ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Сквозь всю историю мгновениями-полутенями проходят триггеры проживания боли и одиночества. Когда они напоминают об утрате, мозг включает механизм избегания: отвернуться, не смотреть, не думать о больном. Марк рядом с другими, но не вместе с ними. Он не может подключиться к другому, не встречаясь с собственным одиночеством, от которого бежит. Бежит и не может убежать — от памяти о войне, о несостоявшейся или потерянной семье.

Ян Шайн

Б О Л Ь

СЦЕНАРИЙ КИНОАЛЬМАНАХА

ОСЕНЬ. ПОДЗЕМНЫЙ ГАРАЖ интерьер — раннее утро
В подземном гараже на два десятка машин припаркован внедорожник серебристого цвета.
Над пластиковыми баками для мусора висит объявление на английском языке:
ДОРОГИЕ ОТДЫХАЮЩИЕ,
НЕ ОСТАВЛЯЙТЕ МУСОР У ВХОДА В ГАРАЖ.
ВАРАНЫ И ПТИЦЫ РАЗНОСЯТ ОТХОДЫ ПО ТЕРРИТОРИИ.
На бетонном полу валяется загаженный птичьим пометом коврик. Вверху, вплотную к отопительной трубе, примостилось брошенное гнездо.
В углу гаража пылится военный мотоцикл.

САЛОН АВТОМОБИЛЯ интерьер — раннее утро
Из динамика радиосистемы автомобиля доносится женский голос. Меццо-сопрано исполняет арию Фарнака («Хладеет в жилах кровь…») из одноименной оперы Антонио Вивальди.

ТИТР:
БОЛЬ

ПОДЗЕМНЫЙ ГАРАЖ интерьер — раннее утро
Дверца отворяется, из машины выбирается МАРК, атлет сорока пяти лет в гидрокостюме. Он вытаскивает из багажного отделения кайтборд, перехваченную стропами ткань — воздушный змей-параплан, следует к выходу из гаража.
Секционные ворота со скрежетом наматываются на барабан. В прямоугольном проеме, словно на киноэкране, различимы бурливые волны океана, фрагмент песчаной дюны, обложенное тучами небо.

БЕРЕГ ОКЕАНА натура — раннее утро
Погрузившись по щиколотки в воду, Марк становится на кайтборд. Шквальный ветер надувает крылья змея. Умело управляя планкой, Марк мчится вдоль берега, отрабатывает повороты, прыжки. Выражение его лица передает наивысшую степень торжества.
Штормовой вихрь утягивает пурпурного змея в поднебесье, приподымает доску, швыряет на волну. Пенистые брызги, крупные капли дождя хлещут Марку в лицо.
Кайтборд все дальше уносит в океан. Оторвав правую руку от планки, Марк выхватывает из закрепленных на голени ножен стилет, в несколько касаний перерезает стропы. Змей взмывает ввысь, кружит, камнем падает на воду.
С высоты птичьего полета видны пустынный берег, трехэтажное здание, гребущий на доске пловец, красно-пурпурное пятно — лоскутье погубленного змея.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — утро
В чугунной купели с переливающейся водой оливкового цвета лежит Марк. Чередуя ровное и прерывистое дыхание, он оздоравливается испарениями эфирных масел.
Дребезжит дверной звонок.
Запахиваясь в махровый халат, Марк идет по коридору. Из щели под входной дверью выглядывает открытка:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЗОЛОТОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АВСТРАЛИИ!
ОТДЫХ В НАШЕМ ОТЕЛЕ СТАНЕТ НЕЗАБЫВАЕМЫМ!
Марк взбивает в пиале яйца. Посыпает яичницу тертым сыром. Добавляет ложку майонеза, немного соевого соуса. Ест со сковороды, сидя напротив телевизора.
В теленовостях — обзор бедствий, навлеченных ураганом.

УЛИЦЫ ГОРОДА натура — утро
Внедорожник серебристого цвета подъезжает к торговому центру.

ТОРГОВЫЙ ЦЕНТР интерьер — утро
В супермаркете Марк складывает в тележку овощи, мясо.
В винной лавке — картонную упаковку с пивом, полдюжины бутылок вина.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — день
На дисплее ноутбука — подборка местной службы знакомств: калейдоскоп женских фотопортретов, описания личных предпочтений.
Марк отбирает кандидаток из списка разовых встреч. Отсылает приглашения.

УЛИЦЫ ГОРОДА натура — вечер
Внедорожник серебристого цвета выезжает на освещенный бульвар. За рулем — Марк в щегольской тройке. В салоне автомобиля звучит оперный голос. Меццо-сопрано исполняет арию Фарнака («Хладеет в жилах кровь…») из одноименной оперы Антонио Вивальди.

КАЗИНО. РЕСТОРАН интерьер — вечер
Ария Фарнака звучит на протяжении всего эпизода.
Марк и его СПУТНИЦА тридцати лет облюбовали столик в итальянском ресторанчике. Посетителей обслуживает ОФИЦИАНТ, полнотелый брюнет. Он гримасничает, потрясает руками, смеется.
У женщины приветливая улыбка, она одета в брючный костюм, элегантно причесана.
Сомелье наливает в бокалы вино. Официант подает тарелки с пастой и морепродуктами.

КАЗИНО. ИГРОВОЙ ЗАЛ интерьер — вечер
Марк и его спутница усаживаются за игровой стол.
КРУПЬЕ раздает карты.
Женщине два раза кряду выпадает блэкджек.
Звучит финал арии Фарнака («Хладеет в жилах кровь…») из одноименной оперы Антонио Вивальди.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — ночь
В коридоре женщина скидывает на пол туфли, плащ. Расстегивает пуговицы пиджака.
Любовники наслаждаются друг другом на матрасе, сброшенном на ковер.
Марк голым выходит на кухню. Достает из холодильника банку с пивом. В ванную комнату проскальзывает голая женщина. Слышно, как она мочится, сливает в унитаз воду, выключает свет. Смущаясь наготы, скрывается в спальне. Марк допивает пиво, следует за женщиной. Вскоре из спальни доносятся женские стоны.
Марк просыпается рядом с женщиной.
За окном плывет шар луны.
Раздается приглушенный мужской крик.
Марк поворачивается на бок, с головой укрывается одеялом.
Из тишины, один другого громче, проступают мужские крики.
Марк вскакивает с ложа, устремляется к стене. За ней разносятся вопли, ругательства на английском языке.
Наступает затишье, прерываемое протяжным звериным воем.
Марк набрасывает на плечи халат, шлепает босыми ступнями в ванную комнату.
Вой за стеной сменяется дьявольским смехом, бранью, вновь — надрывными криками. Рокочут звуки обрушения мелких предметов, разбитого стекла.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — утро
Марк спит в чугунной купели, в халате, с подушкой под головой. Его будит трель дверного звонка. У двери дожидается открытка:
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ЗОЛОТОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АВСТРАЛИИ!
ОТДЫХ В НАШЕМ ОТЕЛЕ СТАНЕТ НЕЗАБЫВАЕМЫМ!
Марк плетется на кухню, жадно пьет пиво. Направляется в спальню. Постель аккуратно застелена, матрас возвращен на место. На зеркальной плешине трюмо алеет нарисованное помадой сердце.

КОНТОРА ОТЕЛЯ интерьер — день
В тесной комнатушке помещаются гостиничная стойка, стул, сейф и МЕНЕДЖЕР — бразильянка тридцати пяти лет. Она кому-то что-то втолковывает по телефону на португальском языке. Ее речь, мимика, жесты чрезмерно выразительны и артистичны.
Входит Марк. В ненастную погоду он надел джинсы, кожаную куртку, бейсболку.
Менеджер сворачивает беседу, широко улыбается. Говорит с латиноамериканским акцентом.

МЕНЕДЖЕР
Добро пожаловать…

Марк перебивает офис-менеджера.

МАРК
В отеле беснуются психопаты! У меня за стеной! Я не спал ночь! Какого черта?!

Менеджер заученно произносит.

МЕНЕДЖЕР
Добро пожаловать на золотое побережье Австралии! Отдых в нашем отеле станет незабываемым! Извините за принесенные неудобства.

МАРК
Негусто. Кто живет в соседнем номере?

МЕНЕДЖЕР
Мы не имеем права делиться информацией о жильцах.

