масло, наверное, Хотце раздобыл с помощью Кэте. После еды мне захотелось взглянуть на сад, который сначала показался мне даже не садом, а скорее огромным огородом. Но фрау Хотце сразу дала мне понять, что осмотр сада и дома состоится только вечером, так как экскурсию (она так и сказала — экскурсию) может проводить только её муж Карл, и только он может дать необходимые рекомендации относительно того, как нужно вести себя в их доме.

Перебив сестру, Мартхен сказала нам, что все эти заявления не нужно принимать слишком серьёзно. Она с лёгкой улыбкой взглянула на сестру. Фрау Хотце прикусила губу и спросила, не хотим ли мы выпить кофе — она как раз собиралась его сварить. Теперь у нас было достаточно времени для того, чтобы освоиться в новой ситуации.

Наконец появился Хотце. Со своим обычным важным выражением лица он приступил к проведению «экскурсии». В надвигающихся сумерках он демонстрировал нам различные овощи, собственноручно им посаженные, каждый раз подчёркивая, сколько труда ему пришлось на это потратить. Хотце сразу попросил ничего не трогать без его разрешения — он всё сделает сам и постоянно будет обеспечивать нас свежими овощами.

Затем началась «экскурсия» по дому. Он ещё раз показал нам кухню, открыл крышку погреба, и по крутой деревянной лестнице мы спустились вниз. «Это владения моей жены», — пояснил Хотце. — «Всё, что здесь хранится, в её ведении».

Улыбнувшись, он указал на длинный ряд банок с повидлом, на банки с консервированными овощами и фруктами, на мешки с картофелем. Капуста и морковь были аккуратно разложены на подстеленных мешках. Сколько всего здесь было! Но лапши в погребе я не обнаружил. А я так любил лапшу!

Хотце, который оставался наверху, попросил нас подняться и повёл в столовую. Это была большая, заставленная мебелью, комната. Повсюду лежали вязаные салфеточки. В комнате был круглый стол, обитый светлокоричневым бархатом диван, стулья с такой же обивкой, очень длинный низкий буфет, на котором стоял большой радиоприёмник. В глубине комнаты находился ещё один громадный диван, два маленьких столика, кресло с подголовником и банкетка. Вся мебель была из тёмного, почти чёрного, дерева. Комната была заставлена так тесно, что приходилось лавировать, пробираясь к столу или к дивану.

Внутри дом оказался больше, чем он выглядел снаружи. На первом этаже были ещё три комнаты, в которые мы никогда не заглядывали, и ванная с туалетом.

«Здесь ты каждую неделю будешь мыться», — сказал мне Хотце. — «Наверху только умывальник и туалет». Он посмотрел на мать. Та нашла всё очень уютным, и, когда мы вернулись в столовую, сказала ему об этом.

Но ещё раньше Хотце показал нам второй этаж. По узкой лестнице мы поднялись наверх. Прямо напротив лестницы была маленькая комната. Из неё открывалась дверь в комнату побольше с примыкающим к ней санузлом. В обеих комнатах были окна, выходившие на соседний участок.

Я с любопытством подбежал к окну. «Здесь нам нужно быть особенно осторожными», — сказал Хотце, оттаскивая меня от окна. — «Наш сосед нацист. Контактов друг с другом мы не имеем, но я уверен, что моё прошлое ему известно. Старайтесь не показываться ему на глаза. Будет лучше, если он совсем не будет знать про вас. На обоих окнах есть жалюзи. Но их нужно опускать только ближе к вечеру. Днём вы должны их поднимать. Если жалюзи будут опущены целый день, это сразу бросится в глаза».

«Но сейчас-то мне можно посмотреть», — попросил я.

«Хорошо, только подойди поближе к окну. А если он теперь нас видит, не беда — у меня ведь могут быть гости!»

Я поглядел на дом напротив. Гардины на окнах были задёрнуты, казалось, там никого нет.

«Лучше всего вам обоим оставаться в маминой комнате», — сказал мне Хотце. — «Если смотреть из соседского окна, в ней почти ничего нельзя увидеть. Да к тому же на окнах комнаты есть гардины. После того, как комнату проветрят, их обязательно нужно задёргивать». Взглянув на жену, он положил руку на её плечо.

«Извини, я совсем забыла», — сказала фрау Хотце. Она быстро подошла к окну и задёрнула гардины.

«Спать ты будешь в передней комнате — настоящий мужчина должен предоставить комнату с умывальником даме». Хотце весело посмотрел на меня.

В отличие от комнат первого этажа обе комнаты были очень светлыми. Обставлены они были скромно. В моей комнате стояли кровать, стол, стул, шкаф. В комнате матери мебель была точно такая же, только вместо одного там было два стула. Вся мебель была выкрашена в белый цвет и казалась сделанной своими руками. Обе комнаты мне понравились.

«Так вот», — продолжал Хотце. — «Я не могу точно оценить любопытство нашего соседа, но от полевого бинокля даже гардины не защитят. Поэтому если кому-то из вас нужно пройти по комнате, желательно делать это как можно дальше от окна или пройти мимо него пригнувшись. Хорошо бы делать это уже с сегодняшнего дня. Да к тому же это неплохое спортивное упражнение, правда ведь?» — он улыбнулся и ласково взъерошил мои волосы. «Выходить на улицу тебе нельзя — дома здесь стоят слишком близко один к другому. Никогда не знаешь, что у соседей на уме — люди-то ведь всякие бывают! Ну, что вы на это скажете?»

Мать кивнула и тоже улыбнулась. «Ночью мы будем ходить согнув колени, а днём потренируемся проползать под подоконником».

Хотце не знал, шутит мать или говорит серьёзно. Однако он был настроен по-деловому и в заключение сказал, что закрывать или открывать окна могут только его жена или Мартхен.

Иногда, находясь в очень светлом помещении, я и сегодня ощущаю какую-то внутреннюю необходимость пройти мимо окна пригнувшись.

Позже Мартхен успокоила нас, сказав, что на самом деле всё не так уж страшно. Но тем не менее мы проходили мимо окон пригнувшись. Это отрицательно повлияло на нашу осанку — мы стали горбиться, особенно мать. Я был меньше ростом, поэтому горбился не так сильно. Мать пыталась исправить свою осанку — она занималась гимнастикой и заставляла меня тоже делать физкультурные упражнения. Однако её стали мучить довольно сильные боли в спине. Особенно это было заметно, когда она поднималась со стула.

Мартхен часто приглашала нас спуститься вниз. На окнах первого этажа были жалюзи и плотные гардины. Если гардины задёрнуть, то снаружи невозможно было увидеть, что происходит в комнате.

Фрау Хотце доставляло большое удовольствие беседовать с матерью о политике. Она почти каждый вечер приглашала нас в столовую, угощала меня домашним лимонадом, а мою мать — рюмочкой яичного ликёра.

«Неужели ты никогда не интересовалась политикой?» — удивлялась фрау Хотце. «Когда у женщины больной муж и двое сыновей, времени на подобные вещи уже не остаётся», — осторожно отвечала мать, прихлёбывая свой ликёр маленькими глотками.

