Прокурор приступил к расследованию весьма основательно. На выяснение всех обстоятельств ему понадобилось целых семь лет. А потом он сообщил Ханне, что ему не хотелось бы «браться за это дело». И не потому, что обстоятельства этого дела не выяснены, а из-за того, что человек, являющийся в настоящее время главным судьёй земельного суда, не имел «для этого убийства каких-либо особых, предвзятых побудительных мотивов».
ДВЕ СЕСТРЫ
Рассказ о богатой событиями жизни Ханны В. в изложении её сестры Лизбет
Перевод с немецкого Киры Немировской
Еве Борман, Герде Шмидт и Рете Шмиц,
рассказавшим мне свои истории
НЕ ЗНАЮ МЕСТА ЛУЧШЕ Я
Ну да, конечно, это я! Я же Лизбет, сестра Ханны! Идите сюда — на скамейке есть и для вас местечко. Я могла бы так много рассказать вам! Но речь пойдёт вовсе не обо мне. Впрочем, обо мне никогда и не говорили, всегда только о ней — Ханна то, Ханна сё… И вот теперь Ханна умерла. Легла вечером спать, а утром не проснулась.
За день до её смерти у нас были гости — молодые люди вроде вас. Они хотели узнать о Ханне как можно больше — чем она занималась и всё такое. Ханна начала рассказывать обо всём с самого начала — и про ту историю с памятником погибшим воинам, и про демонстрацию против военной диктатуры в Греции, в которой я тоже приняла участие, и про перепись населения. А потом вдруг стала очень серьёзной и сказала: «Конечно, я уже стара. Да и смерть не заставит себя долго ждать. Но сегодня я живу гораздо свободнее и радостнее, чем прежде. Во всяком случае, мне хочется чем-то заниматься, пока это в моих силах». Высказывание Ханны я нашла излишне патетическим. Однако молодые люди слушали её, затаив дыхание, словно она и самом деле говорила что-то чрезвычайно интересное. И вот теперь она мертва.
Мы живём (теперь я должна привыкать к словам «мы жили») в доме для престарелых. Наши комнаты были рядом. В то утро — это было три недели назад — меня поразила необычная тишина. Из соседней комнаты не доносилось ни звука. Ханна всегда просыпалась очень рано, начинала ходить по комнате, что-то там делать, а тут — ну просто мёртвая тишина. И с тех пор, когда погода хорошая, я сижу здесь, на этой скамейке.
Вам знакома эта песня?
Не знаю лучше места я,
Где так тепло, так сердцу мило —
На тихом кладбище скамья
Вблизи родительской могилы.
Ведь родители наши тоже здесь лежат. Можно сказать, фамильная могила. Когда-нибудь и я тоже лягу тут, рядом с ними. К тому же это так практично: дом престарелых совсем близко от кладбища! Но Ханна! Ханна умерла первой, оставила меня одну в этом мире, в этом новом тысячелетии.
Вы спрашиваете, сколько ей было лет? Восемьдесят четыре! Она была моложе меня, правда, всего лишь на несколько часов. Мы обе родились в 1916 году. Была как раз середина первой мировой войны, и наш отец был на фронте.
Мы были близнецами, но первой на свет появилась я. По документам я старше Ханны на один день. Я родилась около полуночи, Ханна — в половине второго ночи. Внешне мы были совершенно разные, никогда и не подумаешь, что близнецы: я была высокая, довольно костлявая — да я и сейчас такая! Временами я хотела быть такой, как Ханна — небольшого роста, пухленькой, подвижной и забавной. Я никогда не была забавной. Но хотя я и была старше всего лишь на два часа, я всегда чувствовала ответственность и за себя, и за сестру. Да и родители относились ко мне как к старшей по возрасту. По меньшей мере на два года.
Тем не менее мы были близнецами. И даже свои имена из-за этого получили. Отец наш был человеком верующим и хорошо знал Библию. Он ждал сыновей, но вместо сыновей родились две девочки. А раз уж близнецы оказались девчонками, отец сказал: «Пусть обе будут названы подобно библейским Исаву и Якобу». Поэтому он назвал меня как родившуюся первой Элизабет (Elisabeth), потому что это имя начиналось на ту же букву (Esau). А Ханну он назвал Иоханна (Johanna), потому что с этой буквы начиналось имя Якоб (Jakob). Однако нас всегда называли просто Лизбет и Ханна, так что взаимосвязь наших имён с Библией была утрачена. Во всяком случае, моя связь. Однако при этом я оставалась католичкой. У Ханны всегда были постоянные связи с какой-нибудь церковью — сначала с нашей, католической, потом, когда это было нужно, с евангелической. В таких делах она была не слишком разборчива.
Мы были очень рады, что родились девочками. Вы только представьте себе, если бы мы были мальчиками и нас звали бы Исав и Якоб. Это же еврейские имена! А тут как раз наступило время национал-социализма. Кроме того, во время второй мировой войны мы обязательно стали бы солдатами, может быть, были бы ранены, как Карлхайнц, вернувшийся из Украины без ноги, или даже как Гарри, чья жизнь в самом конце войны закончилась так ужасно.
И ещё: я ведь не знаю, что было с библейскими братьями Исавом и Якобом — заботились ли они друг о друге или каждый пошёл своим путём? Я-то, по крайней мере, всегда заботилась о Ханне. Хотя для меня это было не всегда легко. До самой старости нелегко.
Взять, например, последнее лето. Ну да, это было её последнее лето, но мы-то с Ханной об этом не знали. В тот день мы с ней были в городском парке. Погода была прекрасная. Мы сидели на скамейке у фонтана. Тут появляется семейство — родители с двумя детьми. Дети хотели залезть в фонтан, а родители им не разрешали, но как-то не слишком строго. Впрочем, почти все родители сегодня такие. Дети, естественно, надулись, перегнулись через край фонтана и стали играть с водой.
Если бы эти неслухи были моими детьми, я бы ни за что этого не допустила. Так я и сказала Ханне. Но Ханна! Если бы вы видели! Она снимает туфли и лезет в воду. Вода была тёплой, но это вообще переходит всякие границы. И дети, конечно, тут же сняли свои сандалии и вслед за Ханной полезли в воду. И она — в свои восемьдесят три года — плещется в воде вместе с ними. Представляете, с чужими детьми! Родители, глядя на это безобразие, только смеялись. Но мне было очень неловко. Мне бы встать и уйти, но ведь я не могла это сделать.
И подобные эскапады повторялись часто. Причём меня она в расчёт не принимала. Я её неоднократно спрашивала: «Ханна, зачем ты это делаешь?» Ответа я, разумеется, никогда не получала. Но вы же согласитесь со мной — я, как старшая сестра, чувствовала себя ответственной. И вот теперь я сижу здесь, на кладбище. И должна ухаживать за её могилой.
Вела ли она дневник? Кто, наша Ханна? Не знаю. В этом отношении она была слишком скрытной. Может, у неё был альбом с фотографиями? Ничего такого я не нашла. Зато в её шкафу я обнаружила коробку из-под обуви. В этой коробке и лежали фотографии. Небрежно туда засунутые, без всякого порядка. Они и сейчас лежат в этой коробке. Я их сохранила. Надо вам сказать, у меня было какое-то странное чувство, когда я в первый раз открыла коробку и стала рыться в фотографиях: вся жизнь и то, что от неё осталось, уместилось в одной картонной коробке. И коробку эту я нашла в ханнином шкафу, в её комнате с видом на кладбище.
Может быть, вы хотите взглянуть на эти фотографии? Да ради бога, я не против! Но тогда вам нужно пойти со мной. Я ведь уже говорила, что это совсем недалеко. Вам нужно будет подняться на мой этаж. Будьте добры, подайте мне, пожалуйста, мою палку!
СЕГОДНЯ ХАННА НЕ ХОЧЕТ РАЗГОВАРИВАТЬ
Ну, вот мы и пришли. Садитесь, пожалуйста. Лучше всего сюда, за стол. Я разложу на столе фотографии, и мы вместе сможем их рассматривать. Вот она, эта коробка. Все фотографии здесь вперемешку, но это не беда. Так что же я должна показать вам сначала? Пожалуй, начну с самых ранних фотографий. Где-то тут должен быть снимок дома, в котором жила наша семья — наши родители и мы с Ханной. Господи, как всё перемешано! Так сразу и не найдёшь. Нужно будет уложить все фотографии в хронологическом порядке, тогда получится что-то вроде картотеки. И нужный снимок будет легко найти.
Вот, посмотрите — родительский дом, позади него — фотоателье. Оно тоже было на привокзальной улице. Владелец ателье очень гордился своим заведением, в особенности сделанными им портретами и семейными фотографиями. Видите? На этом снимке — наша семья. Мама сидит посередине на чёрном стуле. Позади, чуть в стороне — отец. А по бокам — мы с Ханной. Справа у стены — подставка, на которой стоит большой цветочный горшок, в нём какое-то растение с длинными узкими листьями. Тогда семейные фотографии обычно делались в фотоателье. Вид у всех очень серьёзный. Только Ханна смотрит в камеру с таким видом, будто с трудом удерживается от смеха. Когда же это было? Ах да, снимок сделан за год до того, как мы пошли в школу.