МАРК
На полицию это правило не распространяется.

Марк достает из кармана куртки мобильный телефон, собирается звонить.

МЕНЕДЖЕР
Они не приедут.

МАРК
Почему?!

МЕНЕДЖЕР
Если желаете, могу подыскать номер в другом отеле с сохранением сезонной скидки…

Марк вновь перебивает женщину.

МАРК
Я желаю знать, почему не приедет полиция!

МЕНЕДЖЕР
Администрация готова вернуть деньги за…

Марк намеревается покинуть контору.

МАРК
Придется нанести визит соседям!

Бразильянка проворно выскакивает из-за стойки.

МЕНЕДЖЕР
Не ходите! Он болен… Там… Сын хозяина.

МАРК
Где хозяин?

МЕНЕДЖЕР
Живет в Швейцарии.

Марк берет женщину под руку.

МАРК
Я не завтракал. Приглашаю.

КАФЕ-КОНДИТЕРСКАЯ интерьер — день
Рослая ОФИЦИАНТКА несет поднос с тостами, джемом, тарелкой каши и фруктовым салатом. Выгружает заказ на столик Марка и менеджера.

МЕНЕДЖЕР
…Кажется в Цюрихе. Даже голоса его не знаю. Отелем управляет агентство. Раз в три месяца отправляем отчеты. Осенью и зимой у нас пусто. Кроме вас — никого. Ну, еще… Жилец. Образованный господин. Когда не принимает таблетки, случаются припадки. Травма головы… К нему заходит доктор. Озорной старичок. Араб. Может, еврей. Будьте спокойны, уж я нажалуюсь.

Менеджер доедает салат. Намазывает на тост джем.

МЕНЕДЖЕР
Сменщица рассказывала: первое время бедолагу навещала бывшая жена, а теперь носа не кажет. Дамочка с гонором. Перед началом сезона его увозят в горы. Там специальный госпиталь… Для этих, кто с хронической болью.

МАРК
Ранение?

МЕНЕДЖЕР
Что?

МАРК
Он воевал?

МЕНЕДЖЕР
Разбился на мотоцикле. Здесь недалеко… У моста через залив.

СТРЕЛЬБИЩЕ натура — день
Марк стреляет:
— из пистолета по мишени в стрелковом тире;
— из ружья по вылетающим из укрытия тарелочкам;
— из пистолета по движущейся мишени.

КАЗИНО. КОНЦЕРТНЫЙ ЗАЛ интерьер — вечер
В концертном зале казино разгоняется веселье. На эстрадном представлении ЮМОРИСТ развлекает публику шутками. В зале не смолкает смех.
В амфитеатре накрыты столы. Официанты разносят напитки и кушанья. Марк и его новая СПУТНИЦА выпивают и закусывают за одним из столов. Девице до двадцати пяти лет: короткая стрижка на осветленных волосах, фасонистый наряд с глубоким декольте.
КОНФЕРАНСЬЕ объявляет очередной номер. На сцене появляются воздушные акробаты. Выступление цирковых артистов сменяется красочным барабанным шоу.

САЛОН АВТОМОБИЛЯ интерьер — ночь
На заднем сидении внедорожника Марк и блондинка «отдаются зову страсти».

УЛИЦЫ ГОРОДА натура — ночь
Внедорожник серебристого цвета останавливается у высотки. Блондинка выбирается из автомобиля, настукивает пальчиком код домофона, входит в подъезд. Машина трогается с места.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — ночь
Марк чистит зубы. Выходит из ванной комнаты.
Выключает свет, перемещается в спальню, забирается под одеяло.
За стеной звучат обрывки мелодии. Марк прикладывает ухо к стене, слышит голос женщины, поющей на французском языке. Поверх французской речи продираются сопрано и баритон англоязычных дублеров.

ЖЕНЕВЬЕВА
…Я рассказала маме о нашей женитьбе. Она сказала, что я сошла с ума и запретила тебя видеть… Мы, поженимся тайно…

ГИ
Теперь это не имеет значения. Сегодня утром я получил повестку. Меня призывают на два года, так что о женитьбе мы поговорим потом… Из-за войны в Алжире я нескоро вернусь…

ЖЕНЕВЬЕВА
Я не смогу жить без тебя… Я умру без тебя… Любовь моя, не покидай меня!

Звучит оркестровое вступление к фильму-мюзиклу «Шербурские зонтики».

УЛИЦЫ ГОРОДА натура — день
За окном автомобиля — панорама дикой природы: базальтовые колонны, заросшая лесом гора, заштилевший океан.
Серебристый внедорожник паркуется невдалеке от моста через залив.
Марк прохаживается по мосту. Отлив позволяет спуститься под мост. Словно в причудливом храме, ему открывается галерея бетонных столбов, облепленных ракушками.
По левую сторону от моста Марк разглядывает горы. По правую — океан.

ЗАПРАВОЧНАЯ СТАНЦИЯ. МАГАЗИН интерьер — день
В магазине при заправочной станции бубнят радиоголоса. За прилавком скучает ПРОДАВЕЦ, пожилой мужчина.
Входит Марк, протягивает продавцу деньги. Тот сверяется с показателями счетчика, говорит с греческим акцентом.

ПРОДАВЕЦ
За тридцать литров. Что-нибудь еще?

МАРК
Бутылку воды и бутерброд.

ПРОДАВЕЦ
С сыром, ветчиной?

МАРК
С сыром и ветчиной.

Продавец укладывает покупки в пакет. Отсчитывает сдачу.

МАРК
Возможно, вам известно, кто продает военные мотоциклы? Разумеется, в хорошем состоянии.

ПРОДАВЕЦ
Господина интересуют старые модели?

МАРК
Шестидесятых годов.

ПРОДАВЕЦ
Отдельной площадки нет. Неприбыльный товар. Местные предпочитают новенькие авто. Носятся, как угорелые. Им нужны скорость и риск. Что здесь творится по ночам! Зря наговаривать не стану. Когда полиция выставляет пост, они ведут себя, как паиньки. А так — беда. Пару лет назад разбился военный мотоцикл. Прекрасный экземпляр, вам бы подошел.

МАРК
Байк пострадал?

ПРОДАВЕЦ
Мотоцикл врезался в ограждение и рухнул с моста. Но раньше свалился наездник. Вылетел из седла.

МАРК
Пьяный?

ПРОДАВЕЦ
Не скажу. Одно знаю: на момент аварии на мосту не было ни души.

МАРК
Мальчишка-то выжил?

ПРОДАВЕЦ
Так он не мальчишка. На вид лет сорок. Солидный мужчина. Слава Богу, выжил. Я помогал санитарам грузить его в карету скорой помощи.

В магазин входит парочка туристов.

ПРОДАВЕЦ (обращаясь к Марку)
Посмотрите субботний номер «Куплю-продам». Счастливого пути!

ПРОДАВЕЦ (обращаясь к туристам)
Пятьдесят литров. Что-нибудь еще?

УЛИЦЫ ГОРОДА натура — день
Капли дождя бьются о стекло внедорожника серебристого цвета. Машина припаркована у обочины.

САЛОН АВТОМОБИЛЯ интерьер — день
За рулем Марк. Он говорит по телефону.

МАРК
Записал… Мне удобно днем… Сейчас? Хорошо. Буду через десять минут.

АВТОМАСТЕРСКАЯ интерьер — день
МЕХАНИК, мужчина тридцати пяти лет, захлопывает капот джипа, вытирает руки промасленной тряпкой.
Проливной дождь. Во двор автомастерской въезжает внедорожник серебристого цвета. Спешно высаживаясь из машины, Марк укрывается под навесом.

МЕХАНИК
Это вы звонили?

МАРК
Да, я.

МЕХАНИК
Чем могу быть полезен?

Марк подает механику клочок бумаги.

МАРК
Собираюсь приобрести мотоцикл. Последний техосмотр он проходил в вашей мастерской. Хочу навести справки. Ну, сами понимаете… Владелец ведь правду не скажет…

МЕХАНИК
Он может ее не знать. Откуда?! Тех, кто в железе разбирается, по пальцам перечесть. Давайте посмотрим… Номер…

Механик набирает на клавиатуре компьютера регистрационный номер мотоцикла. Его лицо принимает озабоченный вид.