«Но ведь это всегда было так важно!»

«Да, верно. Но мой муж был болен туберкулёзом и не мог работать. Поэтому я сама должна была зарабатывать, чтобы кормить семью, да ещё оплачивать ежегодное лечение мужа в туберкулёзном санатории. Из-за болезни муж не мог заниматься торговлей, и мне ничего другого не оставалось, как самой вести магазин. Тогда евреи ещё имели на это право при условии, что у них есть компаньон-ариец. И так продолжалось до 1938 года. Я покупала в Хемнице чулки и трикотаж, и мы с Лоной Фуркерт продавали эти вещи в нашем магазине. Торговать я не очень-то умела, у Лоны в этом деле было больше опыта. «Ты слишком скованно держишься», — говорила она мне. — «Продавец должен привлекать людей, улыбаться покупателям, шутить с ними». Сама Лона прекрасно умела это делать. Комплимент, улыбка, весёлая шутка — и люди смеялись в ответ, и Лона объясняла им, как можно дёшево купить качественный товар в нашем магазине, и редко кто уходил без покупки. Позднее я выучила наизусть её шутки и даже употребляла их. Но всё равно у меня никогда не получалось так, как у Лоны. У неё это было в крови. Мы ведь так и познакомились — она обратилась ко мне с какой-то шуткой, мы разговорились. А через некоторое время стали вместе работать. Я замещала Лону, когда ей нужно было идти в суд из-за Фуркерта, а когда мне нужно было кормить детей, она оставалась в магазине. Лишь много позже, где-то в 1938-м, Лона и мой муж открыли на Кайзер-Вильгельм-штрассе магазин побольше. Муж тогда опять чувствовал себя лучше. Однако настоящий коммерсант из него не получился. Бывало, он так углубится в свои книги, что даже не замечает пришедших в магазин покупателей. Поэтому вести дела продолжали мы с Лоной. Мужу было необходимо санаторное лечение, Лона должна была оплачивать адвокатов (кстати, Фуркерт тогда проиграл процесс), поэтому нам были нужны деньги.

«Но ведь это же был лонин магазин!» — перебила фрау Хотце.

«Конечно, евреи больше не имели права заниматься торговлей. Но ведь все — и Лона, и мы с мужем — вложили в этот магазин деньги. Магазин перевели на имя Лоны, и всё было в порядке! Да он и сейчас ещё не закрыт, иначе нам с сыном было бы вообще не прокормиться в нашем нелегальном положении!»

«Я знаю. Лона порядочная женщина, но её муж — уголовник».

«Зато он весёлый и никогда не унывает. Его слабость только в том, что он тащит всё, что плохо лежит».

Мартхен рассмеялась и обернулась к сестре: «А разве ты его знаешь?»

«Карл однажды приводил его к нам. Фуркерт тогда был опять на свободе».

«Где же Карл с ним познакомился?»

«Когда Карла в первый раз арестовали, его поместили в камеру с уголовниками. Нацисты надеялись, что ему ещё и от уголовников достанется. Так оно и вышло. Поколотили его тогда изрядно. Но глаз ему на первом допросе нацисты выбили. Во всяком случае, Фуркерт был к нему расположен и взял под своё покровительство. А среди уголовников Фуркерт пользуется авторитетом. Кстати, сейчас он опять сидит. На этот раз, кажется, в Заксенхаузене».

Мать вздрогнула. «А разве там и уголовники сидят?»

«Конечно».

В тот вечер Хотце вернулся домой с ящиком пива, и вся эта болтовня возобновилась с новой силой. Фрау Хотце просто в раж вошла и набросилась на мать с упрёками: «Ну почему у вашего мужа не было твёрдых политических позиций? Ведь ясно же было, какое чудовище стало главой нашего государства!»

«Мы думали, что он долго не продержится. «В цивилизованном государстве такое невозможно», — уверял мой муж. Думаю, все мы ошиблись. И вы тоже».

«Ведь у Гитлера была такая чёткая программа! К тому же он не скрывал, что собирается делать с евреями. А евреи не желали признавать это. Они верили, что смогут тайком и дальше заниматься свои делишками».

«Сестра», — перебила её Мартхен. — «То, что ты говоришь, не вполне тактично, к тому же это — невероятная глупость. Ты считаешь, что все евреи спекулируют, занимаются махинациями? В таком случае, тебе остаётся воскликнуть «хайль Гитлер!» Глаза Мартхен потемнели, стали почти синими. В голосе зазвенели металлические нотки.

«Я только хотела сказать, что вы, евреи, всегда отмахивались от политики и ничего не хотели замечать. Вот из-за этого вы и страдаете».

«Всё ещё станет на свои места», — сказала мать.

Мартхен одобрительно кивнула. «Да, потом всё станет на свои места. И ещё — не забудь, сестра, что Роза Люксембург тоже была еврейкой».

«Это не играет никакой роли. Розе Люксембург было всё равно, какой она национальности. Прежде всего она была коммунисткой», — вмешался в разговор Хотце.

«Ужасный воображала!», — подумал я.

Когда мы оставались одни, мать при упоминании о Хотце всегда употребляла слово «самодовольный». Это слово удивительно подходило к нему.

«Но ведь она была еврейкой», — настаивала Мартхен. — «Она была политически активна. И была убита именно за свою политическую активность».

«Я не говорю о Розе Люксембург. Я говорю о евреях в целом».

«А что общего у фрау Деген с богатыми евреями? С этими спекулянтами, как ты их называешь? Что, например, общего у нас с Крупом? Нельзя же всё обобщать, сестра! Мы уже видели, чем кончилось для евреев подобное обобщение».

Хотце не спеша набил свою трубку табаком. В эти минуты он выглядел особенно самодовольным. Казалось, всем своим видом он хотел сказать: «Всё, что моя жена находит правильным, действительно правильно». Набив трубку, он взглянул на большие напольные часы, стоявшие возле буфета. «Сейчас будут передавать последние известия», — сказал он и поднялся со стула. Убедившись, что все окна закрыты, он, выключив свет, вышел в прихожую и проверил, закрыта ли входная дверь. Затем он вернулся и зажёг свет снова. Мартхен подошла к радиоприёмнику и стала его настраивать.

«Не так громко». — предупредила фрау Хотце.

«Я же ещё не нашла нужную волну», — возразила Мартхен. Внезапно среди хаоса звуков и голосов отчётливо прозвучали позывные английского радио. Как потом объяснила мне Мартхен, это были первые такты Пятой симфонии Бетховена.

«Говорит Англия, говорит Англия, говорит Англия», — прозвучал из радиоприёмника голос диктора.

Всякий раз, слыша эти позывные, я от страха покрывался гусиной кожей. Хотя прошло довольно много времени и я думал, что привык уже и к этой музыке, и к этому голосу. «Господи», — думал я при этом, — «если бы я сейчас был по другую сторону дверей, наверняка бы разобрался, что это вовсе не позывные Германии».

Интересно, о чём думали в эти минуты все, кто находился в комнате? Неужели то же самое? Во всяком случае, мать именно так и думала. А что думал сам Хотце, его жена, Мартхен?