Я уже говорила, что наш дом стоял на привокзальной улице. На первом этаже размещался магазин и рабочий кабинет. Квартира была этажом выше. Окна и эркер выходили на улицу. Эркер был моим самым любимым местом. Из него я могла видеть нашу улицу со всех сторон. А за гостиной была кухня. Зимой мы с Ханной делали там наши домашние задания. Кухонная плита всегда была горячей. Сегодня такое даже представить трудно. Каждый вечер, перед тем как лечь в постель, наша мама заворачивала угольный брикет в старую газету и засовывала его в плиту, а затем закрывала плиту заслонкой. Тепло держалось до следующего утра. Уголь и дрова на кухню приносили мы с Ханной. Это было нашей обязанностью. На самом верхнем этаже находилась родительская спальня и наша комната. Потолок в нашей комнате был покатый, она не отапливалась, поэтому зимой всей семейные события происходили на кухне. Гостиную отапливали только по воскресеньям.
Магазин на нижнем этаже принадлежал нашему отцу. Сначала он торговал красками и прочими необходимыми для живописи вещами (отец сам был художником), потом к ним прибавился фарфор и кухонные принадлежности и, наконец, детские игрушки.
Наша мать часто работала в магазине вместе с отцом. А Ханна оставалась под моим присмотром. Сестрица моя была та ещё штучка. Нельзя сказать, чтобы очень уж непослушная. Но до чего была упряма, просто ужас! И такой она оставалась всю жизнь. Уж если Ханне что-то взбрело в голову, — отговорить, убедить в обратном её было невозможно.
Однажды Ханна подожгла кухонную клеёнку. Ей захотелось узнать, как будет клеёнка пахнуть, если её поджечь. Хорошо, что ничего страшного не случилось. По-настоящему клеёнка не загорелась, только тлела. Но меня обвинили в том, что я плохо присматриваю за Ханной. А один раз она отрезала кухонными ножницами косу с левой стороны — хотела посмотреть, как после этого она будет выглядеть. И маме пришлось для симметрии отрезать Ханне другую косу. Все упрёки, разумеется, достались мне — я же старшая и должна следить за сестрой! А ведь старше-то я была всего на один день!
Иногда Ханна переставала говорить. Просто переставала и всё. И это могло продолжаться целый день. Она даже в школе молчала. Тогда я подходила к нашему учителю, господину Боргмайеру, и говорила: «Ханна сегодня не хочет разговаривать». Её счастье, что в этих случаях господин Боргмайер не сердился. «Ну хорошо», — говорил он. — «Если она не хочет сегодня разговаривать, я дам ей задание, которое она может делать молча». А мне было неприятно, очень неприятно.
На этом снимке мы на нашем первом причастии: семь девочек, четыре мальчика, все со свечами в руках. Тогда с Ханной тоже не обошлось без приключения. Даже без двух приключений. В тот день было довольно ветрено. И по пути из здания общины в церковь ханнина свеча погасла. Причём только её свеча. А у остальных свечи продолжали гореть. В церкви её свечу зажгли снова. Но Ханна ужасно расстроилась. Вечером, когда мы уже лежали в кроватях, она сказала: «Боженька меня не любит». Я попыталась убедить сестру, что это совсем не так, но она оставалась при своём мнении. Я даже думаю, что Ханна для себя решила — раз бог её не любит, она будет делать всё, что её вздумается.
На причастии мы с Ханной были единственными детьми в обуви чёрного цвета. Мы, конечно, тоже хотели белую обувь, как у остальных. Но мама купила нам чёрные туфли. По её мнению, мы жили не так уж роскошно, а чёрные туфли можно носить и после причастия.
Меня чёрные туфли вполне удовлетворяли. Цвет — это ерунда! Ханна же была на этот счёт другого мнения. У входа в церковь мы должны были ждать, когда нам разрешат войти. Ханне зажгли погасшую свечу, после чего она незаметно для всех сняла свои чёрные туфли, поставила их в стороне и вошла в церковь в одних белых чулках.
Посмотрите на этот снимок. Вторая слева — Ханна. На первый взгляд может показаться, что на ногах у неё — белые туфли, как у остальных. На самом деле это белые чулки. А рядом с Ханной, конечно, я. В чёрных туфлях.
А вот на этом снимке опять Ханна. В спортивном костюме. Это её единственная «спортивная» фотография.
Через два года после первого причастия Ханна вбила себе в голову, что обязательно должна стать членом гимнастического общества. Наши родители считали, что в этом нет необходимости — мы и так носимся целыми днями, всё время в движении. Разве этого недостаточно? Но я же говорила, что Ханна всегда была жутко упрямой. В конце концов родители уступили. Мама купила Ханне спортивный костюм и тапочки. И сияющая Ханна отправилась на первое занятие.
В зале она села на скамью у стены. И в своём новом спортивном костюме и тапочках так и просидела всё время, глядя, как занимаются остальные. Ей кричали: «Эй, Ханна, хватит дурака валять, начинай заниматься!» Но она продолжала сидеть. После того первого дня за ней укрепилось прозвище «воображала». Дома за ужином она рассказала, как замечательно прошло её первое занятие.
Во время осенних каникул гимнастическое общество выезжало на природу. Ханна тоже захотела непременно ехать. Уж если ей что-нибудь приходило в голову… Там она, надев спортивный костюм, опять сидела и смотрела. А дома снова рассказала, как всё было замечательно.
Однажды во время занятий Ханна неожиданно поднялась со скамьи. «Смотрите-ка, воображала встала со скамейки! Что бы это значило?» — удивились остальные. А Ханна начала делать упражнения вместе со всеми, причём совсем неплохо. И с тех пор занималась вместе с остальными всегда — ведь про неё никогда нельзя было сказать что-то наверняка. Неизменным оставалось только её упрямство.
В гимнастическом обществе Ханна оставалась до восемнадцати лет, долгое время была даже помощницей тренера, занимаясь с младшей группой. Это у неё хорошо получалось.
Так продолжалось до 1934 года. Однажды всем членам гимнастического общества выдали матерчатые свастики — их нужно было пришить на спортивные майки. Ханна тоже получила свастику, повертела её в руках с таким видом, будто никогда не видела ничего подобного, и отдала свастику обратно.
«Эй, в чём дело, воображала?» Но Ханна повернулась и пошла в раздевалку, переоделась там и ушла. И больше никогда не переступала порога гимнастического общества.
ОДИНОЧЕСТВО В ЛИКУЮЩЕЙ ТОЛПЕ
Откуда в коробке с фотографиями какая-то бумага? Да это же сложенная пополам газетная вырезка! Совсем от времени пожелтела, а буквы едва можно разобрать. Смотрите, здесь есть снимок: Адольф Гитлер, сходящий с трибуны, на заднем плане — человек в форме штурмовика. «Рейнско-вестфальская газета» от 10 марта 1932 года. Ханна почему-то сохранила эту вырезку.
Да, теперь я вспоминаю — это было именно тогда, 10 марта 1932-го. Наши родители уехали в Мёрс, на свадьбу маминого брата. В тот день мы с Ханной первый раз увидели Гитлера. Нам было шестнадцать. Гитлер ещё только набирал силу. Надо вам сказать, его тогдашнее выступление мне очень понравилось.
Это был митинг в дортмундском Вестфаленхалле, организованный социалистами в связи с выборами рейхспрезидента. Билеты на этот митинг нам достал Карлхайнц. Он был уже тогда штурмовиком, а в тот день у него в Вестфаленхалле было дежурство. Громадный зал был полон. Карлхайнц потом рассказывал, что там было восемнадцать тысяч человек. Мы с Ханной сидели довольно близко к трибунам и могли всё хорошо видеть. Трибуну окружали мужчины в коричневой форме — знаменосцы и трубачи. Из репродуктора оглушительно гремел марш: «Вперёд, вперёд, зовут фанфары…» Гитлер всё ещё не появлялся. Наше волнение возрастало. Сейчас, сейчас мы увидим его, вождя обновлённой Германии! Говорят, что у него необыкновенно красивые голубые глаза.
Восторженный гул за стенами зала усилился. Мужчины в коричневых униформах встали навытяжку. Проход между рядами осветился прожекторами. Взревели фанфары. И наконец появился он.
Сопровождаемый Германом Герингом и гауляйтером Вагнером, он шёл по проходу. В коричневой рубашке, перетянутый портупеей, рука вытянута в приветствии. Тёмные волосы падали на лоб. Я пыталась увидеть его глаза, но он был довольно далеко от меня. Какая-то женщина сзади меня громко и восторженно произнесла: «Какие глаза! Совсем как глубокие горные озёра!» Гитлер шёл, глядя прямо перед собой, как будто видел то, что мог видеть только он. Может быть, он уже видел будущее. Зал взорвался неистовым ликованием. Все вскочили со своих мест с возгласами «хайль, хайль…» Наконец он поднялся на трибуну. Приветственные крики смолкли. После вступительной речи гауляйтера Вагнера слово взял Герман Геринг. Но мы хотели видеть и слышать только фюрера. И когда он наконец встал на место оратора, зал снова взорвался ликованием. Он поднял руку. В зале воцарилась гробовая тишина.
Сейчас я совсем не помню, о чём шла речь. Но как он говорил! Даже теперь, когда я слышу его записанное на плёнку выступление, у меня перехватывает дыхание. И это притом, что запись ни в какое сравнение не идёт с тем, что я слышала тогда, вживую. Сначала его речь была спокойной и размеренной, но постепенно голос его становился всё более возбуждённым. И когда, наконец, он заговорил о врагах, его голос зазвучал очень резко, с какой-то особой страстностью. Этот голос с его раскатистым «р» проникал в самые глубины моей души.