МЕХАНИК
Неудачный выбор, приятель. Байк битый. У него от удара раму повело! Передняя подвеска в хлам… Не рекомендую. Музейный экспонат. Разве что девушку отвезти на танцы.

МАРК
Это куда надо было воткнуться, чтоб такого монстра раскрошить?

МЕХАНИК
Водила вынес бетонную секцию моста. Бетонную! Прикидываешь?! Хозяин клялся: тачка прошла с ним войну без царапины. А тут подарил сыну…

МАРК
Корея? Вьетнам?

МЕХАНИК
Не спрашивал.

МАРК
Спасибо, приятель.

Марк протягивает механику сотенную купюру.

МЕХАНИК
Это ни к чему… Если что починить, заходи.

САЛОН АВТОМОБИЛЯ интерьер — день
За бортом машины льет дождь. Марк паркуется у входа в видеотеку.

ВИДЕОТЕКА интерьер — день
Параллельные ряды с указателями:
ДРАМЫ. УЖАСЫ. КОМЕДИИ. МЮЗИКЛЫ.
Марк добирается до стеллажа с надписью
ИНОСТРАННЫЕ ФИЛЬМЫ.
Роется на полках с DVD. Находит разыскиваемый фильм.
Расплачивается на кассе.
Девчушка-КАССИР спрашивает Марка.

КАССИР
Чек нужен?

МАРК
Нет. Проверьте, пожалуйста, диск.

КАССИР
Без проблем. Минуту.

Кассир вставляет диск в проигрыватель. Звучит пароходный гудок, за ним — голос англоязычного переводчика.

ГОЛОС ПЕРЕВОДЧИКА
Маг Бодар представляет: Катрин Денев, Нино Кастельнуово, Анн Вернон в кинофильме «Шербурские зонтики».

На экране пестрят цветные зонтики. Внахлест расположился титр: «Les Parapluies de Cherbourg».

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — вечер
В гостиной сервирован стол на одну персону. Остатки ужина на тарелке. Бокал на треть наполнен вином. Черная полоса коридора. Свечение голубого экрана в спальне. Оттуда доносятся обрывки музыкальных фраз, баритон англоязычного дублера.

ГИ
Я так горжусь тобой… Франсуа — красивое имя для мальчика. Время здесь тянется долго, увольнительных нам не дают. Я не знаю, как скоро смогу вернуться во Францию. Любовь моя, я знаю, что ты ждешь меня. Вчера вечером один из наших патрулей попал в засаду. Убито три солдата. Как странно: солнце и смерть путешествуют вместе…

На экране компьютера — Женевьева, героиня кинофильма «Шербурские зонтики». Минуя карнавальную толпу, она пробирается в магазин зонтиков, принадлежащий ее матери. Женевьева поет на французском языке.
Марк смотрит кино в постели, облокотившись на подушки.
Звучит сопрано англоязычной дублерши.

ЖЕНЕВЬЕВА
…Как эти люди смешны! Ненавижу карнавал.

Раздается грохот. О стену со стороны соседнего номера ударяется крупный предмет. Демонстрируя отменную выучку, словно во время фронтовой бомбежки, Марк валится на пол, закрывает голову руками. Дребезг разбитого стекла.
Тишина. Марк не меняет позу. За стеной слышатся рыдания.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — утро
Тридцатипятилетняя ВАНЕССА, женщина величавой красоты, давит пальцем на кнопку звонка у входной двери.
Дверь приоткрывается, на пороге в халате стоит Марк.
Пылкая речь незнакомки не сочетается с ее растерянным взглядом.

ВАНЕССА
Нам необходимо поговорить. Меня прислал ваш сосед. Я его… врач.

Марк приглашает визитершу пройти в гостиную, сам удаляется в спальню.
Благодаря незапертой двери гостье видно отражение Марка в зеркальной части трюмо. Марк сбрасывает халат, обнажает тренированное тело.
Женщина садится на диван.
Появляется Марк в свободного покроя рубашке и джинсах. Он усаживается в кресло напротив посетительницы.

ВАНЕССА
Простите, мне неловко… Мой пациент жалуется…

Женщина умолкает, собирается с духом.

ВАНЕССА
Вы не контролируете громкость… Когда смотрите фильмы… Порнографического содержания…

Марк молчит, разглядывает женщину.

ВАНЕССА
Наверняка это фантазии… Извините…

Она встает с дивана, устремляется к выходу.

МАРК
Кто он вам? Муж?

Ванесса приостанавливается, согласно кивает головой.

ВАНЕССА
Бывший…

МАРК
Завтра я уезжаю. Проведите со мной остаток дня.

АТРАКЦИОН «АМЕРИКАНСКИЕ ГОРКИ» натура — день
По рельсам несутся вагонетки.
Состав ныряет то вправо, то влево. В окружии аттракциона разносятся крики, хохот. Лица пассажиров смазаны. Состав вползает на вершину конструкции, с грохотом катится вниз.

КАБАРЕ «ДРАКУЛА» интерьер — вечер
В декорации преисподней комикует актер, обезображенный накладными шрамами и бутафорской кровью. В зале за столиками пируют зрители. Официанты, обряженные в лохмотья сказочной нечисти, подают угощения.
Гремит музыка вокально-танцевального ревю. Дракула, свита чудищ и упырей вкупе с кордебалетом устрашают публику. Представление иллюминируют театральной пиротехникой, ритмическими световыми эффектами.

АПАРТАМЕНТЫ МАРКА интерьер — вечер
Открывается дверь. В коридор, затем в гостиную входят Ванесса и Марк.
Мужчина откупоривает бутылку вина, разливает в бокалы.
Как есть, в пальто, женщина скрывается в спальне, затворяет за собой дверь.
Марк отпивает из бокала.
Снимает с паузы изображение на компьютере.
Звук выключен. На экране сыплет снег. К заправочной станции подъезжает «Мерседес». За рулем сидит Женевьева, на соседнем кресле девочка трех лет. Из магазина при заправочной станции выбегает Ги. Он и Женевьева узнают друг друга.
Марк открывает дверь спальной комнаты, исчезает в темноте. Дверь остается распахнутой.
Звучит ария Фарнака («Хладеет в жилах кровь…») из одноименной оперы Антонио Вивальди.
На экране компьютера автомобиль Женевьевы трогается с места. В кадре появляются жена и сын Ги. Мужчина целует жену, играет с сыном. Титр: «LA FIN».

ПОДЗЕМНЫЙ ГАРАЖ интерьер — раннее утро
В прямоугольном проеме, словно на киноэкране, различимы бурливые волны океана, фрагмент песчаной дюны, обложенное тучами небо.

БЕРЕГ ОКЕАНА натура — раннее утро
Умело управляя планкой, Марк ловит поток ветра. Шквальный ветер утягивает пурпурного змея в поднебесье, приподымает доску, швыряет на волну. Океанические брызги, капли дождя хлещут Марку в лицо. Его все дальше уносит в океан.
Вскоре змей превращается в точку, истаивает в грозовых облаках. Музыкальное сопровождение эпизода затихает.
С высоты птичьего полета видны пустынный на сотни миль берег, трехэтажное здание на песке.

ТИТР:
ЛЮБИМАЯ, СПИ…

Звучит военный марш в исполнении двух волынок.

ВЕСНА. КЛАДБИЩЕ натура — день
Близ башни крематория, кладбищенского розария, вдоль дороги паркуются автомобили. Из машин выходят мужчины в мундирах сухопутной армии Австралии, дамы в строгих нарядах. Они направляются к часовне, занимающей левое крыло крематория.
ВОЛЫНЩИКИ в форме Королевского шотландского полка исполняют военный марш. Офицеры — участники траурной церемонии — отдают честь, пожимают руки, входят в часовню.

КРЕМАТОРИЙ КЛАДБИЩА интерьер — день
В канцелярии крематория, казенно обставленной комнате с образцами ритуальных урн, дожидается КЛИНТ СТЕНСБЕРИ. Ему семьдесят шесть лет, на нем надеты черная тройка, белая рубашка, галстук.
Входит СЛУЖАЩИЙ крематория с гранитной урной грифельного цвета в руках. Служащий устанавливает урну на стол, разворачивает перед Клинтом журнал учета.

СЛУЖАЩИЙ
Распишитесь.

Стенсбери ставит подпись в положенном месте. С подобающим событию терпением служащий ожидает, когда клиент покинет помещение.
Клинт не решается взять урну в руки, осторожно прикасается ладонью.