Сначала по радио передали сообщения с итальянского фронта, затем — сообщение о наступлении Красной Армии. Хотце вынул изо рта трубку и положил на стол. Под конец диктор рассказал о концентрационном лагере в Освенциме. В первый раз осознал я страшный смысл этого названия. Из глаз матери полились безудержные слёзы. Мартхен поспешно села рядом с ней. Она гладила руку матери и шёпотом уговаривала её не слушать.

Мать отрицательно покачала головой. «Не могу», — прошептала она и, как всегда в таких случаях, опустила голову на стол.

Сидевшие в комнате старались казаться спокойными, но я отчётливо видел, каких усилий им это стоило. Когда диктор рассказал о том, что людей убивают, направляя выхлопные газы в плотно закрытые со всех сторон грузовики, битком набитые людьми, и такой способ нацисты считают самым экономичным, фрау Хотце раскашлялась и едва успела добежать до кухни, где её стошнило.

«Такое они делают только с нами», — прошептала мать. Мартхен ласково прислонила голову к её спине.

Я сидел молча. Все чувства во мне угасли, умерли. Я думал о людях в грузовиках, полных выхлопными газами. Я представлял себе, как они хватают ртом воздух, как постепенно синеют их лица. И эти лица становились всё более узнаваемыми. Я видел мою тётю Цилли, моего дядю Арнольда, моих двоюродных сестёр, моего отца.

Снова и снова я приказывал себе успокоиться, но страшные видения не отпускали меня. Я закричал. Хотце поспешно закрыл мне рот ладонью. По радио начали передавать выступление Томаса Манна. Обессиленный, равнодушный ко всему, я повис на руках Хотце.

В начале лета 1944-го воздушные налёты заметно участились. Бомбили теперь и берлинские пригороды. Укрываться в бомбоубежище мы, разумеется, не могли, поэтому во время налётов прятались в траншее на участке Карла Хотце.

Хотце выкопал траншею между фруктовыми деревьями, выложил её стенки кирпичом и даже соорудил подобие потолка из бетонной плиты, установленной на стальных подпорках. Всё сооружение было покрыто толстым слоем песка. Выход был снабжён тяжелой деревянной дверью с металлическим запором.

Почти каждую ночь мы сидели, укрывшись в этой траншее. Когда я слышал на лестнице шаги Хотце, поднимавшегося, чтобы нас разбудить, то понимал — американские бомбардировщики уже на подлёте к Каульсдорфу. Обычно самого налёта долго ждать не приходилось. Через короткое время, когда мы с матерью уже были в укрытии, до нас доносились первые залпы зениток и грохот разрывов.

Прежде чем разбудить нас, Хотце отводил жену и свояченицу в бомбоубежище. Затем вместе с нами он отсиживался в своей траншее. Залпы зениток, разрывы бомб в нашем укрытии были слышны, пожалуй, сильнее, чем в первой квартире Людмилы Дмитриевой. Хотце даже пытался развлечь нас, определяя на слух калибр каждой разорвавшейся бомбы.

Сегодня я думаю, что он совсем не разбирался в калибрах бомб, а просто хотел этим отогнать собственный страх. Своими рассказами о бомбах он ужасно действовал нам на нервы. Но как всегда, ему удавалось вовлечь нас в дискуссию о размерах бомбы. Особенно часто спорил с ним я.

Когда Хотце говорил о «двадцатикилограммовой бомбе», я слышал лишь звук разорвавшегося снаряда 88-миллиметровой зенитной пушки. А свист авиационной мины Хотце путал со свистом зажигательных бомб, от которых, как факелы, горели деревья.

«Настоящую авиационную мину или совсем не слышно, или она свистит как сбитый самолёт во время падения. А взрыв происходит уже у самой земли. Если такая разорвётся недалеко от дома, то в квартире всё кувырком летит».

«Откуда ты знаешь?» — озадаченно спросил Хотце.

«В квартире Дмитриевой на четвёртом этаже разница была особенно заметна, — с чувством собственного превосходства ответил я. — Во время бомбёжек стены тряслись, как желе на тарелке. Уж я-то знаю точно — от разных бомб всё по-разному шатается».

Мать наклонилась, как будто хотела завязать на своём ботинке развязавшийся шнурок, и незаметно наступила мне на ногу — молчи! Но Хотце, казалось, к моим объяснениям отнёсся вполне серьёзно. «Может, после войны ты взрывником станешь. Неразорвавшиеся снаряды ещё долго будут лежать повсюду. И за такую работу наверняка будут хорошо платить».

«Только этого не хватало», — отозвалась мать, однако я подозревал, что Хотце видит меня насквозь.

Он сидел с нами в траншее почти каждый день. Заметив, что наш страх не слишком велик, он оставил нас в покое. Иногда он ложился на одну из скамеек и тут же засыпал. Его хладнокровие внушало мне уважение. Мать смотрела на спящего Хотце с завистью. «Если бы я могла так спать, — тихо вздыхала она, — я смогла бы выдержать всё это много легче».

Мне бросилось в глаза, что во время налётов мать стала считать бомбовые разрывы. Мне даже казалось, что каждый новый разрыв она встречает с какой-то затаённой радостью. Однажды я услышал, как она бормотала: «Так им и надо! А ну, дайте им ещё!» Её отчаянное, искажённое ненавистью лицо испугало меня. Мне были понятны чувства матери. Тем не менее я напомнил ей, что ведь и в нас тоже может попасть.

«Война — это война, — ответила мать. — А кроме того, в нас с тобой никогда не попадёт. Я же обещала тебе — мы выдержим! Разве ты не чувствуешь, что Кто-то простёр над нами руку?»

Я кивнул, хотя никакой руки над собой не чувствовал. Я просто поверил матери.

Однажды днём Хотце вернулся домой раньше обычного и пригласил нас с матерью в столовую. «Мой друг Радни» — сообщил он нам — «нуждается в помощнике. У него птицеферма недалеко от Кёпеника. Почти всех рабочих фермы призвали на военную службу. Паренёк вроде тебя мог бы ему очень пригодиться».

«Но я же никогда не держал в руках курицы!» — соврал я.

«Научиться можно всему. К тому же у тебя сохранилась форма члена «гитлерюгенда». Мы её немного подновим, и тогда ты сможешь продавать цыплят».

«Кому же ваш друг продаёт цыплят?» — поинтересовалась мать.

«Всему берлинскому начальству».

«А разве обычным людям у него нельзя цыплят покупать?»

«Это закрытая зона. Находиться там может только обслуживающий персонал и клиенты».

«Какие клиенты, господин Хотце?» — спросил я.

«Клиентами могут быть только те, у кого эсэсовские руны в петлицах. От штурмбанфюрера до самых низших чинов СС. И пожалуйста, не называй меня «господин Хотце». Меня зовут Карл. Мы с тобой знаем друг друга уже давно. Я же не говорю тебе «вы»!»

«Ну и как же я должен разговаривать с этими типами?»

«Так же, как со всеми остальными. Только не давай себя запугать. От этих «золотых фазанов» ты можешь многому научиться».