На Ханну его выступление тоже произвело впечатление. Но совсем по-другому. Когда он на какое-то мгновение умолк, Ханна внезапно сказала: «Это ужасный человек. Он погубит нас всех». Я немедленно зажала ей рот. Она словно очнулась и растерянно взглянула на меня.
Позднее Ханна рассказывала мне, что тогда, в ликующей толпе, она внезапно почувствовала себя одинокой и потерянной. Всё происходившее в зале она переживала, словно была там совсем одна (Ханна иногда выражалась весьма изысканно). Такое, по её словам, с ней никогда не случалось. Ни прежде, ни потом. Ей самой было непонятно, отчего возникло это ощущение.
Её словно выхватило из этой ликующей толпы. Когда после речи Гитлера все поднялись со своих мест (сейчас это называется «несмолкающие овации»), Ханна, словно окаменев, продолжала сидеть, уставившись в пол. Поэтому и я тоже не смогла безудержно ликовать со всеми, время от времени оборачивалась и смотрела на Ханну.
Вечером Карлхайнц привёз нас домой. Ему и в голову не приходило, что всё пройдёт так потрясающее. Теперь, наконец, Германия под руководством такого человека сможет идти вперёд. А Ханна на обратном пути не проронила ни слова. Дома, когда мы втроём сидели на кухне за ужином, она вдруг отодвинула в сторону свою тарелку, уронила голову на стол и расплакалась. Я поняла — она уже пережила увиденное и теперь ей станет легче. Я отвела Ханну в нашу комнату, помогла ей раздеться, уложила в постель и оставалась рядом, пока она не уснула.
Потом я вернулась на кухню, и мы с Карлхайнцем отметили сегодняшнее событие. Мы сидели на кухне допоздна, но Карлхайнц стал фамильярничать. Я дала ему понять, что его поведение не сочетается с «возвышением Германии», после чего он отправился к себе домой.
Через три года мы поженились. Мне было девятнадцать, и мои родители считали, что я вышла замуж слишком рано. Однако для того, чтобы родить ребёнка, я была уже достаточно созревшей. Наш первенец появился на свет ровно через девять месяцев.
Я с самого начала решила назвать мальчика Карлхайнцем. Старший сын должен носить такое же имя, как его отец. Хотя мой муж хотел назвать сына Хорстом. Вы, конечно, знаете песню «Хорст Вессель»: «Выше знамя…» Многим родившимся в то время мальчикам давали это имя. Я очень рада, что настояла на своём. И если сегодня вы встретите мужчину, которого зовут Хорст, вы сможете угадать его приблизительный возраст и быть абсолютно уверенным в том, что его родители были убеждёнными нацистами.
Кстати, моему сыну не нравится его имя. Он ещё малышом называл себя Калле. Ему уже шестьдесят четыре, но все по-прежнему зовут моего сына детским именем. Никому и невдомёк, что на самом деле он Карлхайнц. Это имя — только в его паспорте.
Через два года после рождения сына у нас родилась дочь. Мы назвали её Ирмой. Ханна была её крёстной матерью.
И ещё хочу рассказать вам об одной подробности: во время регистрации служащий загса подарил нам книгу Адольфа Гитлера «Майн кампф». Эту книгу я никогда не читала. Мой муж, правда, пытался её одолеть, но безуспешно. Книга Гитлера оставалась для нас почётным подарком. Я и сегодня храню её.
Но мне совершенно непонятно, почему Ханна все эти годы хранила газетную вырезку с выступлением Гитлера в Дортмунде.
ЭТО ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ВАШ ОТЕЦ?
Посмотрите — вот он, Гарри, на этом снимке. Кепочка, брюки-гольф — тогда такое носили. Сигарета в углу рта, руки в карманах брюк, его типичная ухмылочка. Именно таким он и был! Гарри всегда был довольно неуклюжим. И не слишком высоким. Погиб он сразу после окончания войны. Но это уже другая история.
Ханна познакомилась с ним, когда ей было шестнадцать. Её пригласила тогда подруга из конторы, в которой Ханна проходила практику. Они сидели на диване и рассматривали альбом с фотографиями. И Ханне бросилась в глаза фотография молодого человека лет двадцати с небольшим. Он сразу её заинтересовал, она находила его прямо-таки сногсшибательным. Она тут же пристала к подруге с вопросами — как его зовут, сколько ему лет и всё такое, пока та не сказала Ханне:
«Если ты так им интересуешься, я могу позвать его прямо сейчас — это же мой двоюродный брат, он живёт в нашем доме двумя этажами выше».
Ханна сперва стала возражать: «Ах, нет, не надо», но потом сказала: «Ну хорошо, зови, только не из-за меня». И он в самом деле пришёл, но не обратил на Ханну никакого внимания, разговаривал только со своей двоюродной сестрой — конечно, о чём же он мог разговаривать с Ханной, ведь они до этого и знакомы-то не были! А через короткое время и вовсе пошёл к себе наверх. Но Ханна уже твёрдо решила — он, и никто другой!
Через две недели была большая ярмарка, и наши родители разрешили нам с Ханной туда пойти. Мы уже проходили практику, получали небольшие деньги и могли сами оплатить ярмарочные развлечения. Но тем не менее приходилось спрашивать разрешения у родителей. Сейчас молодые люди ведут себя совсем по-другому. Они пользуются абсолютной свободой. Как всегда, мне было поручено присматривать за Ханной.
Ну так вот. Мы, значит, уже собирались идти с ярмарки домой — я договорилась встретиться с Карлхайнцем — как Ханна вдруг остановилась.
«Это он!» — прошептала она мне на ухо и показала на какого-то молодого человека, стоявшего возле тира.
«Кто?»
«Двоюродный брат Эдит. Его зовут Гарри».
Молодой человек тоже увидел нас. Заметив это, Ханна сказала с некоторым кокетством: «Пойдём, нам пора уходить».
Мы направились к выходу. Я всё время оборачивалась и видела, что он тоже шёл за нами. Вместе со своим приятелем. Расстояние между нами уменьшалось, и наконец они подошли к нам вплотную. Он без церемоний взял Ханну под руку: «Фройляйн, если мы не хотим потерять друг друга из виду, давайте держаться вместе!»
Я сочла это достаточно нахальным. Но он продолжал: «Ведь вы подруга моей двоюродной сестры, мы с вами у неё познакомились!»
Я стояла рядом с ними и боялась, что его друг тоже заговорит со мной. Он, конечно, попытался это сделать. Но тут к нам подошёл Карлхайнц, и приятель Гарри незаметно исчез.
Гарри захотел узнать, где мы живём. Когда Ханна ему об этом сказала, он заметил: «Это же довольно далеко отсюда!»
Ханна высокомерно посмотрела на него (это у неё хорошо получалось) и сказала: «Уж не собираетесь ли вы проводить меня домой?»
Разумеется, он так и сделал. Весь долгий путь до дома они так и шли — под ручку. А мы с Карлхайнцем шли за ними — ведь я же должна была присматривать за Ханной!
У нашего дома мы попрощались. А эти двое уже договорились о встрече. Ханна умоляла меня ничего не рассказывать родителям. Да я и сама тоже не хотела. В конце концов, родителям совсем не обязательно всё знать.
Ханна и Гарри стали встречаться. Иногда мы собирались вчетвером — Ханна с Гарри и я с Карлхайнцем. У Гарри была складная байдарка. Но она была рассчитана только на двоих. Обычно мы вместе шли к реке, поэтому родители были спокойны — ведь нас было четверо! Но на байдарке мы плавали парами — сначала Ханна с Гарри, потом мы с Карлхайнцем. Фактически мы с Ханной проводили всё время наедине со своими кавалерами, и это было очень приятно. Однако обстановка в нашей небольшой компании временами бывала очень напряжённой. Гарри и Карлхайнц ожесточённо, до ссор, спорили друг с другом. Карлхайнц был штурмовиком, а Гарри был противником Гитлера. Между ними то и дело происходили стычки, мне приходилось вмешиваться и уговаривать их переменить тему и не говорить о политике.
Осенью Ханна представила Гарри нашим родителям. Он им очень понравился. Родители были довольны, что Ханна нашла такого приличного молодого человека. Она даже посчитали, что теперь мне не следует опекать Ханну и она вполне может проводить время с Гарри. Меня это устраивало. Однако страх за Ханну не отпускал меня — ведь и она, и Гарри были противниками Гитлера. А обстановка в стране складывалась не в их пользу.
Гарри тоже представил Ханну своей матери и её мужу. Они также нашли Ханну вполне приличной девушкой. Конечно, Ханна ещё слишком молода, но с другой стороны, им хотелось, чтобы Гарри попал «в надёжные руки» и создал крепкую семью, причём материально вполне обеспеченную — Гарри работал на текстильной фабрике, принадлежавшей какому-то еврею, и неплохо зарабатывал.
Наступил 1933 год. Мы все, за исключением, конечно, Ханны и Гарри, радовались «обновлению» Германии. Всё, правда, было не так, как показывают сегодня в телевизионных передачах — будто начиная с 30 января улицы были сплошь украшены флагами со свастикой, а люди на улицах распевали «Хорст Вессель». В то время все, и прежде всего женщины, могли держаться в стороне от политики. Но ощущение причастности к переменам в стране было, и это было замечательно.
Карлхайца всё чаще можно было видеть в форме штурмовика. Вот на стене — его фотография. Видите? В той самой форме! Правда, в самом начале Карлхайнц, как и другие мужчины, вне зависимости от партийной принадлежности, работал на шахте. А политикой тогда занимались только в свободное от других дел время, в конце недели. Но если о ком-нибудь узнавали, что он придерживается иных взглядов на происходящее, его начинали сторониться. Именно так тогда и было.