КЛАДБИЩЕ натура — день
Участники траурной церемонии проходят в часовню. Волынки умолкают.
Клинт Стенсбери подходит к машине, открывает дверцу, пристраивает урну на переднее сидение.

САЛОН АВТОМОБИЛЯ интерьер — день
Клинт устраивается в кресле, пристегивается ремнем безопасности. Пристегнуть урну не получается: она мала размером. Приходится придерживать рукой.

ДОМ КЛИНТА интерьер — день
Клинт Стенсбери переступает порог дома с ритуальной урной в руках.
На мгновение он замирает у комода с фотографиями в рамках. На одной из них Клинт с дородной Венди: пара расположилась у каменного бассейна на берегу океана. Клинт и Венди одеты в комбинезоны для зимнего плавания. Им не более пятидесяти лет. На другом фото Венди запечатлена за рулем рейсового автобуса в оранжевого цвета водительском жилете и форменном картузе. Соседний снимок сделан в Париже: Клинт с Венди позируют на фоне базилики Сакре-Кёр. Поверх их голов — типовая для туристического фото гравировка имен Венди и Клинта, объединенных контуром в виде сердечка. Венчает семейную фотогалерею свадебная карточка: на ступенях собора в подвенечном платье стоит юная невеста, рядом с ней — жених.
Клинт перебирается в кладовку. Он успел переодеться в шорты и футболку. Из кладовки Клинт выносит коробку с порожними бутылками. Несет ее к мусорному баку, предназначенному для габаритных отходов. Выгрузив стеклотару, Клинт возвращается. На полу кладовой комнаты свалены предметы траурного убранства: бумажные цветы, прогоревшие свечи, черная ткань. Клинт отыскивает на полке пластиковый пакет, складывает в него цветы, свечи, ткань.

УЛИЦЫ ГОРОДА натура — день
Клинт вывозит на улицу мусорные баки. Выгребает из почтового ящика россыпь рекламных брошюр. Не глядя выбрасывает их в мусорный бак.

ДОМ КЛИНТА интерьер — день
В домашней прачечной Клинт вытаскивает из шкафа полотняный мешок с грязным бельем. Перекладывает содержимое в стиральную машину. Вслед за рубашками, мужскими трусами ему попадаются комбинация и трико. Отложив женское исподнее, Клинт выкладывает из мешка носки, фирменную футболку регбийного клуба. Регулирует параметры стирки, засыпает порошок. Прежде чем закрыть крышку и нажать клавишу «старт», докладывает трико и комбинацию.

ДОМ КЛИНТА интерьер — вечер
Клинт достает из буфета два бокала, прихватывает на сервированный на двух персон стол бутылку белого вина, маслины, телячий бок, начиненный чесноком и перцем. Снимает с плиты сковороду с дымящейся картошкой.
Разместив на столе съестное, разливает вино. Не касаясь, подносит один бокал к другому.
Покончив с едой, Клинт отправляется в кабинет. На стене висят рекламный плакат певицы Донны Саммер, многочисленные фотографии королевы диско.
Клинт приближается к стеллажу, заставленному кассетами VHS.
Над верхней полкой белеет полоска бумаги, на ней надпись:
ЛЮБИМЫЕ ФИЛЬМЫ ВЕНДИ.
Тремя полками ниже:
ЛЮБИМЫЕ ФИЛЬМЫ КЛИНТА.
Мужчина рассматривает корешки видеокассет, выбирает фильм из собрания ЛЮБИМЫЕ ФИЛЬМЫ ВЕНДИ.
Клинт заряжает кассету в допотопный видеомагнитофон, валится на диван против телевизора.
На экране молодые люди осаждают дискотеку. Появляется название кинофильма: «Thank God It’s Friday».
Клинт берет в руки пульт управления магнитофоном, перематывает пленку.
На экране парочка тридцатилетних супругов присаживается за столик в многолюдном баре с дискотекой.

МУЖЧИНА
Мне не нравится это платье.

ЖЕНЩИНА
Раньше оно тебе нравилось.

МУЖЧИНА
Твоя грудь… Раньше, когда ты его надевала, грудь не вываливалась.

ЖЕНЩИНА
По замыслу дизайнера, его надо так носить. Я бы выпила, здесь жарко.

МУЖЧИНА
Жарко?! Ты почти голая! Все вынуждены пялиться на твои сиськи тоже по замыслу дизайнера?!

Клинт смеется, подливает из бутылки.

ЖЕНЩИНА
Сиськи мои, а не твои!

МУЖЧИНА
Ты моя жена, значит сиськи наши! Наши сиськи должны сидеть дома и никуда не высовываться.

Клинт пьяно хохочет, опустошает бокал, перематывает пленку, находит интересующую его сценку.
К столику героев подходит ХОЗЯИН ДИСКОТЕКИ. Он обращается к женщине.

ХОЗЯИН ДИСКОТЕКИ
Я заметил вас, как только вы вошли…

МУЖЧИНА
Вы всех замечаете? Это ваша работа?

ХОЗЯИН ДИСКОТЕКИ
Нет, я хозяин этого заведения и знаю постоянных посетителей. Я бы заметил такую красавицу…

МУЖЧИНА
Спасибо.

ХОЗЯИН ДИСКОТЕКИ
Я, кажется, догадываюсь, вы стюардесса…

МУЖЧИНА
Нет, она жена. Образцовая. Из развлечений — супермаркет, церковь и Макдональдс.

Пошатываясь, Клинт семенит к холодильнику за банкой пива.
На дискотеке вживую поет Донна Саммер. В зале танцует молодежь.
Голова Клинта норовит упасть на грудь, он сопротивляется, однако сон одерживает верх.
На экране телевизора плывут титры.

ОКЕАНИЧЕСКАЯ КУПАЛЬНЯ натура — день
Низкие сизые тучи. Вода подбирается к берегу, накрывает каменные кордоны бассейна, грозит штормом.
На веранде купальни прохаживается СПАСАТЕЛЬ в униформе.
Безлюдно.
Клинт Стенсбери предъявляет ДЕЖУРНОМУ клубную карточку. В кабине для смены одежды натягивает на костлявый зад плавки, извлекает из рюкзака кассетный магнитофон и брючный ремень. Сооружает из ремня петлю, затягивает ее на ручке аппарата, набрасывает кожаный тяжник на шею, фиксирует пряжку-замок.
Убедившись в том, что магнитофон надежно закреплен на теле, Клинт достает из рюкзака урну с прахом.
Припустил ливень, деревянные сходни напитались влагой. Тяжело ступая, Клинт спускается к плитам, уложенным вдоль бассейна. Крупные капли ударяют Клинту в лицо.
Держа в руках урну, балансируя туловищем, Клинт скользит по заросшей водорослями каменной дорожке. Добравшись до границы бассейна — волнореза, поправляет на груди кассетник. Дождь сечет ему лицо.

НАЧАЛО FLASHBACK

ЛЕТО. ОКЕАНИЧЕСКАЯ КУПАЛЬНЯ натура — день
Вода отступила от волнореза. На камнях, в лучах яркого солнца, нежится невеста со свадебной фотографии — МОЛОДАЯ ВЕНДИ. Она заливисто смеется, брызгается морской водой в объектив фотоаппарата.

КОНЕЦ FLASHBACK

ОКЕАНИЧЕСКАЯ КУПАЛЬНЯ натура — день
Собравшись с духом, Клинт нажимает на магнитофонную клавишу «пуск». Динамик магнитофона молчит. Клинт еще раз давит на клавишу. Трясущейся от холода и волнения рукой пытается перезарядить кассету. Изжеванная магнитная лента намоталась на лентопротяжный механизм.
Клинт в сердцах захлопывает кассетоприемник, озирается по сторонам.
У металлического трапа плещется ИДА, женщина старше сорока лет. Она наслаждается купанием под дождем. Отгороженная от волнореза стеной ливня, женщина не сразу догадывается, кому машет рукой старик.
У Клинта дрожат ноги. Оттолкнувшись руками, Ида забирается на волнорез возле Клинта.
Озноб и смятение сковали мышцы его челюстей. Едва ворочая языком, Клинт бормочет сиплым голосом.

КЛИНТ
Она просила только припев… «She works hard for the money…. So hard for it, honey…»

Ида с удивлением смотрит на старика.