«Что такое — «золотые фазаны»?

«Разве ты не знаешь этого выражения? «Золотые фазаны» — это штурмовики. Они носят на мундирах золотые нашивки».

«В этих кругах он никогда не вращался», — сказала мать.

«Неважно — это же штурмовики! Да я от страха могу в штаны наложить!»

«Бояться не нужно. И Гюнтер тебе понравится, мой мальчик. Он отличный парень, к тому же человек бывалый — прошёл огонь и воду. И почти коммунист. На полного коммуниста он не потянул — застрял в социал-демократической партии. Но для этой партии совершенно ничего не делает. Свой парень. И знаешь — чем непринужденнее мы себя держим, тем легче нам вылезти из всех неприятностей».

«Почему же тогда мы должны проходить мимо окна пригнувшись?»

«Потому что у окна в доме напротив стоит тип с полевым биноклем. Ему известно моё прошлое. Он точно знает, где, когда и за что я сидел. Зачем ему знать обо мне ещё что-то, понимаешь?»

«Да, понимаю. Но когда он каждое утро будет видеть, как я выхожу из дома, то сразу догадается, что я тут живу».

«Ты же будешь выходить из дома в одно и то же время, и на тебе будет форма члена «гитлерюгенда». Он решит, что ты занят какими-то делами. И ещё — мы договорились рассказывать о вас то же самое, что и в Вальдесру: ты и твоя мама — из Целендорфа, вы пострадали от бомбёжки и теперь живёте здесь». Хотце ухмыльнулся.

«Мы никогда не жили в Целендорфе. Мы просто не могли себе это позволить», — сказала мать.

«Но вы похожи на жителей Целендорфа». Он снова ухмыльнулся.

«Но ведь мальчик такого возраста, как мой сын, должен по утрам отправляться в школу», — не унималась мать. На лице Хотце появилось озадаченное выражение.

«Верно! Как я мог об этом забыть? Наверное, потому, что на меня ты производишь впечатление взрослого человека».

Он посмотрел на меня своим пронизывающим взглядом и засмеялся. Мне тоже стало смешно. «Нам надо подумать. Постараюсь разузнать, нет ли поблизости школы. Ты на велосипеде ездить умеешь?»

Я кивнул.

«Отлично. Тогда я достану тебе велосипед в нашем садоводческом объединении. Может, даже дамский. На дамском ноги удобнее на педали ставить».

«Да всё равно, какой велосипед — дамский или мужской. И ведь я ещё вырасту!»

«Ты и в самом деле на редкость сообразительный паренёк!».

На следующий вечер Хотце явился с довольно ржавым дамским велосипедом. На плече у него висел школьный ранец. Мартхен тотчас вскочила на велосипед и сделала на нём пару пробных кругов.

«Тебе надо почистить и смазать приводную цепь. Пусть все видят — владелец следит за своим велосипедом».

Хотце взял у неё велосипед и без возражений принялся за работу. Мартхен вошла в дом, подошла ко мне и положила руку на моё плечо. «Сейчас я приготовлю нам с тобой по стаканчику лимонада. И парочку бутербродов с маслом. Масло у меня есть. Угадай, от кого?»

«От Кэте?»

«Правильно». Мартхен поставила на стол стаканы с лимонадом, нарезала хлеб и принялась намазывать его маслом.

«Где же ты её встретила?»

«Я ездила в Вальдесру, чтобы повидаться с Кэте».

«Как она поживает? У неё всё в порядке?»

Мартхен грустно покачала головой.

«Она узнала что-нибудь про Эрну?»

«Эрна умерла, мой мальчик».

Я смотрел на Мартхен и не мог произнести ни слова.

«Кэте получила официальное извещение — её сестра умерла от воспаления лёгких. В лагере, конечно, не было необходимой медицинской помощи и ухода». Мартхен села рядом со мной. Я уставился в окно и наблюдал, как Хотце чистит велосипед. «Разве ты знал Эрну?»

«Они убили её. Они жестоко избили её ещё при аресте», — тихо сказал я.

Мартхен придвинула ко мне тарелку с бутербродами. «Ты так хорошо знал её?»

«Она была моим лучшим другом».

Через некоторое время на кухню пришёл Хотце и принялся за бутерброды. А на следующее утро начался мой первый рабочий день. На птицеферме нужно было быть очень рано, и Хотце поехал со мной. Доехав до птицефермы, мы сошли с велосипедов. Его друг Радни, высокий светлорусый мужчина, уже поджидал нас у ворот. У входа в служебное здание Хотце попрощался с нами. Радни привёл меня в свой скромно обставленный кабинет и сразу спросил, сколько мне лет. Получив ответ, он потёр подбородок и сказал, что знает, кто я, но просит меня называться всем моим вымышленным именем.

«Ты будешь работать с цыплятами. Тут у нас есть два барака, в которых содержатся только совсем маленькие цыплята. Ты должен следить за тем, чтобы они не разбегались. Потом ты станешь продавать цыплят. Многие наши клиенты покупают кур и цыплят, которых мы выращиваем только для них. Твоей задачей будет отличить молодого петушка от молодой курочки».

«Я это уже умею», — перебил я.

«И совсем маленьких отличишь?»

«Нет».

«Ладно, я тебя научу».

«Ещё ты должен заботиться о том, чтобы малыши получали специальные добавки в корм и чтобы у них было достаточно воды. Когда опилки в загонах загрязнятся, ты должен смести их в кучу и вывезти из загона на тачке. Я покажу тебе место, куда их нужно сваливать. Мешки со свежими опилками ты найдёшь позади бараков».

«А что мне нужно делать с цыплятами?»

«Хороший вопрос! В загоне есть большая деревянная задвижка, которую можно выдвигать, затем ты загоняешь цыплят в заднюю часть барака и закрываешь их задвижкой. Сделав это, ты убираешь переднюю часть, посыпаешь её свежими опилками, наполняешь кормушки зерном и водой, задвигаешь обратно задвижку, впускаешь цыплят, а потом убираешь заднюю часть. В бараке две двери — спереди и сзади. Через эти двери ты можешь провозить тачку. Понятно?»

«Понятно».

«Сейчас придёт моя жена и принесёт тебе завтрак».

«Я уже позавтракал».

«Прекрасно, позавтракаешь ещё раз. Первое время клиентов буду обслуживать я. Ты можешь посмотреть, как я это делаю. А потом ты сам будешь обслуживать клиентов. Бояться их не нужно — они очень приятные люди. А под военной формой у них такая же задница, как у всех остальных. Если они спросят о твоём прошлом, можешь им наврать с три короба. Да смотри, не проболтайся случайно! Ну, как тебя зовут?»

«Макс Гемберг».

«Отлично».

«Я жил в Целендорфе. Наш дом разбомбило».

«В каком месте Целендорфа ты жил?»

«Мексикоплац. Вероникаштайг, 11», — ни секунды не задумываясь, ответил я.

«Ну что ж, ты прекрасно подготовлен».