В 1935 году были приняты «нюрнбергские законы». Я интересовалась ими исключительно из-за Ханны и Гарри. Об этих законах я узнала, купив в киоске по дороге на работу газету. Поняла я не всё, однако находила правильным, что новые законы должны ограничить чрезмерное влияние евреев на немецких граждан. Кроме того, я была уверена, что за Ханну и Гарри мы не должны беспокоиться. Гарри ведь еврей только наполовину, а значит, не относится к числу тех, от вредного влияния которых нас хотели оградить. Мы же хорошо знали Гарри. Он ничем не отличался от других немцев и был нормальным человеком со всеми присущими нормальному человеку достоинствами и недостатками.
В 1936 году Ханна и Гарри решили пожениться. Вот тут-то и начались затруднения.
Весёлые, полные самых радужных надежд, Ханна и Гарри отправились делать официальное объявление о предстоящем бракосочетании. Домой они вернулись обескураженные и огорчённые.
Дело обстояло так: мать Гарри была весьма чопорной дамой. И она, и её муж, бывший боевой офицер, потерявший в первой мировой войне руку, были приверженцами приличий и хороших манер. По правде говоря, чопорность этой женщины была продиктована стремлением забыть о бурной молодости. В молодые годы мать Гарри была настоящей красавицей и щеголихой, от поклонников у неё отбоя не было. Знаки мужского внимания она принимала весьма благосклонно.
Результатом этого и было рождение её сына Гарри. Отец мальчика был евреем и служил в банке. Узнав о беременности своей подружки, он бросил её, не захотел ничего больше знать ни о ней, ни о её положении. Никакого ДНК-теста или как он там называется тогда и в помине не было. В 1914 году, в самом начале первой мировой войны, этот человек пошёл добровольцем на фронт и вскоре погиб. Смерть солдата на войне — обычное дело! Гарри так и не увидел своего отца.
В загсе Ханне и Гарри сказали, что они, согласно «нюрнбергским законам», должны получить разрешение на брак, потому что Гарри — наполовину еврей. Ханна и Гарри собрали требуемые удостоверения, фотографии и справки о здоровье. Кроме того, требовалось генетическое обследование. Отправив собранные справки, Ханна и Гарри стали ждать разрешения. На всё это ушло два года.
Но тут произошла странная неожиданность, которой ни Ханна, ни Гарри не придали особого значения: однажды Гарри зачем-то снова пригласили в загс. Сидевший за письменным столом сотрудник как-то уж очень странно, по словам Гарри, разглядывал его. А когда Гарри выходил из кабинета, этот человек пошёл за ним следом. В коридоре, оглядевшись по сторонам, он как бы между прочим спросил Гарри: «Является ли указанный в документах человек вашим действительным отцом?» После чего вернулся в свой кабинет.
Для матери Гарри этот вопрос был весьма неприятен — ошибка, которую она по молодости совершила и которую всеми силами постаралась забыть, опять напомнила о себе. Её теперешний муж поступил по отношению к ней как благородный человек, настоящий офицер. Он не бросил мать Гарри, как её легкомысленный любовник.
Летним вечером 1938 года Ханна вместе с Гарри, его матерью и отчимом сидели в саду. У матери и её мужа был дачный домик с садом. Домик был небольшой, но с удобствами и всем необходимым, там вполне можно было переночевать. И тут мать Гарри сказала… Я же говорила, его мать была чопорной, соблюдающей приличия. Она неукоснительно следила за тем, чтобы Гарри с Ханной вели себя благопристойно и ничего такого себе не позволяли. Так вот, в тот вечер она вдруг сказала Ханне: «Когда соберётесь домой, поезжай вместе с Гарри. А мы сегодня останемся ночевать здесь». Ханна сразу поняла, в чём дело. Ходатайство о разрешении на брак было отклонено, письмо с официальным отказом было уже получено, и мать Гарри не хотела, чтобы сын оставался наедине с этим письмом.
Однако Ханна не примирилась с этим отказом. Уж если она чего-то не хотела, никогда с этим не соглашалась! Как-то раз — это был выходной, послеобеденное время, и я испекла печенье к кофе — она вдруг заявила: «Именно так мы и поступим!» Встала из-за стола — отец уже собрался сделать ей замечание, натянула на себя пальто и выбежала из дома. Даже дверь за собой не закрыла.
Больше всех досталось матери Гарри. Ханна со свойственным ей упрямством стала наседать на неё и уговаривала до тех пор, пока та не сдалась и была готова к чему угодно. Ханне удалось убедить мать своего жениха — та должна заявить, что к моменту наступления беременности у неё была любовная связь с другим мужчиной. Этот мужчина был чистокровным арийцем, погибшим, как многие другие, во время первой мировой войны. Ханна уговаривала мать Гарри хорошенько подумать над этой версией.
А потом они обе стали думать, какой вариант подойдёт больше всего. Наконец они придумали трогательную, ну просто до слёз трогательную историю: биологическим отцом Гарри был студент, молодой человек из очень приличной семьи, чистокровный ариец. Он был самой большой любовью девушки. И конечно, студент по чисто семейным обстоятельствам не мог признать своё отцовство, он должен был учитывать высокое общественное положение собственного отца. Не видя выхода из создавшейся ситуации, студент солдатом-добровольцем ушёл на фронт и в октябре 1914 года пал смертью храбрых во Фландрии. В нагрудном кармане своей униформы он хранил маленький томик стихов Гёте — подарок своей возлюбленной, с которым студент никогда не расставался. А мать Гарри, естественно, хранила тайну рождения сына.
Когда Ханна и её будущая свекровь сошлись на этой версии, всё опять закрутилось с самого начала. Ханна и Гарри снова подали документы на регистрацию брака, предъявили всё, что от них требовалось. Мы все боялись, что опять ничего не выйдет. Наши родители были против этой затеи. «Это не следует делать», — говорили они. Да и я это тоже не одобряла. Наша мать постоянно приставала к Ханне с требованием покончить со всем этим и отказаться от Гарри. Но Ханна упрямо стояла на своём.
И получилось всё так, как было задумано. Мать Гарри под присягой официально заявила, что настоящий отец Гарри — погибший в первой мировой войне студент, чистокровный ариец, а тот еврей был лишь прикрытием её внебрачной беременности. Представляю, как покраснело лицо этой женщины, когда она присягала. Сотрудник учреждения, в котором мать Гарри это проделала, примиряющее сказал ей: «Да, конечно, в грехах молодости нелегко признаваться. Но ведь все мы когда-то тоже были молодыми. Тогда вы были в цветущем возрасте, ваши чувства к молодому человеку были совершенно естественными. Вам нечего стыдиться. Вы должны радоваться, что у вас сын от этого прекрасного юноши, истинного арийца, и гордиться тем, что ваш возлюбленный отдал свою жизнь за отечество». Мать Гарри тогда с трудом удержалась, чтобы не рассмеяться. И покраснела она вовсе не от того, что вспомнила о грехах своей молодости.
Ханна и Гарри сделали объявление о предстоящем бракосочетании и в апреле 1939 года отпраздновали свадьбу.
Во время подачи объявления о браке произошла ещё одна странность. Служащий загса — тот самый, который спросил Гарри о его «настоящем отце», не стал вывешивать объявление на всеобщее обозрение, хотя в то время это было обязательным. И я подумала: что же остаётся делать нам, если служащие загса больше не соблюдают предписанных законом правил? Впрочем, это было даже хорошо, что свадьба Ханны и Гарри не получила широкой огласки. На свадьбу мог бы явиться какой-нибудь незваный гость и сделать, не дай бог, заявление, которое могло бы помешать этому браку.
Во время церемонии в загсе — я была свидетельницей со стороны невесты — проводивший регистрацию служащий произнёс речь. И какую! Он сказал, что счастлив сочетать этих двух молодых людей законным браком. В его речи мне запомнилась одна фраза: «И если ваша маленькая семья когда-нибудь увеличится, вы станете немецкими родителями — немецким отцом и немецкой матерью». Ханна потом сказала, что он наверняка выудил это из какой-то книги.
Эта «маленькая семья» так никогда и не увеличилась. Детей у Ханны и Гарри не было. А материнство пошло бы Ханне на пользу. Занималась бы детьми, а не разными глупостями, которые вечно приходили ей в голову. Но Ханне и Гарри тогда почти не пришлось пожить вдвоём. Через полгода после свадьбы Гарри был призван в армию.
Не могу найти фотографию Гарри в военной форме. По своей сути он всегда оставался штатским человеком. А единственной «униформой», которую носила Ханна, был белый халат — во время войны она была медсестрой в госпитале.
ТРИ ВОЛХВА
Этот снимок я нашла в ханниной коробке не так давно. Я долго гадала — кто же на нём изображён? Трое каких-то мужчин стоят рядом друг с другом на лестнице. Тот, что посередине, наверняка католический священник: чёрный костюм, белый стоячий воротничок, выступающий из тёмной рубашки. Справа от него — мужчина в форме штурмовика, слева — третий, в очках, в тёмносером костюме и с галстуком. Я никак не могла понять, что это за троица, может, сотрудник тайной полиции и штурмовик этого священника арестовали? Вряд ли, уж больно у всех троих вид довольный. А кроме того, я не знала, что было общего у Ханны с этими людьми. Но когда я перевернула снимок, то на его обратной стороне увидела сделанную рукой Ханны надпись: «Три волхва». Вот она, эта надпись. Видите? Я сразу поняла, кто эти люди.