КЛИНТ
Только припев… Венди не любила, когда я пою… «She works hard for the money…. So hard for it, honey…» Прошу вас… Пожалуйста…

Не отрывая глаз от урны, заладил он, яко молитву.

ИДА
Донна Саммер?

С заметным акцентом переспрашивает женщина.
Клинт утвердительно качает головой.

ИДА
Я знаю… Очень популярная песня… Нужно спеть?

Клинт кивает головой.

КЛИНТ
Ее последняя воля…

ИДА (поет)
She works hard for the money.
So hard for it, honey…

Как может, поет женщина.

ИДА
She works hard for the money.
So you better treat her right…

Сквозь безумолчную стукотню дождя Клинт слышит голос Донны Саммер.

НАЧАЛО FLASHBACK

ЛЕТО. ДОМ КЛИНТА интерьер — вечер
МОЛОДАЯ ВЕНДИ в расклешенных брюках, узком в талии пиджаке бросает вперед то левое, то правое плечо, широко расставив ноги. На лбу у Венди выступает пот, под кофточкой колышутся груди. Она улыбается, манящим движением рук призывает разделить с ней танец.

She works hard for the money.
So hard for it, honey.
She works hard for the money.
So you better treat her right.

Завершает песню Донна Саммер.

КОНЕЦ FLASHBACK

На заключительных словах Клинт снимает крышку урны. За дальним мысом сверкает молния, гремит гром.
В мгновение урна наполняется водой. Замешкавшись, Клинт выплескивает мутную жидкость себе на бедро.
Ида глядит на смываемый проливнем подтек.
Чуть размыкая губы, Клинт шепчет.

КЛИНТ
Чудовищная жизнь…

Исчерканный рябью океан. Женщина помогает Клинту подняться в душевую. Усаживает на лавку.
Она отыскивает в ящичке холщовую торбу, роется в кошельке, показывает единственную монету.

ИДА
Идите…

Старик отворачивает голову в сторону. Одной рукой он прижимает к груди пустую урну, другую не отнимает от мертвой клавиши магнитофона.
Ида роняет десятицентовик в монетоприемник, заходит в кабинку, запирает за собой дверь.
С трудом шевеля руками, Клинт стягивает с шеи ремень, кладет на кафельный пол урну и магнитофон. Спазм заледенил тело, на пальцах ног посинели ногти.
В кабине задорно шумит вода, из-под двери сочится пар.
Из последних сил Клинт встает, плетется к кабине, подставляет босые ноги к щели, откуда растекается банное тепло.
Слышен звук отодвигаемой защелки. Клинт отступает от двери на шаг.
Звучит Kyrie из «Реквиема» ми-бемоль минор Осипа Козловского.
Дверь кабины открывается.
На Клинта вываливаются клубы пара.
Под брызжущим горячей водой душем спиной к Клинту стоит обнаженная Ида. Наклон головы, неподвижность округлых плеч, опущенные вдоль тела руки — приглашение переступить порог.
Нетвердо держась на ногах, Клинт входит в кабину, становится рядом с женщиной под струю горячей воды.
Счетчик вблизи душевой кабины отсчитывает время.
Косой дождь заливает дощатый настил веранды.
Луч армейского фонаря шарит по углам купальни, упирается в волнорез, перескакивает через него и устремляется в океанскую даль.
Звучит финал Kyrie из «Реквиема» Осипа Козловского.

ТИТР:
ОТКАЗНИК
(по мотивам устного рассказа Тонино Гуэрра)

ОСЕНЬ. ПРИГОРОД СИДНЕЯ. ОСТРОВ натура — рассветное утро
На расстоянии двух морских миль от острова, на береговой линии материка, мерцают огни.
Бухта. Причал. Будка с окном, подсвеченным тусклой лампой.
На воде едва различим силуэт моторного бота. Он пыхтит трубой, мигает сигнальным фонарем.
К причалу по каменным ступеням сходит ФАННИ́. Ей сорок пять лет. Она находит в будке семафорный флажок. Устанавливает древко в настенный флагшток.
Бот подходит к причалу. Юный МАТРОС набрасывает швартовый конец на тумбу, подает Фанни руку, помогает ей взобраться на борт. Затем спрыгивает на причал, вынимает из флагштока семафорный флажок, возвращает его на место.

БОТ натура — рассветное утро
В рубке КАПИТАН шестидесяти лет делает пометки в графике прибытий.
Матрос отдает швартовы. Бот отчаливает.
Матрос возится с электрическим щитком. Салон заполняется рассеянным светом.
На скамье сидит Фанни — единственный пассажир на судне.
Матрос достает из палубного сундука кондукторскую сумку, компостирует многоразовый билет Фанни, убирает сумку в сундук.
Фанни выходит на корму бота. Она одета в длинное вязаное пальто, домотканую юбку. Женщина прикуривает сигарету.
Звучит Introitus из «Реквиема» до-минор Карла Диттерса фон Диттерсдорфа.
Бот идет неподалеку от прибрежья. Грифельный холод домов, примостившихся у обреза скальной породы.

ЭЛЕКТРИЧКА интерьер — раннее утро
Из туннеля выныривает комфортабельная электричка.
На втором этаже вагона, прислонившись щекой к стеклу, дремлет темнокожая СТУДЕНТКА. Листает журнал седобородый ПЕНСИОНЕР.
Фанни вглядывается в туман, окутавший высокоствольный лес в низине.

ПЕРРОН натура — утро
Фанни высаживается на станции. Свиристит свисток. Поезд бесшумно набирает скорость.
СТАНЦИОННЫЙ СМОТРИТЕЛЬ, осанистый мужчина средних лет, отвешивает Фанни поклон, прячет свисток в карман, удаляется в служебное помещение.

СТАНЦИЯ интерьер — утро
В камине кассового зала горят поленья. На мраморном постаменте чернеет копия паровоза. На стенах, в старинных рамах, висят групповые фото первых железнодорожников.
Фанни сверяется с расписанием движения электричек.
На привокзальном пятачке стоят два такси.

ТАКСИ интерьер — утро
В салоне такси тараторит голос радиодиктора. ТАКСИСТ, не то перс, не то грек, хмуро смотрит на дорогу.
На заднем сидении машины Фанни, заглядывая в зеркальце, поправляет прическу.
Вычерченные коридоры виноградников сменяются полем с десятком коров, выгоревшей рощей.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. УСАДЬБА натура — утро
Такси въезжает на территорию усадьбы. Минует парк, флигель, оранжерею. Подруливает к двухэтажному особняку, отстроенному в конце XIX века.
Фанни выходит из такси. Машина уезжает.
У парадной двери, ведущей в особняк, женщина нажимает клавишу переговорного устройства. Радиопомехи вытесняет звуковой сигнал.

ГОЛОС ОХРАННИКА
Слушаю.

ФАННИ
Меня зовут Фанни Габай.

ГОЛОС ОХРАННИКА
Минуту.

Щелчок, дверь автоматически отпирается.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. ХОЛЛ интерьер — утро
Фанни входит в просторный холл, останавливается у деревянной лестницы во второй этаж. По лестнице спускается МЕДСЕСТРА, барышня двадцати лет.

МЕДСЕСТРА
Госпожа Габай, я провожу вас.

Медсестра и Фанни идут по сводчатой галерее, замедляют шаг у массивной двери. Медсестра открывает дверь, пропускает вперед себя Фанни.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. КАБИНЕТ ВРАЧА интерьер — утро
Навстречу Фанни из-за громоздкого письменного стола поднимается доктор ГИБСОН. Ровесник Фанни одет в джинсы и свитер.

ГИБСОН (обращаясь к медсестре)
Вы свободны.

Медсестра покидает кабинет.

ГИБСОН (обращаясь к Фанни)
Сэнди Гибсон, лечащий врач. Новый… лечащий врач.

Гибсон пожимает женщине руку. Жестом предлагает занять место у письменного стола. Фанни присаживается на край стула с резной спинкой. Доктор усаживается наискосок от нее.

ГИБСОН
Хорошо добрались, миссис Габай?

ФАННИ
Мисс.

ГИБСОН
Простите, мисс Габай.

ФАННИ
Благодарю.

ГИБСОН
Не желаете отдохнуть с дороги? У нас есть комната для гостей.