Во время нашего разговора я исподтишка разглядывал Радни. «У него слишком коротко острижены волосы. Даже кожу на голове видно!» — размышлял я. А вслух сказал: «Вдруг они меня про «гитлерюгенд» спросят! Я скажу, что я член отряда «гитлерюгенда» в Кёпенике».

«А вот это говорить не нужно. У меня очень много клиентов из Кёпеника, и может случиться неприятность, если кто-нибудь из них знает тамошний «гитлерюгенд». Ты лучше скажи, что помогаешь здесь только временно, а отряд твой находится в Целендорфе и ты не хочешь из него выходить. Это звучит вполне правдоподобно и даже патриотично, в национал-социалистическом духе. Именно то, что нравится «золотым фазанам». Ладно, Макс, поешь и принимайся за работу. И никогда не забывай говорить нашим клиентам «хайль Гитлер!»

В кабинет вошла фрау Радни и протянула мне свёрток с бутербродами. «Меня зовут Зигрид, моего мужа — Гюнтер. Мы оба знаем тебя с пелёнок. Поэтому говори нам «ты».

Она налила из термоса чашку горячего куриного бульона. Я медлил в нерешительности. «Давай ешь, набирайся сил!» — подбодрила меня Зигрид. У неё были очень светлые волосы, заплетённые в две толстые косы. Таких густых волос я ещё никогда не видел.

Потом она ушла. Я не спеша выпил горячий бульон, и Гюнтер Радни приступил к моему обучению.

«Ты немного похож на итальянца».

«Да уж, за викинга меня никто не примет».

Радни поднялся. «Именно такое выражение лица — уверенное и немного дерзкое — должно быть у тебя при работе с клиентами». Он поставил на стол мою пустую чашку, взял меня под руку, и мы отправились в бараки, где содержался молодняк. Пол бараков покрывало множество жёлтых комочков — крошечных цыплят.

«Как же я вообще смогу ходить здесь?»

«Не бойся — они уступят тебе дорогу».

Он уже на практике показал мне приёмы, о которых рассказывал в своём кабинете, и оставил меня одного, не забыв напомнить о том, что сегодня нужно убрать помещение.

«С этим мне никогда не справиться», — подумал я и осторожно открыл маленькую деревянную дверь загона. Цыплята устремились назад. Я быстро закрыл дверь загона и проверил, не убежал ли какой-нибудь цыплёнок. Потом я осторожно стал пробираться сквозь кучу копошащихся и пищащих жёлтых комочков. Несколько цыплят даже умудрились взобраться на мои ботинки.

Я до половины вытянул из загона задвижку и загнал цыплят в заднюю половину. Двух совсем маленьких мне загнать не удалось. Я поймал этих цыплят — они были очень тёплые на ощупь, их сердечки учащённо бились, — и бережно опустил в общую кучу. Потом я задвинул обратно задвижку и принялся чистить загон. Это была адская работа! Боль в мышцах ещё долго давала о себе знать.

Через пару недель я уже мог различать породы кур и безошибочно называть их. Гюнтер хорошо натаскал меня, а после того, как я повозился немного с утками и гусями, совсем освободил меня от ухода за цыплятами.

Первый «золотой фазан», которого я обслуживал, сразу спросил: «Ты хорошо различаешь здешних кур?»

«Ясное дело!» — ответил я.

«Можешь выйти со мной?»

«Да, конечно».

«Скажи — это куры-несушки?»

Он показал на кур, бегающих по участку.

«Это курогуси», — сказал я.

«Куры или гуси?»

«Оба», — ответил я. Краешком глаза я заметил появившегося позади меня Гюнтера. И осмелел. В моём голосе послышались нахальные интонации. «Если на несколько дней оставить кур и гусей одних, случается неприятность, и в результате получаются курогуси».

Гюнтер подошёл поближе. Мне показалось, что наша беседа очень заинтересовала его.

«Такого не может быть», — засомневался «золотой фазан».

«Почему же, вполне может. Это как смешение рас. Но, слава Богу, они не евреи и не цыгане».

«Золотой фазан» сначала посмотрел на Гюнтера, потом снова на меня. «Парень говорит ерунду?» — спросил он Гюнтера.

«Ну почему же. Правда, он несколько сгущает краски, но в основном верно».

После этой беседы Гюнтер снова отвёл меня к цыплятам. «Мы же договорились, что ты не будешь упоминать ни о своём происхождении, ни о своём прошлом», — упрекнул он меня.

«Но ведь я не сказал об этом ни слова».

«Перестань вообще говорить о евреях. Ты можешь наткнуться на какого-нибудь дурака, который начнёт тебя расспрашивать».

«Но я же продал ему кучу цыплят. И все — будущие несушки».

«Они приходят, чтобы покупать. И покупают много, на всю катушку. Нынче ведь не клиент король, а продавец. Поддерживай в бараке чистоту. Можешь немного пошутить с клиентами. И всё будет нормально».

Мне доставляло удовольствие разговаривать с этими людьми и притворяться, что я такой же, как они. Иногда мне снились кошмары: я проговорился, и шеренга «золотых фазанов» целится в меня из пистолетов. Но утром я начисто забывал об этих видениях, а работа нравилась мне всё больше.

Я часто получал подарки. Однажды клиент даже подарил мне наручные часы, которые я с гордостью носил, пока их не украли.

На столе в кабинете Гюнтера лежали книги с рекомендациями по уходу за домашней птицей. Эти книги мне разрешалось брать домой. Теперь я знал, что существует 260 пород кур: большеногие куры, куры-производители, куры-гокко, фазанообразные куры, к которым относились и наши домашние куры. Узнал я и о том, что у кур водятся блохи, которые чаще всего сидят в перьях на крыльях.

Гюнтера просто трясло, когда я рассказывал клиентам о куриных блохах. После моих рассказов они начинали рыться в перьях купленной курицы, выискивая блох. Я помогал им в этих поисках, в результате чего клиенты приходили к выводу, что на нашей птицеферме за курами прекрасно ухаживают. У моих постоянных клиентов выискивание блох вошло в привычку. Иногда, когда Хотце заезжал за мной или был в гостях у Гюнтера, тот исподтишка демонстрировал Карлу наши занятия.

Некоторые клиенты вытаскивали из карманов маленькие гребёнки, чтобы поискать блох с их помощью. Это произвело большое впечатление на других покупателей, и Гюнтер уже подумывал — хорошо бы делать маленькие гребёнки и продавать их клиентам.

Однажды один из постоянных покупателей, кажется, обергруппенфюрер, попросил меня помочь ему доставить покупки к нему домой. Я сел в его «мерседес» и вместе с ним доехал до Эркнера. Его жена настойчиво приглашала меня остаться у них обедать. Я остался и мог внимательно рассмотреть это «львиное логово».

Большой дом обергруппенфюрера никем не охранялся. Столовая и примыкающие к ней комнаты были тесно заставлены дорогой старинной, но совершенно разномастной мебелью. Мне вспомнилась столовая Карла Хотце.

Я оставался один довольно долго. Затем появилась горничная, которая, впрочем, была совсем непохожа на горничную, и накрыла на стол. В своём чёрном платье с белым передником, с высоко подобранными русыми волосами она походила на фотографию из иллюстрированного журнала.