Мы обе были воспитаны в католической вере — святое причастие, папа во главе церкви и всё такое. Так было ещё до прихода Гитлера к власти, католицизм существовал в период Третьего Рейха и существует после его падения. При Гитлере главой немецкой католической церкви был граф Гален, епископ из Мюнстера, а позднее — кардинал. Впрочем, он нажил себе врагов у национал-социалистов, так как во всеуслышание предостерегал от «государственного поклонения фюреру и приравнивания его к богу». Он говорил, что не следует смешивать религию с политикой, а католики могут оставаться просто католиками.
У меня в это время возникло впечатление, что евангелическая церковь придерживалась других позиций — ведь у христиан-евангелистов нет папы и они всё должны решать самостоятельно. А с приходом Гитлера к власти возникло новое религиозное направление. Основатели и приверженцы этого направления называли себя «немецкими христианами», причём слово «немецкий» обладало большей значимостью, чем слово «христианин». «Немецкие христиане» хотели подмять под себя и независимую евангелическую церковь.
Ну и, конечно, находились люди, которые были против «немецкого христианства». Не так-то легко навязать новую религию, если люди не могут понять, где кончается религия и начинается политика. Вот тут-то в городе и появились три священнослужителя, которые просто в ярость приходили, когда слышали выражение «немецкие христиане». Очень скоро их стали называть «три волхва». Один из них был лютеранин, другой — реформист, а третий — католик, как и мы. Собственно говоря, католику совсем не нужно было встревать в дела евангелистов, но он это сделал.
Наша Ханна всегда присоединялась к тем, кто был против тогдашней власти. Так вот, начала она на богослужения в церковь бегать, причём не в нашу католическую, а в лютеранскую. Эта церковь недалеко отсюда, за углом, а один из «трёх волхвов» служил в этой церкви пастором. Она, конечно, могла ходить к католическому священнику, но тот служил в церкви на другом конце города.
Тогда ещё не было принято, чтобы католические и евангелические священники вместе проводили богослужения, это сегодня по-другому: экуменическая служба — не такая уж и редкость. А эти «три волхва» объединились тогда для борьбы с «немецкими христианами». И Ханна, разумеется, считала это замечательным — она всегда восхищалась тем, что шло вразрез с действиями режима.
Кстати, один из наших знакомых в период Третьего Рейха пропал без вести, сгинул в концлагере Берген-Бельзен. Это уже в конце войны было. У него испортился радиоприёмник, и он отнёс его отремонтировать. Когда после починки он свой приёмник забирал, то сказал: «Ну, Йозеф, теперь можешь врать снова». Он, конечно, имел ввиду Геббельса. Кто-то донёс на него, а кто именно — так и осталось неизвестным. В мастерской в тот день много людей было. И зачем только он это сказал?
После войны его именем была названа одна из городских улиц.
Но я хотела рассказать вам про Ханну. Она говорила тогда, что эти три пастора — единственные честные люди «в этом коричневом болоте». Ханна была иногда, пожалуй, слишком безапелляционна в своих высказываниях. Однако с её помощью «трём волхвам» удалось оградить христиан-евангелистов от «немецких христиан». Во всяком случае здесь, в нашем городе. С католиками у них это не получилось.
Рассказывая об этом, Ханна всякий раз хихикала. Да никто и не знал тогда, кто кого высмеивать начал — «немецкие христиане» церковь или три пастора «немецких христиан».
По рассказам Ханны, всё обычно происходило следующим образом: «немецкие христиане» арендовали зал и приглашали желающих на собрание, посвящённое вопросам религии. «Три волхва», в свою очередь, тоже приглашали своих приверженцев на это собрание и приходили сами.
Сначала с речью выступал основной докладчик. Он говорил, что теперь, в период «пробуждения» Германии, должна «пробудиться» также и церковь, и что при нынешнем «народном прорыве» появилась необходимость в гармонизации христианства и национальной самобытности немцев. А чтобы достичь этой великой цели, нужно обязательно освободиться от некоего балласта, а именно: церкви не следует больше опираться на Ветхий Завет с его «еврейской моралью».
После этого выступления наступала очередь трёх пасторов. Они просили слова и обращались к присутствующим с краткой речью.
Первый — это был католик — говорил: «Мы христиане, поэтому мы против «немецких христиан». Это заявление не особенно волновало слушателей. Впрочем, этого и следовало ожидать.
Потом выступал второй — тот, который был в форме штурмовика. Я не знаю, кем он был, — может, лютеранским пастором, а может, пастором реформистов. Униформа штурмовика, естественно, привлекала к себе всеобщее внимание. Второй заявлял: «Мы против «немецких христиан», потому что мы — национал-социалисты». Выступать против снижения религиозности, против смешения политики и церкви было возможно только в самом начале правления Гитлера. Но подобное обычно было отвлекающим моментом и сбивало слушателей с толку.
Наконец, на кафедру поднимался третий и произносил: «Мы против «немецких христиан», потому что следуем принципам фюрера». Возразить против этого никто не смел. Ведь фюрер, Адольф Гитлер, был в то время высшим, абсолютным авторитетом. Всё, что говорил Гитлер, не подлежало сомнению. Своим выступлением третий пастор как бы заявлял: «Наш фюрер — это и есть Иисус Христос».
Зал был в полном замешательстве. Противная сторона не знала, как она должна реагировать на выступление — крыть ей было нечем! И тут на сцену поднималась Ханна и громким голосом — она могла говорить очень громко, когда это требовалось — предлагала слушателям подискутировать. Однако дискутировать никто не хотел. Тогда пастор, который ссылался на «принципы фюрера», обиженно говорил: «Ну что ж, если с нами не хотят разговаривать, мы уходим. Но кто согласен с нами, пусть покинет этот зал». И большая часть слушателей немедленно покидала зал. Так было каждый раз. Три пастора, выражаясь иносказательно, выбивали у «немецких христиан» почву из-под ног.
Мне самой всё это не слишком нравилось. Но я в такие дела не вмешивалась. Я всегда была убеждённой католичкой. С другой стороны, я не была противницей Гитлера. Но всегда считала, что религию и политику путать не следует. У Ханны же никогда не было чёткой позиции. Она всегда находила союзников там, где только могла их найти — сначала у евангелистов, а позднее — совсем в других местах.
После войны Ханна вышла из католической общины. Она говорила тогда, что если бы была евангелисткой, оставила бы и евангелическую церковь тоже. Она, мол, не хотела принадлежать к церкви, которая поддерживала планы Аденауэра по перевооружению и использованию в армии духовников. Позднее Ханна вновь вернулась в католическую общину. По её словам, из-за организации «Pax Christi».
Конечно, я была рада этому. Однако подобного делать не следовало! Разве это хорошо — то вышла из католичества, то опять вернулась! Ведь совсем не нужно быть такой уж рьяной католичкой. Главное — осознавать свою принадлежность к нашей церкви.
Впрочем, в этой связи мне не на что было жаловаться, потому что после развала Третьего Рейха ханнины контакты нам очень помогли. Дело заключалось в том, что Карлхайнц как национал-социалист подлежал так называемой денацификации. До развала Третьего Рейха он был руководителем местного отделения, а значит, подлежал аресту. И тогда Ханна пошла к пастору. Нет, не к пастору церкви, прихожанами которой мы были — после войны там был новый пастор. Ханна пошла к одному из «трёх волхвов», вместе с которыми она выступала против «немецких христиан». И тот подтвердил письменно — кстати, это было правдой — что отделение, которым руководил Карлхайнц, заботилось о семьях, кормильцы которых были на фронте. Кроме того, Карлхайнц сам пострадал на этой войне — он потерял левую ногу, а стало быть, и без того достаточно наказан. Так что история с денацификацией для моего мужа закончилась благополучно.
В 1982 году Карлхайнц перенёс инсульт. Меня в этот момент не было дома, поэтому он попал в больницу не сразу после приступа. Его парализовало, и последние три года своей жизни он был прикован к постели — неподвижный, вечно недовольный, брюзгливый. Я никогда не жаловалась, ухаживала за мужем до самой его смерти. С тех пор прошло уже пятнадцать лет. После смерти Карлхайнца у меня появилось время для себя самой.
БУКВА «J» В УДОСТОВЕРЕНИИ ЛИЧНОСТИ
А вот ещё один снимок. Эта фотография — особенная. На ней — человек, о котором я сейчас расскажу. Снимок из довоенного времени — тогда у него всё было благополучно. Взгляните! Чёрный костюм, жилетка, золотые часы с цепочкой, гладко выбритая голова (это, кстати, снова стало модно), аккуратно подстриженные усы — вид очень ухоженный. Смотрит на нас серьёзно, даже немного критически — как будто заметил, что на нашей одежде пуговицы недостаёт. Это Якоб Грундман. И как это Ханна его распознала? Бог знает!
«Пока Гарри в солдатах, найдётся место ещё для одного человека», — сказала Ханна. — «Во всяком случае — мужчина в доме». Это была одна из её всегдашних шуточек, Якобу Грундману перевалило за семьдесят пять, когда туманной ночью в сентябре 41-го он очутился в ханнином доме. И с тех пор жил у неё. Его и видно-то не было, как будто он там вообще не живёт. О его существовании знали только мы с Ханной. Она посвятила в эту тайну меня, потому за стариком мне нужно было иногда присматривать — ведь Ханна была медсестрой и ей приходилось сопровождать поезд с ранеными. Она могла отсутствовать целую неделю.