ФАННИ
Я не утомилась. Давайте приступим к делу.

Гибсон с любопытством рассматривает посетительницу.

ГИБСОН
Ну что ж, давайте. Плановая беседа с опекунами резидента предусмотрена раз в год. Вы, конечно, об этом знаете.

Фанни утвердительно качает головой.

ГИБСОН
Мой предшественник, коллега Новицки, встречался с вами, следовательно, формальности соблюдены. Однако существует предписание, согласно которому вновь назначенный доктор обязан провести собеседование с опекуном. В этом причина приглашения.

ФАННИ
В письме все подробно изложено.

ГИБСОН
Мне придется задать несколько анкетных вопросов. Вы не против?

ФАННИ
Задавайте.

ГИБСОН
Господин Амо́с Габай приходится вам отцом?

ФАННИ
Да.

ГИБСОН
Он родился в 1916 году?

ФАННИ
Да.

ГИБСОН
То есть ему сто один год.

ФАННИ
Совершенно верно.

ГИБСОН
Ваш отец стал резидентом Дома в 1994 году?

ФАННИ
Он поселился в Доме двадцать три года тому назад.

ГИБСОН
Все верно, в девяносто четвертом году. Запишем: стал резидентом в семьдесят восемь лет. Он родился в России?

ФАННИ
Нет. В Российской империи.

ГИБСОН
Это неважно. В каком году господин Габай прибыл в Австралию?

ФАННИ
В девяносто четвертом.

ГИБСОН
Амос сам изъявил желание стать резидентом или это инициатива социальной службы?

ФАННИ
Всех понемногу.

ГИБСОН
Как это понимать? Он был не в состоянии за собой ухаживать? Вы не могли уделять ему время?

ФАННИ
Все намного сложнее… Отец был самостоятелен и независим.

ГИБСОН
По отзывам персонала, с той поры мало что изменилось. Так в чем причина?

ФАННИ
Я могу не отвечать?

ГИБСОН
Разумеется. Хочу напомнить: моя задача заключается в том, чтобы назначить вашему отцу эффективное лечение. Двигаемся дальше. У господина Габая имеются хронические заболевания?

ФАННИ
Насколько мне известно, нет.

ГИБСОН
Господин Габай жаловался на забывчивость, потерю памяти?

ФАННИ
Нет.

ГИБСОН
Он делился с вами какими-то пожеланиями? Возможно, у него есть просьбы?

Женщина неопределенно пожимает плечами.

ГИБСОН
Амос не желает разговаривать. В том числе, с врачами и персоналом. Как нам узнать…

Фанни перебивает Гибсона.

ФАННИ
Он ни с кем не разговаривает двадцать три года.

ГИБСОН
Да, об этом сказано в истории болезни. Но все же…

ФАННИ
Ни с кем, значит, и со мной.

Длительное молчание. Гибсон бесцельно перекладывает бумаги, подходит к шифоньеру, снимает с вешалки плащ.

ГИБСОН
Мне нужно вам кое-что показать. Пойдемте.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. УСАДЬБА натура — утро
Гибсон и Фанни выходят из боковых дверей особняка. По аллее, засыпанной осенними листьями, идут в сторону оранжереи.

ГИБСОН
Амос преподавал математику?

ФАННИ
Он профессор математики.

ГИБСОН
А вы, правда, балерина?

ФАННИ
Танцовщица. В прошлом…

ГИБСОН
Это неважно. Большой театр. Лебединое озеро. Казачок!

В пятидесяти метрах от оранжереи находятся развалины массивного строения — пятиметровая стена, составленная из блоков песчаника желтого цвета.

ГИБСОН
Я изучил записи доктора Новицки. Первые три года Амос не покидал палату. Затем решился выйти в парк. С тех пор он ежедневно совершает прогулки.

ФАННИ
Физические нагрузки продлевают ему жизнь.

ГИБСОН
Несомненно. Странность в маршруте.

Гибсон увлекает Фанни к стене.

ГИБСОН
Ваш отец ходит к этим руинам.

В трех метрах от стены Гибсон оборачивается.

ГИБСОН
Здесь Амос делает остановку и возвращается к оранжерее. Передохнув, отправляется в очередной рейс. И так помногу раз в день. Я видел собственными глазами.

ФАННИ
В чем странность?

ГИБСОН
Обладая свободой передвижения в границах усадьбы, ваш отец присмотрел отрезок с фиксированным расстоянием. В его действиях мне чудится продуманность и расчет. Что скажете?

ФАННИ
Ничего.

ГИБСОН
Хорошо, тогда скажу я. Месяц тому назад, во время смены постельного белья, в кровати Амоса обнаружили клочок бумаги с цифрами 14 065. Что бы это могло означать?

Гибсон достает из кармана портмоне. Протягивает крошечный обрывок Фанни. Она всматривается в цифры, возвращает бумажку доктору.

ФАННИ
Не знаю.

ГИБСОН
Для указания числа, месяца и года цифр явно недостаточно. Для обозначения точного времени — перебор. Может быть, шифр? Вряд ли, чересчур куцая запись. Непохоже и на современный номер телефона. Не приходилось жить в четырнадцатом доме, квартире?

Фанни улыбается.

ФАННИ
Сколько было этих домов и квартир…

ГИБСОН
Вы, вероятно, не завтракали. Позвольте угостить вас чашкой чая или кофе. Я живу неподалеку…

ФАННИ
От кофе не откажусь.

Гибсон и Фанни приближаются к флигелю. Одноэтажная постройка опутана сухими стеблями звездчатого жасмина.
Гибсон распахивает дверь.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. АПАРТАМЕНТЫ ГИБСОНА интерьер — утро
Гибсон и Фанни оказываются в запущенном помещении. К скудной мебели прежних хозяев добавились где попало расставленные стопки книг.

ГИБСОН
Тут жил привратник. Ему паровое отопление не полагалось. Сейчас разожгу камин.

Гибсон пропитывает обуглившиеся поленья горючей смесью. Роняет в камин зажженную спичку.
Фанни осматривает книги.

ФАННИ
У меня дом полон книг, да некому читать.

ГИБСОН
Вам скучно читать?

ФАННИ
Все читано-перечитано.

Доктор хозяйничает на кухне, включает кофемашину.

ГИБСОН
Амос регулярно выписывает из городской библиотеки географические карты. У него пестрый формуляр.

ФАННИ
Папа мечтал путешествовать, не сложилось. Учеба, война, позднее — железный занавес…

Доктор таращится на Фанни.

ГИБСОН
Занавес?!

ФАННИ
Граждан нашей страны отгородили от остального мира. Так, в театре, во время пожара, железный занавес отделяет сцену от зала. За кордон выезжали единицы, проверенные партийным руководством активисты. К тому же отец принимал участие в секретном проекте. Таких не выпускали. Он был известным в Советском Союзе отказником.

ГИБСОН
О, да, я слышал! Советских немцев не пускали на родину в Германию.

ФАННИ
Отец хотел жить в Израиле…

ГИБСОН
Но выбрал Австралию.

ФАННИ
Так вышло…

Доктор разливает в чашки кофе. Выставляет на стол корзинку с печеньем.

ГИБСОН
Разрешите задать неудобный вопрос?

ФАННИ
Если нет других, задавайте.

ГИБСОН
Почему вы редко навещаете отца? Это связано с вашей профессией?

Женщина медлит с ответом. Берет в руки чашку, делает глоток.

ФАННИ
Вы позволяете курить в доме?

ГИБСОН
Для вас сделаю исключение.

Доктор ищет пепельницу, находит маленькую миску.
Фанни затягивается сигаретой.

ФАННИ
Он не хочет меня видеть. Считает предателем.

ГИБСОН
Ваша мать… В личном деле отмечено: «местоположение не установлено».

ФАННИ
Док, да это переучет скелетов в семейном шкафу!

Гибсону неловко, о чем оповещает суета его бесприютных рук.

ФАННИ
Она бросила нас, когда мне не исполнилось двух лет. Студентка отца. Разница в возрасте — тридцать лет. Папа настаивал на том, что вынашивал меня самолично.

ГИБСОН
Вы с ней виделись?

ФАННИ
О, нет! По версии папы, она фея. Очень занятая персона.

Фанни смеется.

ФАННИ
Представьте, я не перестаю в это верить.