Накрыв на стол, горничная вышла, а через некоторое время появилась снова и внесла поднос с громадным омлетом и целой батареей банок с повидлом.

«Ещё омлет? Ещё немного повидла?» — потчевала меня хозяйка.

Это были единственные фразы, произнесённые во время обеда. Обергруппенфюрер молча ковырял свой омлет, а его жена с лёгким отвращением наблюдала за тем, как неумело орудует он ножом и вилкой и как жуёт с открытым ртом.

Я, конечно, был рад, что не нужно разговаривать и отвечать на неприятные вопросы. Поев, я поблагодарил за угощение, и шофёр в эсэсовской форме отвёз меня обратно на птицеферму.

«Этот обергруппенфюрер — очень важная шишка, — объяснил мне Гюнтер. — Продувная бестия и очень умён. Можешь гордиться».

Одному из высоких чинов я «особенно» понравился. Это был приятный мужчина с довольно большим животом. Он просил, чтобы я научил его различать цыплят по половым признакам. При этом он настойчиво приглашал меня сесть на табуретку, садился на другую табуретку рядом и как бы нечаянно клал руку на моё колено, когда я на примере уже подросшего цыплёнка пытался показать ему отличительные половые признаки, которые, впрочем, сам не всегда находил.

Он был гомосексуалист. Со мной он всегда разговаривал в шутливом тоне. Каждый раз во время этих бесед я перекладывал его руку со своего колена на его собственное. И каждый раз он с этим беспрекословно соглашался.

Он отпускал мне комплименты, приходил в восхищение от цвета моих волос и в сотый раз уверял, что в моих жилах, без сомнения, течёт кровь римлян. «Я знал фюрера ещё в самом начале его деятельности. Тогда в Мюнхене нам многое пришлось пережить вместе. Однако, на мой взгляд, он совершает ошибку, отгораживая нас от некоторых сильных и здоровых рас». Рука его словно ненароком оказалась на моём колене, и я опять положил её назад, на его колено. Он грустно улыбнулся и продолжал: «Если у нас и дальше будут рождаться светловолосые мальчики и девочки, то в результате немецкая раса выродится, захиреет. Конечно, мы не должны смешиваться с евреями, однако небольшая порция римской крови нам бы отнюдь не повредила». Он погладил меня по волосам. «Господи, какие у тебя густые волосы!»

«Но ведь здесь совсем нет евреев. Я, во всяком случае, не видел ни одного», — сказал я.

«Вот и радуйся. Это отвратительные свиньи. А после войны их вообще больше не будет. И тогда, наверное, мы сможем несколько ослабить строгость наших законов и обновить немецкую расу, влить в неё немного иной крови. Это было бы совсем неплохо — люди с чёрными, как у тебя, волосами и голубыми, как у фюрера, глазами. Тогда мы выжили из Мюнхена еврейских свиней, и фюрер выглядел весьма импозантно. Ах, что за времена были! А теперь у фюрера такое выражение лица, как будто он всё время пытается доказать всем, какой он мужественный человек».

И опять рука его очутилась на моём колене. Если бы не эта неприятная мелочь, он был бы отличным парнем. Он часто приходил на ферму вечером, перед концом торговли, и мы долго сидели вместе в кабинете Гюнтера. На баварском диалекте он рассказывал о годах своей военной службы: «В нашем подразделении служил один парень, который всегда впереди был. Если мы проводили акцию по аресту коммунистов, кто был главным заправилой? Конечно, наш Хайнц. А уж отчаянный был! По виду он почти такой же был, как вы, Радни, правда, малость потемнее. Симпатичный такой паренёк. Только ноги чуть-чуть носками врозь ставил. Так бывает, когда у человека плоскостопие. У всех артистов балета — плоскостопие. Но ведь и у штурмовиков тоже может быть плоскостопие! Хайнц был прекрасный спортсмен, лучший легкоатлет в нашем подразделении. Адольф был от него без ума. А уж для Хайнца Адольф был прямо как Господь Бог! Любую возможность использовал, чтобы поближе к нему быть. И вдруг — как обухом по голове: кто-то разузнал, что Хайнц не чистый ариец. По меньшей мере полуеврей. Адольф был просто потрясён и немедленно вышвырнул парня из партии. Но я думаю, что это были просто чьи-то козни. Наверное, какой-то подлец из подразделения почувствовал себя обойдённым. А Хайнца однажды нашли в реке с размозжённым черепом. Но я до сих пор убеждён, что он не был евреем. Такой парень, как он, просто не мог быть евреем. А что до плоскостопия — Боже мой, да посмотрите на ваших клиентов! У половины из них — плоскостопие. А ведь чистые арийцы! Нет, плоскостопие тут ни при чём. Хайнц был истинный национал-социалист».

Работа на птицеферме пришлась мне по душе. Я радовался каждому дню, проведённому в обществе Гюнтера и Зигрид. Жареные цыплята, которыми Зигрид угощала меня, были превосходны. Супруги Радни были очень дружной парой. Хотце в шутку называл их «Тристан и Изольда». Они пользовались любой возможностью, чтобы сесть рядом, обняться или просто коснуться друг друга. Я делал вид, что ничего не замечаю, а Зигрид смеялась и угощала меня жареными куриными окорочками. И мне было очень хорошо.

Но это счастье не продлилось и восьми недель. Воскресным утром (ночью был длительный воздушный налёт) у нашего дома в Каульсдорфе появились гестаповцы. Мартхен бегом поднялась по лестнице и вошла в мою комнату. Я ещё не совсем проснулся. Она растолкала меня и стащила с кровати. Через её руку была переброшена старая куртка Карла Хотце. «Тебе нельзя больше спать. Я сейчас разбужу твою маму, а ты одевайся побыстрее», — взволнованно прошептала Мартхен. Она исчезла в комнате матери и через пару минут вернулась. За её спиной я увидел мать, заспанную, с непричёсанными волосами. Она на ходу натягивала юбку и пыталась застегнуть пояс. Мать была страшно испугана.

Я всё ещё одевался. «Ты можешь прыгать?» — спросила меня Мартхен.

«Да, могу. А что случилось?»

«Твоя задача — выпрыгнуть из этого окна», — пытаясь улыбнуться, сказала она. — «Ты, конечно, сможешь это сделать лучше, чем твоя мама. А когда ты будешь уже внизу, ты покажешь ей, куда прыгать. Земля сейчас довольно мягкая. Надеюсь, потом вы с мамой сможете добежать до конца сада. А там в заборе — маленькая калитка, через которую вы пройдёте на соседний участок, на котором находится парикмахерская. В это время там наверняка никого нет. Потом вы идите по улице, параллельной нашей. Может быть, вам нужно будет перелезть через ограду.»

Мать снова вышла из своей комнаты и прошептала Мартхен, что никогда ещё не прыгала с такой высоты. Я чуть не рассмеялся, представив, как она прыгает из окна.

Мартхен погасила свет и подняла жалюзи. Снаружи было почти темно — день ещё не наступил.

«Поторопитесь. Я не знаю, как долго Карл сможет удержать их на первом этаже».