Вообще-то мне как арийке и жене члена национал-социалистской партии не следовало заботиться о скрывающемся в доме моей сестры еврее. «Ханна, это же противозаконно!» — говорила я. — «Это уголовное преступление. Ты же можешь в тюрьму угодить! Ну зачем ты это делаешь?» Но Ханна пропускала мои доводы мимо ушей. И говорила, что ей ничего другого не оставалось, как втянуть в это дело и меня тоже. Я должна помогать ей — ведь мы же сёстры, нам нужно поддерживать друга! Я присматривала за стариком исключительно ради сестры. Я и самому Грундману сказала, что подвергаю себя опасности не ради него, а ради сестры, только ради неё.
Разумеется, Карлхайнц не должен был знать о Грундмане. Он наверняка бы счёл своим долгом донести о тайном убежище. А что потом сделали бы с самой Ханной, моему мужу было бы всё равно. Впрочем, нет. Не всё равно. Он, наверное, примирился бы с ситуацией. Да и что могут знать эти мужчины, если женщины делают что-то за их спиной?
То, что происходило за спиной Карлхайнца, было нашим с Ханной внутрисемейным делом и не имело никакого отношения к его партии. Кровные отношения — это кровные отношения. Поэтому я, по своей сути женщина вполне законопослушная, вела в то время двойную жизнь.
Когда Ханна уезжала и я оставалась присматривать за Грундманом, мы с ним, конечно, много разговаривали. От него я узнала кое-что такое, что раньше проходило мимо меня.
«К шести часам всем евреям надлежало собраться на ярмарочной площади», — рассказывал Якоб Грундман. Этот приказ отозвался ужасом в душах кёльнских евреев.
Первая антиеврейская акция касалась польских евреев, живущих в Кёльне. Все они были вывезены из города. Немецкие евреи думали, что с ними такое не произойдёт, что вывезены только чужаки. А Якоб Грундман к чужакам не принадлежал.
Вторая депортация произошла после «хрустальной ночи», во время которой были сожжены синагоги и разграблены магазины, принадлежавшие евреям. И коснулась эта депортация прежде всего мужчин, которым было меньше сорока, сильных, здоровых, зажиточных. Якоб Грундман был уже слишком стар.
Потом началась война, и те евреи, которые ещё оставались в городе, подумали, что уж теперь-то их оставят в покое — теперь надо думать о вещах поважнее, а не возиться с евреями. В действительности произошло обратное: уже после первого воздушного налёта евреям было запрещено пользоваться бомбоубежищами. Это, конечно, было плохо, но может быть, это было сделано из-за нехватки мест в бомбоубежищах.
Потом началась война с Россией, и всех кёльнских евреев переселили из их квартир в специально отведённые для них дома. А еврейские квартиры, наверное, понадобились настоящим немцам, оставшимся без жилья после бомбардировок. С сентября 1941 года всем евреям было предписано носить на одежде шестиконечную жёлтую звезду, чтобы их сразу можно было отличить от истинных немцев.
Именно в это время Якоб Грундман и появился в доме Ханны. Точной даты его появления я не знаю. Ханна вообще говорила — чем меньше я буду знать про «дедулю» (так мы с ней называли между собой Грундмана), тем безопаснее будет для меня.
Я не знаю, как удалось Ханне привести в свой дом этого старого, да вдобавок ещё и кёльнского еврея. Здесь ведь и своих тоже было достаточно. И их тоже постепенно увозили.
Присматривала за «дедулей» в основном Ханна. Садовый домик ханниной свекрови был идеальным убежищем. Квартира самой Ханны сгорела во время воздушного налёта, и она тоже жила в этом домике. Я уже рассказывала вам, что домик было достаточно крепким, причём с удобствами, и в нём можно было жить даже зимой. В этой куче фотографий есть снимок этого домика. Да, вот он, уже нашла. Участок находился в самом конце садового товарищества и примыкал к пустырю, поросшему густым кустарником и заваленному садовыми отходами и другим мусором. Так что к убежищу Якоба Грундмана со стороны пустыря прохода не было. Да и сам садовый домик, как и большинство таких домов, был окружён деревьями и практически незаметен. Помимо всего прочего, в нём была небольшая комната с широкой кроватью, совершенно незаметная, спрятанная за оклеенной обоями дверью. «Раньше в ней, наверное, было «любовное гнёздышко» моей свекрови», — смеялась Ханна. Теперь там прятался Якоб Грундман.
Ханна раздобыла для него маленький детекторный приёмник, и он слушал всё подряд: концерты по заявкам, сводки военных действий, предупреждения о воздушных налётах (иногда эти предупреждения были такими же регулярными, как теперь —сообщения о прибытии и отходе поездов на вокзалах), а если ему удавалось поймать — передачи вражеского радио на немецком языке. Когда мы с сестрой заходили к нему, он делился с нами последней радиоинформацией: «Знаете, что говорят противники?» Но каждый немец был убеждён, что вражеские радиопередачи — это заведомая ложь. Однако именно эти передачи поднимали старику настроение — всё лучше, чем предаваться унынию.
Одной из проблем, связанных с «дедулей», было постоянное добывание для него еды. Причём Ханна должна была делать это, не вызывая подозрений. С этим был связан один довольно смешной случай. За свои «заслуги перед обществом» (подразумевалась деятельность Карлхайнца в качестве «ангела смерти») мой муж к своему тридцатилетию был награждён подарочным набором. Это была корзина, доверху наполненная всевозможными вкусностями: шоколадом, русской икрой, бельгийским паштетом. Там были даже две бутылки вина.
Карлхайнц, правда, получил не всё содержимое корзины. Его не было дома, когда корзину принесли. Зато в этот момент у нас находилась Ханна. Она сочла такое совпадение просто замечательным. Значительную часть подарка мы с ней припрятали для «дедули». Наконец до нас дошло, что значительная часть «партийного вознаграждения» достанется одному старому еврею, и мы стали неудержимо хохотать — такое в голову национал-социалистам и прийти не могло. Когда во второй половине дня Карлхайнц вернулся домой и увидел корзину, он недовольно пробурчал что-то про «скупость» своего партийного начальства. А я только посмеивалась про себя.
Прошло какое-то время, и Ханне стало ясно, что Якоб Грундман не может оставаться в её доме неопределённо долго. Он же может заболеть! Или из-за какой-нибудь нелепой случайности его убежище может быть обнаружено. Грундмана нужно переправить куда-нибудь в другое место. Впоследствии оказалось, что исчезновение старика послужило спасению самой Ханны. В 1944 году Гарри дезертировал из расквартированной в Амстердаме воинской части, поэтому Ханна была под особым наблюдением гестапо. И убежище Якоба Грундмана наверняка бы обнаружили.
Было бы безопаснее всего, если бы «дедуля» исчез не только из ханниного дома, но вообще из страны. И тут появилась возможность переправить Грундмана в Швейцарию. Разумеется, Ханна этой возможностью воспользовалась.
В детстве Якоб Грундман несколько лет жил в Базеле. Там у него были родственники — сын его сестры с семьёй. Было ещё одно очень важное обстоятельство: с тех самых детских лет Грундман считался гражданином Швейцарии. Правда, швейцарского паспорта у него больше не было, только немецкое удостоверение личности. На первой странице этого удостоверения стояла большая жирная буква «J» (Jude), а старика теперь звали Якоб Израэль Грундман. Проблема заключалась в следующем: как переправить Грундмана в Швейцарию?
Но уж что у Ханны в голове засело, она непременно сделает. Ханна взялась за это дело с большой осторожностью. С помощью швейцарского консульства она наладила контакт с базельскими родственниками Грундмана. Они были готовы принять старика. Ханна получила свидетельство о том, что Якоб Грундман является гражданином Швейцарии, и письменное согласие родственников старика взять его к себе.
Но как Грундман должен был добраться через Германию до Базеля? Не могла же Ханна просто посадить в вагон поезда человека с жирной буквой «J» в удостоверении личности! Ведь на протяжении всего пути — проверки! Да к тому же Грундман был слишком стар, ему нельзя было отправляться в это путешествие одному. И время военное, поезда ходят нерегулярно, а порой их и вовсе нет. Значит, ему нужен сопровождающий. Или сопровождающая.
Я уже говорила, что Ханна в качестве медсестры часто сопровождала поезда с ранеными. «Я знаю каждый вокзал от Мааса до Мемеля, от Эча до Бельта» — сказала она однажды. К тому же Ханна знала, как организованы такие перевозки. Без командировочного предписания не обойтись.
Так вот, однажды она принесла домой два бланка такого предписания от Красного Креста, позволявшего быть сопровождающим. Печать на бланках уже стояла. Фамилии сопровождающего, причины и цели поездки, даты отправления и подписи сотрудника Красного Креста ещё не было. «Второй бланк я взяла на случай, если на первом напишу что-то неправильно» — сказала Ханна.
Второй бланк ей и в самом деле пригодился. В первом бланке вместо полного имени «Иоханна», стоявшего в её паспорте, она по привычке написала «Ханна». Зато второй бланк она заполнила правильно, да и подпись сотрудника Красного Креста выглядела вполне правдоподобно. Придраться было не к чему. Никто и не заподозрит обмана.