ГИБСОН
У папаши была любовница. Мы с сестрой считали его клятвопреступником. За глаза называли Иудой. Мать говорила нам: «В мире много искушений. Ваш отец романтик, ему необходима влюбленность. И потом, что бы ни стряслось, у каждой женщины в жизни мужчины свое незаместимое место».

ФАННИ
Я знаю, оттого не боюсь.

Гибсон посматривает на наручные часы.

ГИБСОН
Простите, что задержал… Амос наверняка в палате.

Фанни приостанавливается в дверях.

ФАННИ
Дайте мне книгу. На ваш вкус.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. ЗАЛ интерьер — день
НАСЕЛЬНИКИ Дома престарелых играют в бинго. Среди игроков поместилась медсестра, сопровождавшая Фанни. Она выуживает из мешочка бочонки, выкрикивает нанесенные на них числа. Старики сверяются с лежащей перед ними карточкой, выпавшие номера прикрывают фишками.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. ПАЛАТА АМОСА интерьер — день
На комоде — транзисторный приемник образца семидесятых годов ушедшего века. Пустые, выкрашенные стены. Кровать, тумбочка. Незапертая дверь.
На стуле, лицом к открытому окну, сидит АМОС, бородатый старец. Он одет в пальто, поверх повязан шарф. На голове — фетровая шляпа.
На подоконнике, с внешней стороны окна, цветастые птички подбирают хлебные крошки.
Порог палаты переступает Фанни.
Всполошенные появлением гостьи птицы улетают.
Фанни проходит к окну, поворачивается лицом к Амосу.
Старик переводит взгляд на рассохшийся паркет.

ФАННИ
Я встречалась с новым доктором. Он живет во флигеле за оранжереей. Невдалеке от стены… Доктор Гибсон говорит, ты там гуляешь…

Фанни пристально смотрит на отца.
Лицо Амоса неподвижно.
Фанни достает из сумочки книжку.

ФАННИ
Он дал мне «Даму с собачкой». Ты смешно показывал, как шпиц ворчит на Гурова…

Фанни листает страницы, зачитывает отрывок.

ФАННИ
«… И точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали все в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих.
Прежде в грустные минуты он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходили ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чувствовал глубокое сострадание, хотелось быть искренним, нежным…
— Перестань, моя хорошая, — говорил он, — поплакала — и будет… Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем…»

Фанни не в силах сдержать рыдания.

ФАННИ
Что бы я там делала?! До старости мыла полы, как тысячи олим хадашим?! Это ты предатель! Спрятался в богадельне, бросил свою Фаню! Ты хуже стебанутой феи!

Женщина опускается пред отцом на колени. Покрывает его руку поцелуями, приговаривает.

ФАННИ
Прости меня, папочка… Прости… Что мне сделать? Прости Фаню… Прости…

Дочь кладет голову в ладонь левой руки отца. Амос накрывает ее свободной рукой, гладит, поспешно убирает руку.
Фанни встает с колен, разыскивает в сумочке платок, промокает глаза.

ФАННИ
Четырнадцать тысяч шестьдесят пять километров. Ты всегда оставлял пробел перед сотнями.

Веки Амоса вздрогнули, выражение лица стало суровым.

ФАННИ
Я не выдала… Они не знают, куда ты идешь…

Фанни выходит из палаты.
Амос нашаривает в кармане пальто мякиш хлеба, отправляет его в рот, медленно жует.

ТАКСИ интерьер — день
На заднем сиденье машины расположилась Фанни. Она улыбается. В глазах блестят слезы.
Звучит Introitus из «Реквиема» до-минор Карла Диттерса фон Диттерсдорфа.

ЭЛЕКТРИЧКА интерьер — ранний вечер
Электричка в час пик. Сидячие места заняты, пассажиры стоят в проходе. Кто-то оживленно беседует по мобильному телефону, кто-то уткнулся в экран портативного компьютера.
Фанни примостилась у окна, обок с ней девушка-индианка. Вдали мелькают строительные краны, высотки жилого района.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. АПАРТАМЕНТЫ ГИБСОНА интерьер — вечер
Доктор Гибсон жарит на углях в камине мясо. Его руки выпачканы золой. Рядом, на полу, стоят початая бутылка вина, наполовину пустой бокал.

ДОМ ПРЕСТАРЕЛЫХ. УСАДЬБА натура — вечер
Амос Габай, тяжело передвигая ноги, скользит на палой листве. Он направляется к стене, составленной из блоков песчаника желтого цвета. За его спиной — здание оранжереи.
Звучит финал Introitus из «Реквиема» до-минор Карла Диттерса фон Диттерсдорфа.
Не доходя трех метров до стены, Амос останавливается, вслух произносит.

АМОС
Четырнадцать тысяч сто девятнадцать.

Вместо того, чтобы развернуться в обратный путь, он подходит к стене, почтительно прикладывает руку к камню. Вынимает из бокового кармана пальто скатанную бумажку. Просовывает ее в щель между камнями. Шепчет молитву.

БОТ натура — поздний вечер
Фанни выбирается на корму переваливающегося на волнах бота, прикуривает сигарету. Делает несколько затяжек, зашвыривает посверкивающий в темноте окурок в воду. Поймав наклон судна, Фанни выполняет вращения в технике современного балета. Затем переходит в салон.

ПРИГОРОД СИДНЕЯ. ОСТРОВ натура — поздний вечер
На расстоянии двух морских миль от острова, на береговой линии материка, мерцают огни.
Бухта. Причал. Будка с окном, подсвеченным тусклой лампой.
На воде едва различим силуэт моторного бота. Он пыхтит трубой, мигает сигнальным фонарем.

©Ian Shine, 2018

* * *

Виктор Каган

ОДИНОКАЯ БОЛЬ

Послесловие к киноальманаху Яна Шайна «Боль»

Мой мир — это маленький островок боли, плавающий в океане равнодушия.
Зигмунд Фрейд

Я думаю, что мы имеем полное право испытывать боль, даже если она жжёт нас; это больше, чем право, это почти наш долг, потому что боль — это наша любовь.
Митрополит Антоний Сурожский

Сейчас для меня, да и, можно сказать, для нас, для всего мира, для всех, наступило такое время, когда <…> без ориентира, без опоры… человек бредёт в пустоте… и чувствует потребность в том, чтобы кто-то прослеживал его путь…
Тонино Гуэрра

Из всех живущих в нашем тесном мире, человек — пока единственное существо, ищущее смыслы, задающее себе вопросы: «Кто я? Откуда я взялся? Зачем я?» Существо, чьи отношения с другими направляются не инстинктами и рефлексами, а переживанием.

Казалось бы, столько накоплено мудрости, что можно, не мучаясь неопределённостью, заглядывать в интернет за ответами и проживать жизнь дальше во всеоружии знания. Но, во-первых, знание едва ли уменьшит неопределённость:

«Конец человека — знание, но одного он не может узнать: он не может узнать, спасёт его знание или погубит. Он погибнет, будьте уверены, но так и не узнает, что его погубило: знание, которым он овладел, или то, которое от него ускользнуло и спасло бы его, если бы он им овладел».

Во-вторых, вопросы эти рождаются не только, а сегодня и не столько в проживании, сколько в переживании — во внутренней целостной активной реальности индивидуального бытия, в непосредственном опыте встречи с жизнью, а не сквозь очки понятий, теорий и т. п. Такое понимание не исключает граней переживания, о которых говорят: «Не переживай!» и «Как это пережить?», но не сводится к ним. Майк Полани в этой связи говорит о личностном знании и его ключевой роли в жизни, науке, искусстве. Оно неявно и не обязательно сказуемо: сначала переживаю, потом понимаю.

Едва ли найдётся не говоривший об одиночестве философ. Диоген видел в нём инструмент познания и считал, что для счастья человеку достаточно себя самого. Сократ полагал его признаком ума и путём к истине. Ницше — дорогой к себе. Кант — способностью не нуждаться в обществе, не будучи при этом нелюдимым. Список можно продолжить, однако даже в самых мудрых высказываниях не всегда легко отличить одиночество от уединения, интеллектуальной свободы и т. д. Да и философия «не психология и никогда не психология».