Она бесшумно распахнула окно. Волнение Мартхен передалось и мне. Я влез на подоконник и взглянул вниз. Из-за темноты земля под окном была плохо различима. Я слышал, как Мартхен шёпотом говорила матери — кричать ни в коем случае нельзя, даже если будет больно. Выпрыгнув из окна, я упал и довольно сильно ударился, но тут же вскочил на ноги.

Мать стояла на подоконнике и смотрела вниз. Глаза мои уже привыкли к темноте. Я размахивал обеими руками, чтобы мать увидела, где я стою. Мартхен прошептала что-то ей на ухо. И вдруг мать прыгнула. Наверное, у неё от страха подогнулись колени — она упала на меня, словно пушечное ядро. Я был настолько ошеломлён, что даже не успел посторониться. Мать схватилась за меня, и мы оба повалились на землю. Мать упала неловко, боком, и с трудом поднялась с земли.

«Ты в порядке?» — тихо спросила она.

«Да», — ответил я.

«Тогда пойдём».

Мы подбежали к деревянному забору в конце сада, ощупью нашли маленькую калитку, открыли её и через соседний участок побежали к выходу на улицу. Но сначала добросовестно закрыли калитку за собой.

Оглянувшись назад, мы увидели, как в наших комнатах внезапно зажёгся свет. Потом жалюзи опустились, и мы пошли дальше, к выходу.

На наше счастье, калитка, ведущая на улицу, не была заперта, и нам не пришлось перелезать через ограду. Мать, наверное, и не смогла бы это сделать. Только теперь я заметил, что она хромает.

«Почему ты хромаешь?»

«Неудачно приземлилась. Но для первого прыжка из окна совсем неплохо, правда?»

«Вполне на олимпийском уровне», — попытался пошутить я, хотя видел, что у неё на глазах выступали слёзы, когда она пыталась бежать. Прихрамывая, она шла впереди, и мне бросилось в глаза, что на ней было не по росту длинное пальто. И вдруг я сообразил — а ведь на мне тоже что-то непривычное! Это была куртка Карла Хотце. Я даже не заметил, как Мартхен надела на меня эту куртку. Моя сумка была чем-то до отказа набита. Я сунул в неё руку и вытащил колбасу.

Кроме колбасы, в сумке оказался старый кожаный кошелёк с деньгами и продовольственными карточками и одна чёрствая булочка. Мартхен, видимо, сунула в сумку всё, что попалось ей под руку, для того, чтобы мы с матерью какое-то время продержались.

В руках у матери тоже была большая сумка. «Зачем ты тащишь такую большую сумку?» — спросил я.

«В ней только самое ценное: деньги, украшения и это дурацкое почтовое удостоверение, — коротко ответила мать. — Впрочем, всё уместится и здесь». Она похлопала по карманам своего пальто. — «Ладно, идём! Быстрей идём отсюда, и как можно дальше».

«И куда же мы пойдём?»

«Ещё не знаю. Но сначала — на вокзал. А там что-нибудь придумаем».

Становилось всё светлее. Внезапно возле нас остановился грузовик. Водитель что-то прокричал нам, и мать заковыляла к нему.

«Вам лучше уйти с улицы. Сейчас будет воздушная тревога».

Я тоже подошёл поближе к водителю. На нём была военная форма.

«Нам нужно в Мальсдорф», — быстро сказала мать.

«В Мальсдорф? А где это? Я не здешний!»

«Это в противоположном направлении».

«Я еду в Кёпеник и могу взять вас с собой».

«Нам надо в Мальсдорф», — повторила мать и прихрамывая, отошла от водителя.

«А далеко ли Мальсдорф?» — спросил он меня.

«Довольно далеко», — ответил я.

«Пешком вам туда не добраться, а американские «летающие крепости» будут здесь с минуты на минуту. Ожидается сильный обстрел».

Он ждал, что ответит мать. Но она молчала. Водитель включил мотор. «Ну что ж, как хотите», — сказал он и дал газ.

«Мы же могли поехать в Кёпеник!»

«Что нам там делать?» — спросила мать.

«А что нам делать в Мальсдорфе?» — ответил я вопросом на вопрос. — «По крайней мере в Кёпеник мы могли на грузовике доехать. А если мы и дальше будем пешком идти, твоя нога будет болеть ещё больше».

«Не беспокойся о моей ноге. Пока я могу двигаться. А для ноги движение только полезно».

«Значит, завтра мы тоже целый день будем идти пешком?»

«Может быть».

«Сомнительное удовольствие».

Мною вновь овладело чувство бесконечной усталости, почти обморочного состояния, совсем как тогда, когда я бродил по вокзалу Бельвю в поисках матери. Было холодно, вот-вот должны были появиться американские бомбардировщики, но мне хотелось только одного — лечь на землю и заснуть. Вместо этого я с трудом брёл дальше и только удивлялся безжалостному отношению матери к своей ноге. А она, стиснув зубы и выдвинув вперёд подбородок, шла всё быстрей.

«Я не поспеваю за тобой, — ныл я. — Ну что ж ты так бежишь? Ведь за нами никто не гонится!»

«Кто идёт быстро, у того есть цель. Всегда надо видеть перед собой цель, иначе всё бесполезно, можно всякую надежду потерять. Неужели ты всё уже забыл?»

«Ну что нам делать в Мальсдорфе?» — приставал я к матери.

«Мы вовсе не в Мальсдорф идём. Может быть, в Каульсдорфе придумаем, что дальше делать».

Американские бомбардировщики заставили себя ждать довольно долго. Но вот пронзительно зазвучали сирены. Едва они замолкли, загремели первые залпы зенитных орудий. Потом мы услышали глухое гудение, становившееся всё громче. Наконец мы увидели их. Они были отчётливо видны на фоне ясного утреннего неба. Правильными рядами они летели к центру города. Несколько самолётов уже начали сбрасывать бомбы. «Почему они так рано сбрасывают бомбы? — задавал я себе вопрос. — Может, их уже обстреляли немецкие зенитки?»

Там, наверху, ничего не взрывалось. Зато взрывалось внизу. Мы бросились на землю. Сначала мы вообще не поняли, что взорвались те самые бомбы, которые были сброшены у нас на глазах.

Вдруг мать, лежавшая рядом со мной, закрыла меня своим телом. Я слышал, как она одновременно молилась и ругалась. Молилась на иврите, ругалась на немецком.

Я лежал, не смея поднять голову. Разрывы бомб слышались всё ближе, но больше бомбовых разрывов в эту минуту я боялся увидеть лицо матери. Вокруг нас свистело, ревело и грохотало.

«Почему они так обстреливают Каульсдорф? Ведь здесь нет ничего значительного!» — думал я. Вдруг грохнуло совсем рядом с моей головой. Я закричал, думая, что попало в мать, но она с силой прижала меня к земле.

«Лежи, не двигайся, — сказала она. — Скоро всё кончится».

Я посмотрел вправо — туда, где только что грохнуло. Сантиметрах в двадцати от моей головы в мостовую воткнулся осколок бомбы. Он был острый, как лезвие бритвы, и ещё дымился.