Ханна и её подопечный отправились в путь незадолго до рождественских праздников 1942 года. Якоб Грундман прожил в доме моей сестры один год и три месяца. На прощание он подарил Ханне фигурку танцующего мавра из майссенского фарфора — единственное, что ему удалось сохранить. «Теперь», — сказал Ханне старик, — «он будет танцевать для вас, чтобы вы иногда вспоминали обо мне». Ханна была очень растрогана и до самой смерти бережно хранила статуэтку. Этот танцующий мавр достался мне в наследство. Вот он, танцует на моей тумбочке — видите?
Перед началом путешествия Ханна облачилась в форму медсестры, взяла с собой чемоданчик с изображённым на нём красным крестом, в котором лежали предметы для оказания первой помощи. Вид у неё был вполне официальный. Перед тем, как выйти из дома, Ханна подробно проинструктировала «дедулю», как он должен вести себя во время поездки: изображать из себя дряхлого, страдающего потерей памяти старика, не вступать в разговоры, а если будут проверять документы, предоставить действовать самой Ханне.
Их путешествие продолжалось два дня: сначала до Кёльна, потом до Карлсруэ и наконец — до Базеля. Все поезда были переполнены. Но Грундман выглядел очень немощным, а у Ханны был очень официальный вид, поэтому для них всегда находилось по меньшей мере одно сидячее место. Ханне неоднократно приходилось предъявлять командировочное предписание. Никаких проблем при этом не возникало — одного командировочного предписания было достаточно. Ни паспорта самой Ханны, ни документов Грундмана никто не требовал. Одну ночь они провели в бомбоубежище Карлсруэ — была объявлена воздушная тревога, а на следующее утро они сели в поезд и поехали в Базель.
Ханна уже думала, что путешествие подходит к благополучному завершению. Поезд приближался к границе и был почти пуст. Они были одни в купе. Внезапно дверь купе открылась, и вошли двое мужчин в форме СС. Громогласно выкрикнув «хайль Гитлер!», они обратились к Ханне и Грундману: «Ваши документы!» Предъявленное Ханной командировочное предписание возражений не вызвало, её паспорт и справка от базельских родственников Грундмана — тоже. Но жирное «J» в удостоверении личности старика чуть не сорвало всю затею: «Кто позволил вам содействовать в выезде еврея за границу?» Ханна поднялась со своего места — сестра милосердия из «Красного Креста» при исполнении служебного долга. «Этот мужчина — гражданин Швейцарии. У меня приказ — сопроводить его в Базель. Я должна обязательно исполнить этот приказ, и вы не имеете права мне препятствовать».
«Одну минуту!» Мужчины в эсэсовской форме вышли из купе, прихватив с собой предъявленные документы. Через какое-то время в купе вошли два других эсэсовца, по-видимому, выше рангом. Они попытались поговорить с Грундманом. Однако у них ничего не получилось. Старик молчал, глядя перед собой ничего не выражавшими глазами. Вмешалась Ханна. Она ещё раз объяснила, что получила от своего начальства командировочное предписание. Ей приказано сопровождать этого человека в Базель. Остальные подробности ей неизвестны. А этого человека и его документы ей передали непосредственно перед отправкой, до этого она его не видела. И как сотрудник Красного Креста она обязана выполнить данный ей приказ. Мужчины ещё раз повертели в руках командировочное предписание, посмотрели на печать и со словами «хайль Гитлер!» вернули Ханне документы. «Я была готова расцеловать их! Но не сделала этого», — сказала Ханна.
В Базеле, под пристальными взглядами немецких и швейцарских пограничников, Ханна по-официальному сухо попрощалась с Якобом Грундманом. Ей очень хотелось обнять старика, но она сдержалась. Пожелала ему здоровья и благополучного пребывания у родственников. И пусть он не забывает систематически принимать свои лекарства. Словом, Ханна показала себя настоящей медсестрой.
Теперь старик был в Швейцарии, и Ханна поехала обратно. Когда она вошла в дом, вид у неё был — краше в гроб кладут: серое лицо, тёмные круги под глазами. Я ужасно испугалась. «Можно, я лягу вместе с тобой?» — попросила сестра. — «Сегодня я не могу быть одна». Я уложила её в нашу супружескую кровать и всю ночь спала рядом. А Карлхайнцу сказала, что у Ханны была очень тяжёлая поездка — поезд с ранеными, который она сопровождала, попал под бомбардировку, — и постелила ему на диване в гостиной. Ханна проспала шестнадцать часов. Всё это время я была возле сестры, оберегая её сон. А после этого поклялась себе — такого безумия со стороны Ханны я больше не допущу.
ПОБУДИТЕЛЬНЫЕ МОТИВЫ, НЕОБХОДИМЫЕ ДЛЯ УБИЙСТВА
Ну, вот она, фотография Гарри в военной форме. Он на ней даже улыбается, но как-то виновато, будто хочет извиниться, что надел эту форму, что она, мол, и не его вовсе, он в неё только случайно переоделся. Как правило, немцы охотно носят военную форму. Гарри был исключением. Хотя военную форму ему пришлось носить достаточно долго.
Почти всю войну Гарри провоевал рядовым. Карлхайнц ведь тоже до лета 42-го воевал в действующей армии солдатом, но начиная с этого времени был уже фельдфебелем. С Украины он вернулся домой с ампутированной ногой. Мой муж был военным до мозга костей, но после такого тяжёлого ранения воевать он уже не мог. Правда, здесь, в тылу, он тоже пригодился. Карлхайнц стал руководителем местного отделения национал-социалистской партии. И если кто-то из жителей нашего района погибал на фронте, он навещал вдову или родителей погибшего и приносил им это печальное известие. И только после этого родные получали официальное письмо от командира роты, в которой служил погибший. В нашем квартале Карлхайнца называли «ангелом смерти». Мой муж свято верил в то, что гибель на фронте — это жертвенная смерть ради нас всех. Без такой веры он никогда не стал бы этим заниматься.
Но сейчас речь не о Карлхайнце. Речь идёт о ханнином муже Гарри. Он ведь был небольшого роста, а потому и попал во флот. Дослужился он лишь до ефрейтора или как там у них на флоте это называется. Карлхайнц, как я уже говорила, за короткий срок получил звание фельдфебеля. А Гарри не мог привыкнуть к своей морской службе, тем не менее он обязан был служить. Тут уж ничего другого не остаётся — ведь корабль есть корабль, приходится взаимодействовать с остальными. На корабле все зависят друг от друга. Вы видели фильм «Лодка»? В крайних ситуациях нужно держаться друг за друга, вести себя по-товарищески. Гарри был дважды ранен, но его ранения были недостаточно тяжёлыми для увольнения со службы. Мне кажется, он охотно поменялся бы с Карлхайгцем.
В начале 1944 года подразделение, в котором служил Гарри, базировалось в Амстердаме. Гарри хорошо говорил по-голландски. До войны он работал на фирме, имевшей деловые контакты с Голландией. Поэтому Гарри часто бывал в Амстердаме и хорошо ориентировался в этом городе. Так вот, он наладил связь с группой голландцев, помогавшей немецким солдатам дезертировать, и в один августовский день 44-го он не вернулся в свою казарму. До конца войны он перекантовался в какой-то мансарде.
Естественно, что сразу после дезертирства ханниного мужа за ней было установлено наблюдение. Её дважды вызывали в гестапо с целью выяснить, что ей известно о Гарри. Садовый домик, в котором Ханна тогда жила, гестаповцы тоже два раза обыскивали. Разумеется, там они никого не нашли — Якоб Грундман уже давно жил в Швейцарии. А кроме того, сама Ханна, как я уже говорила, в качестве медсестры постоянно сопровождала эшелоны с ранеными. Гарри не пытался связаться с женой — это было бы ошибкой с его стороны. Он просто исчез. К нам с Карлхайнцем тоже наведывались с расспросами о Гарри, но ведь мы о нём ничего не знали, вообще ничего. Моему мужу вся эта история была крайне неприятна: ну как же, его родственник — дезертир!
И всё же в самом конце войны Гарри допустил ошибку. Он всегда был легкомысленным! Это его и погубило.
Всё произошло следующим образом: 8 мая 1945 года война официально закончилась. Гарри (он всё ещё был в Амстердаме) подождал неделю. А через неделю решил навестить бывших однополчан, которые попали в плен к канадцам, были разоружены, после чего их разместили в здании бывшей фабрики в Амстердаме. Каким-то образом Гарри разузнал, где они были. Он пошёл туда и сказал охранникам, что он тоже из подразделения, которое размещено в этом помещении.
А трибунал функционировал и после окончания войны. Ну так вот, бывшие однополчане задержали Гарри и передали его морскому суду. И уже на следующее утро состоялось заседание трибунала. Гарри судила «тройка» — судья и двое заседателей. Гарри был обвинён в дезертирстве и приговорён к смерти. Немецкий адмирал и канадский главнокомандующий этот приговор подтвердили. В тот же день, в два часа пополудни, Гарри был мёртв. Его расстреляли на старом стрельбище, и расстреляли Гарри его же однополчане, которым канадцы «одолжили» для этого случая их собственное оружие. Приговор соответствовал требованию закона. Это подтверждается тем, что судья, вынесший этот приговор, после войны стал главным судьёй земельного суда и оставался в этой должности вплоть до выхода на пенсию.
Ханна, однако, была убеждена: приговор должен был быть другим! И всё же больше двадцати лет она не предпринимала никаких действий. Может быть потому, что не знала, что нужно делать. А потом начались студенческие митинги против войны во Вьетнаме. Ханна восхищалась этими молодыми людьми, обвинявшими профессоров в том, что те закоснели в своих профессорских мантиях, отстали от жизни. Молодёжь начала допытываться у своих родителей, чем они занимались в период Третьего Рейха — может, они были противниками национал-социализма, а может, сами были нацистами? А что происходило тогда с евреями? И конечно, было просто глупостью уверять, что родители ни о чём таком не знали.