«Теперь я останусь здесь лежать, пока этот осколок не остынет, — подумал я. — За эту штуку я получу от Рольфа всё, что захочу».

Возле нас как из-под земли появился военный патруль. «Поедем с нами! Давайте, поворачивайтесь!»

Они втиснули нас в коляску своего мотоцикла, сами вскочили на сиденье, и мы помчались. Мне хватило времени, чтобы вытащить из мостовой осколок. Он был ещё совсем горячий. Сидя в коляске мотоцикла и пытаясь охладить осколок, я подставил руку с осколком встречному ветру.

«Что это у тебя?» — спросил сидевший сзади патрульный.

«Осколок бомбы».

«Покажи-ка».

«Но он ещё совсем горячий, только-только упал».

«Так я и думал — это не немецкий. Привет из Америки. Ты что, собираешь их?»

Я кивнул. «В Вальдесру я за этот осколок получу от моего друга по меньшей мере три осколка от зенитных снарядов».

«Дорого же они нам обходятся!»

«Бомбовые осколки?»

«Нет, янки».

«Пусть янки поцелуют меня в зад!» — громко, стараясь перекричать шум ветра, сказал я.

«Им не надо повторять это два раза, — вмешался в разговор патрульный за рулём. — Ведь все негры — гомики».

Мать посмотрела на него, мы замолчали и больше не разговаривали. Наконец нас высадили возле бомбоубежища.

«Но ведь уже всё почти успокоилось! Наверное, скоро будет отбой!» — сказала мать.

«Это только кажется, — возразил второй патрульный. — За первым налётом последует второй, это уж точно. Так что идите-ка лучше в бомбоубежище».

Патрульные уехали. Наверное, кто-то в бомбоубежище увидел, как нас высадили. Стальная дверь тут же открылась, и нас буквально втащили внутрь. «Разве вы не слышали сирены? Нельзя же быть такими легкомысленными!» — укоризненно сказал дежурный.

«Для нас этот налёт был полной неожиданностью, а прятаться в траншее наших знакомых я не хотела. На наше счастье, мы встретили патрульных, и они привезли нас сюда», — сказала мать.

«Считайте, что вам повезло. Попади в вас бомба, вас бы просто размазало по мостовой!»

«Это едва не произошло. Посмотрите, какой осколок воткнулся в мостовую совсем рядом с моей головой. —  Я показал дежурному осколок. — Мы лежали ничком на земле, когда янки сбрасывали свои бомбы. Моя мама растянула ногу — она зацепилась за мотоцикл, когда патрульные нас высаживали».

«Покажите вашу ногу!».

«Ничего страшного, об этом и говорить не стоит», — сказала мать и попыталась убрать ногу под скамейку. Лицо её исказила гримаса боли.

Дежурный сказал нам, что среди сидящих в бомбоубежище людей есть врач. Он осторожно вытянул ногу матери из-под скамейки и попытался расстегнуть ботинок. Мать тихо застонала. «Лягте на скамейку, а я позову врача. Он наверняка сможет вам помочь. А ты следи за мамой, чтобы она не убежала», — обратился ко мне дежурный, заметив, что мать хочет подняться. С этими словами он куда-то вышел.

«Думаешь, что ты сделал сейчас что-то умное?»

«А почему бы и нет? Ты же не обрезана. А по ноге национальность определить нельзя».

Не знаю, как я умудрился сказать такое матери — не иначе как нечистый попутал. Во всяком случае, затрещину я получил изрядную. Это был уже третий случай, когда мать по отношению ко мне проявила несдержанность. Удар пришёлся по уху, и мне было очень больно. Вне себя от боли и ярости я начал плакать.

«Я ведь хотел только, чтобы врач помог тебе. Надо же использовать эту возможность!»

«Прекрати реветь. Возьми себя в руки! Они сейчас придут».

«Может, он и мне сумеет помочь, — сказал я, продолжая плакать.— Что я ему скажу, если он спросит, отчего у меня распухло ухо? Скажу, что у мамы неудачно соскользнула рука, когда она хотела вымыть мне уши».

Ухо моё болело всё сильнее, и от боли я заплакал ещё отчаянней.

Уставившись на свою больную ногу, мать даже не взглянула на меня. «Не притворяйся, — холодно сказала она. — Эти рыдания — лишь способ оправдать собственную наглость. Не разыгрывай из себя жертву!»

Вернулся дежурный. «Если сможете, снимите ботинок. Доктор сейчас придёт».

Стиснув зубы, мать попыталась развязать шнурок, но нога очень распухла, и от этого шнурок на ботинке туго натянулся. Наконец ей это удалось. Она подсунула здоровую ногу под больную и попыталась медленно и осторожно стянуть ботинок. «Попробуйте снять ботинок сразу, рывком», — посоветовал дежурный.

Мать последовала его совету. Рывком стянув ботинок с ноги, она страшно закричала от боли, а ботинок, пролетев мимо головы дежурного, ударился об стену. Мать стонала и пыталась заглушить боль, раскачиваясь из стороны в сторону.

«Совсем как кантор в синагоге», — подумал я.

Пришёл врач с большим саквояжем. Позади него шёл офицер вермахта.

«Ну, что случилось?» — осведомился врач.

«Эта женщина и её сын были доставлены сюда военным патрулём. Воздушная тревога застала их врасплох, потому что они не захотели укрыться в траншее у своих знакомых».

Врач опустился на колени и ощупал ногу матери. «Нога очень распухла. Скажите, как это произошло?»

«Когда нас высаживали, мама за что-то зацепилась. А патрульный не заметил и продолжал тащить её из коляски мотоцикла».

Врач попросил мать снять с ноги чулок, осторожно ощупал её лодыжку и сказал: «Лёд, дёд и ещё раз лёд. У вас есть лёд?» — обратился он к дежурному.

«В комнате дежурного, в шкафу с напитками».

Офицер тут же побежал в комнату дежурного и возвратился с полной пригоршней кубиков льда. «Вы должны очень осторожно тереть льдом опухшее место, а если это будет слишком больно, тогда это буду делать или я, или ваш сын. Потом мы туго перебинтуем ногу». Врач посмотрел на меня: «И тогда твоя мама сможет бегать с нами наперегонки».

Наконец, через несколько часов прозвучал отбой. Всё это время мы прикладывали лёд к маминой ноге. Даже офицер вермахта предложил свою помощь, когда увидел, что наши пальцы онемели от холода. После отбоя врач сказал, что ему нужно уходить, но перед уходом наложил на ногу матери тугую повязку. Людей в бомбоубежище было немного, но все смотрели на мать с сочувствием. Под конец офицер предложил отвезти нас домой.

«Мы живём в Вальдесру», — сказала мать.

Офицер отвёз нас в Вальдесру на «Опеле». С притушенными фарами, дававшими слишком мало света, он ехал почти вслепую. У дома Кэте Нихоф мы остановились. Поблагодарив офицера, мать сказала, что до дверей дома она сможет дойти с помощью сына. Откозыряв, офицер тотчас же уехал.

(продолжение следует)