Разумеется, Ханна всегда была заодно с молодёжью. Не помню, рассказывала ли я вам об этом — она ведь была учительницей «на подмене», то есть была одной из тех, которые работали в школах по призыву тогдашнего министра образования. Проучившись один год на педагогических курсах, женщины могли работать во вторых и третьих классах. А кто хотел, мог, оставшись на курсах ещё на год, закончить по сокращённой программе педагогический институт и получить постоянное место в школе. Именно такой женщиной и была Ханна.
Как раз тогда моя сестра училась в педагогическом институте. В те годы студенческое движение стремительно набирало силу. Ханна сразу же вступила в левую студенческую организацию. Это в её-то пятьдесят с лишним лет! И однажды при обсуждении темы «Поколение родителей и преступный нацистский режим» Ханна рассказала сокурсникам об обстоятельствах гибели своего мужа. Молодые люди нашли случившееся с Гарри просто чудовищным. Ханна непременно должна докопаться до истины, решили они. Причём не просто выяснить, был ли справедливым вынесенный приговор, но прежде всего изобличить судью, который этот приговор вынес.
С помощью нескольких студентов, изучавших юриспруденцию, Ханна составила «заявление по подозрению в совершённом убийстве», а точнее, о мотивах убийства. Студенты объяснили ей, что так делается, если подробности совершённого преступления до конца невыяснены. Но для того, чтобы заявление Ханны попало по правильному адресу, студенты посоветовали ей обратиться в земельный суд, в котором человек, вынесший Гарри приговор, работал к тому времени главным судьёй.
Прокурор приступил к расследованию весьма основательно. На выяснение всех обстоятельств ему понадобилось целых семь лет. А потом он сообщил Ханне, что ему не хотелось бы «браться за это дело». И не потому, что обстоятельства этого дела не выяснены, а из-за того, что человек, являющийся в настоящее время главным судьёй земельного суда, не имел «для этого убийства каких-либо особых, предвзятых побудительных мотивов». Он, этот судья, действовал исключительно в рамках военных законов того времени. А лично против Гарри он ничего не имел. Ни ненависти, да и вообще ничего такого.
Письмо прокурора представляло для Ханны определённый интерес — из него она узнала, что вообще тогда случилось. Прокурор выяснил обстоятельства, о которых сегодняшние юристы могут лишь догадываться.
Разумеется, тогда я тоже прочла это письмо. После смерти сестры я нашла это письмо в её вещах. Минутку, я сейчас его достану. Вы сами его прочтёте — подробно пересказать содержание я не могу — в голове уже не держится, что там прокурор написал. И кроме того, дело-то достаточно давнее.
Ну, вот оно, это письмо. А в нём четыре обоснования, которые позволяют прокурору не возбуждать дела против его коллеги.
Во-первых. Дело по «подозрению в совершении убийства», о котором шла речь, могло быть возбуждено только в отношении двух лиц — судьи, вынесшего приговор, и немецкого адмирала, по приказу которого Гарри был расстрелян. Однополчане Гарри, выполнявшие этот приказ, не принимаются во внимание. Немецкий адмирал за это время уже умер, а стало быть, он исключается. Итак, остаётся только судья. Однако в этом случае (я сейчас прочту вам это вслух) «судебное разбирательство представляется чрезвычайно затруднительным». Почему? Да потому, что документы по этому делу тогда же бесследно исчезли.
Таким образом, всё зависело от подробностей этого дела, которые двадцать лет спустя мог вспомнить судья, подозреваемый, выражаясь судебным языком, в «соучастии в убийстве». Так вот, этот судья заявил следующее: прежде чем предъявить Гарри обвинение, он запросил канадские оккупационные власти, имеет ли он вообще на это право. Ему сказали — да, имеет. Следовательно (судья, разумеется, сам это не говорил), во всём виноваты канадцы. Они же могли ему это запретить!
Во-вторых. В своём письме прокурор написал: «После капитуляции немецкой армии судебные дела оставались в ведомстве немецких учреждений». В конце концов, не могли же канадские оккупационные власти брать на себя всё, они были рады, если немцы сами заботились о правопорядке. Поэтому действовавшие до тех пор военные законы оставались в силе. А по этим законам человек, обвинённый в дезертирстве, подлежал расстрелу. Следовательно, судья, вынесший приговор, действовал строго в рамках закона. Правда, державы-победительницы сразу после войны разрешили немецким военным судам в подобных случаях заменить расстрел «лишением свободы сроком до двух лет». Но он, судья, об этом не знал. В неразберихе первых послевоенных дней о таких вещах можно было и не знать. Канадские оккупационные власти, по-видимому, тоже об этом не знали, поэтому и не уведомили судью. А следовательно, обвинять судью в вынесении неправильного приговора нельзя.
В-третьих. По словам прокурора, судья вообще не хотел, чтобы Гарри был расстрелян. Он только с помощью жёсткого приговора хотел показать всю тяжесть вины Гарри. В те бурные дни нужно было «делать всё для того, чтобы немецкие солдаты не теряли самообладания и неукоснительно соблюдали дисциплину», чтобы ни у кого даже мысль о дезертирстве не возникала. Судья вообще не ожидал, что Гарри и в самом деле будет расстрелян. — ведь у немцев уже не было оружия. К сожалению, о расстреле он узнал непосредственно перед исполнением, когда было поздно этот расстрел предотвратить.
Четвёртый пункт касался самого Гарри. Он «дезертировал за год до окончания войны, в то время, когда речь уже шла не о захвате чужих территорий, а о защите немецкого отечества». И судья был твёрдо убеждён в том, что даже то, что Германия вскоре капитулировала, не уменьшает вины дезертира. Дезертирство же в военное время в любом государстве и во все времена считалось самым тяжким преступлением и везде каралось только одним — смертью.
Значит, писал прокурор, судья верил, что приговор дезертиру Гарри будет «служить назиданием всему обществу, в особенности капитулировавшим немецким военным подразделениям». А то, что судья «необъективно оценил тогдашнюю правовую ситуацию» — так он же не знал, что дезертиру уже можно было присудить два года тюрьмы! Никакими «низменными побудительными мотивами» при вынесении судья не руководствовался. Следовательно, на основании всех вышеизложенных причин судопроизводство в отношении судьи, вынесшего Гарри смертный приговор, не представляется возможным. В конце письма стояла стандартная приписка — «с глубоким уважением».
И этого результата Ханна должна была ждать долгих семь лет! Когда, наконец, она всё узнала, главный земельный судья был уже на пенсии, студенческое движение сошло на-нет, а сама Ханна преподавала младшеклассникам. Она, конечно, могла опротестовать прекращение этого судебного дела. Но для его возобновления были необходимы новые сведения. Потребовались бы показания свидетелей, в том числе и канадцев. Как же должна была действовать в этом случае Ханна? Помогавшие ей студенты уже разъехались, а от прокурора после того письма она и вовсе никакой поддержки не ожидала.
Я тоже отговаривала сестру. «Ханна», — убеждала я её, — «ты уже сделала всё, что могла. Ну и будь довольна. Все твои усилия не вернут Гарри к жизни. Его нет, давно нет. Всё уже травой поросло». И Ханна отказалась от дальнейших попыток.
Сама же я считала всё произошедшее с Гарри правомерным — ведь он же и в самом деле дезертировал! В конце концов, судья поступил тогда в соответствии с законом. А закон предусматривал за дезертирство смертную казнь. Так было всегда. А Ханну мне было очень жаль. Все эти попытки докопаться до истины совершенно её измотали.
Спустя двадцать лет, когда никто даже не ожидал, Ханна повторила свою попытку. Тогда она узнала о том, что студенты одной духовной академии во главе со своим профессором выяснили, что смертный приговор пастору Дитриху Бонхёферу, который был казнён в самом конце войны, был объявлен незаконным. Но пастор Бонхёфер не был дезертиром, он был участником Сопротивления, и, конечно, с нашим Гарри его и сравнивать нельзя. Однако Ханну это не остановило. Она связалась со студентами и их профессором и в 1996 году (Ханне тогда как раз исполнилось 80) добилась возобновления судопроизводства по делу Гарри. На этот раз всё было по-другому: было доказано, что приговоры национал-социалистов, вынесенные дезертирам, были несправедливыми. Хотите узнать, что я обо всём этом думаю? Так вот, я думаю, что через пятьдесят с лишним лет мёртвых уже можно оставить в покое. Но моего мнения никто не спрашивал.
В новом деле уже не шла речь о «подозрении в совершённом убийстве», как это было двадцать лет назад. На этот раз судья посчитал вынесение смертного приговора после капитуляции Германии «серьёзным правонарушением». По его мнению, это было «умышленное вынесение неправосудного приговора в виде чрезмерно жестокого наказания». Впрочем, судья был согласен, что поступок Гарри всё же заслуживал кары. Гарри следовало приговорить самое большее к двум годам тюрьмы. Но нам уже объяснили это в прошлый раз.
Итак, смертный приговор был признан неправомерным. Ханна, наконец, добилась справедливости — через пятьдесят два года! Однако счастливее от этого она не стала. А фраза судьи «стоимость судопроизводства, включая расходы на содержание приговорённого, перенимает на себя государство» вызвала у Ханны лишь горькую усмешку. Чего же ещё могла она ожидать от этого процесса?
(окончание следует)