Одиночеству как явлению посвящена труднообозримая литература, но стоит заговорить о переживании одиночества — академическая психология оказывается в той же ситуации, что психотерапия. Как писал автор книги «Психология переживания» и метода понимающей психотерапии Ф.Е. Василюк:

«Весь психотерапевтический диалог <…> может быть полноценно описан только с помощью художественных методов, ибо включает в себя сложнейшую, до конца не рационализируемую динамику чувств, мыслей и отношений, содержит сложный внутренний сюжет и не поддающиеся научному учёту процессы, выходящие за пределы ведения психологии и психотерапии».

Если это так по отношению к психотерапевтической сессии, то тем более так по отношению к человеческой жизни.

«Одиночество есть человек в квадрате». В квадрате окна… Возведённое в квадрат Я… В квадрате экзистенции — переживании себя и мира в отношениях с собой и миром. Ирвин Ялом писал об экзистенциальных данностях бытия: свободе, одиночестве (он говорил об изоляции, но в переживании она предстаёт как одиночество), смерти, бессмысленности. Вводя вместо данности свободы данность неопределённости, я должен как-то если не определи́ть, то опредéлить её. Это состояние мира и опыта, когда имеющиеся способы бытия перестают работать, а новые ещё не сформированы. Данность неопределённости — нечто, не ставшее что. Она одновременно и драйвер обновления, развития, и угроза онтологической безопасности. Она состояние мобилизации, когда мир переживается смутным, размытым, не укладывающимся в рамки привычных представлений и смыслов. Мы не можем отменить их, они кажутся мрачными и лишающими надежды. Но жизнь дана как задача совладания с ними, в которой Я не изолировано от МЫ, где рождаются смыслы и жизнь не сводится к её конечности.

Несколько перефразируя Брента Дж. Стила, скажу, что онтологическая безопасность подтверждает самоидентичность, то есть не только физическое существование, но в первую очередь то, как человек видит себя и как он хочет быть воспринимаем другими. Это безопасность не тела, а Я. Рутинизированная повседневность поддерживает онтологическую безопасность, защищая от неопределённости и тревоги, тогда как социальные изменения, травмы, кризисы, личные стрессы и т. д. могут подрывать её.

«Жизнь сама — удар, а не счастье», и чреватых болью ударов в ней предостаточно: утраты, расставания, насилие, унижения. Но причиной боли они становятся, лишь преломляясь в переживании экзистенциальных данностей. Душевная боль — реакция на разрыв связи с тем, что нам дорого. На безразличное мы не реагируем болью — она всегда другая сторона привязанности, любви. Она не кажется, она — реальность, что сегодня подтверждается исследованиями мозга. Она голос любви, которой некуда обратиться. Боль может возникать во встрече с любой данностью, но переживается всегда в одиночестве и хочет быть услышанной. Не об этом ли у Евгения Евтушенко:

«В человека вгрызлась боль, раздирает коготками, разъедает будто соль где-то между позвонками. Исповедаться жене? Боль ей будет непонятна. Исповедаться стране? До испуга необъятна» и «Но ведь сколько раз в любом кричало и шептало это же начало: «Граждане, послушайте меня…» Кто-то их порой не слушал тоже. Распирая рёбра и корёжа, высказаться суть их не могла. И теперь, со вбитой внутрь душою, слышать не хотят они чужое: «Граждане, послушайте меня…»»?

Боль и одиночество — так или иначе, больше или меньше — входят практически в любой из сюжетов (их в мировой литературе разные авторы насчитывают от 7 до 36), но авторских творческих вариаций сюжетов намного больше. Они могут нравиться или не нравиться, однако поставить между ними знак равенства и сказать, что повторяться незачем, невозможно. Повториться невозможно не только потому, что сюжеты авторские, но и потому, что в каждое время и в каждой культуре — свои коды их переживания и описания. Базовая природа человека не изменилась. Однако доренессансное и наше переживания себя и мира различаются ничуть не меньше, чем доренессансный и сегодняшний мир. Человек прошёл огромный путь от коммунальной особи до индивидуальности и живёт не в мире канонов и традиций, а в мире науки и проектирования. Раньше человек страдал от жёсткости порядка, теперь — от слабости или отсутствия внешних опор. На долгом пути развития личность становится не только более свободной, но и более тревожной и фрагментированной. В массовом атомизированном обществе нынешней эпохи неопределённости человек всё более одинок и онтологически уязвим. Говорить и писать о нём, резонируя с переживаниями человека, а не внешними по отношению к нему понятиями и логиками, трудно.

Задачу такого описания, как и в прежних своих работах, осуществляет Ян Шайн в сценарии киноальманаха «Боль». Время действия: XXI век.

Начало фильма вполне идиллично: раннее утро в курортном городке на золотом побережье Австралии… Уголок гостиничного паркинга. Поймав себя на бог весть почему возникшей тревоге, несколько раз пересматривал картину первых полутора десятков строк. На то, чтобы её увидеть и прочитать объявление над пластиковыми баками, уходит от силы минута. Подземный гараж ранним утром… Конечно, его не убирают ежедневно, как гостиничный номер, — взгляд к этому готов. Но этот загаженный птицами коврик, это заброшенное птичье гнездо, птицы, о которых предупреждает объявление, пылящийся в углу, не на парковочном месте — сколько уже дней, недель, месяцев? — почему-то военный мотоцикл… От этого в подземном гараже веет холодом подземелья.

В памяти само собой всплывает: «Шёлковый тревожный шорох в пурпурных портьерах, шторах полонил, наполнил смутным ужасом меня всего…» А тут ещё из пижонисто-серебристого внедорожника слышится Вивальди: не привычно-хрестоматийные, светлые мечтательность и бурная страсть, а предельный холод ужаса и пылающая ярость арии Фарнака «Хладеет в жилах кровь…» — осевая мелодия всего фильма. Минута астрономического времени превращается во многие минуты, если не часы, времени психологического, когда, ещё не зная, что будет в тексте, ты уже окунулся в его тревогу и хлебнул его боли. Ничего ещё не произошло. Ещё и актёры не обозначены, но ты сам уже актёр в пространстве-времени экзистенции, данностей бытия, где разыгрываются пронизанные болью новеллы фильма.

Представляю себе невероятное: героя первой новеллы в кресле на приёме у психотерапевта. Невероятное, потому что «buy a shrink» — это не о Марке, который позволит себе купить крутую тачку, женщин, но не мозгоправа. Однако на бумаге можно сделать невозможное возможным…

45-летний атлет торжествует, носясь по океанским волнам на кайтборде наперегонки с шквальным ветром. Едва не погибнув, он расслабляется в ванне с эфирными маслами, готовит яичницу, не забывая посыпать её тёртым сыром, добавить майонеза и плеснуть немного соевого соуса. Подбирает подружку в службе знакомств, легко предлагает женщине, которую видит впервые, остаться с ним на ночь. Чем не герой, мачо, новый Казанова для любителей похрустеть чипсами перед экраном ТВ с мыльной оперой, где богатые тоже плачут?

Но… этот Казанова не покоритель женщин и не папаша доктора Гибсона из третьей новеллы — «романтик, которому необходима влюблённость». Он покупает женщин, как покупают рабынь или… обезболивающее.

Но… в его машине звучит душераздирающая ария «Хладеет в жилах кровь…»

Но… при грохоте в соседнем номере, «демонстрируя отменную выучку, словно во время фронтовой бомбёжки, Марк валится на пол, закрывает голову руками».

Но… на стрельбище он мастерски стреляет из пистолета и ружья.

Но… по поводу криков соседа за стенкой задаёт вопрос: «Он воевал?»

Но… не скрывает тягу к выжившему в войну и разбитому в мирное время мотоциклу.

Но… покупает DVD с фильмом «Шербурские зонтики», повествующим о любви, прерванной войной.

Но… вступает в невербальную связь с буйствующим за стеной соседом, судя по всему, пытавшимся свести счёты с жизнью. Иначе вряд ли бы направил в ограждение моста мотоцикл, прошедший с отцом войну.

Но… их отражения с соседом друг в друге, переживания, разделённые стеной.

Сквозь всю историю мгновениями-полутенями проходят триггеры проживания боли и одиночества. Когда они напоминают об утрате, мозг включает механизм избегания: отвернуться, не смотреть, не думать о больном. Марк рядом с другими, но не вместе с ними. Он не может подключиться к другому, не встречаясь с собственным одиночеством, от которого бежит. Бежит и не может убежать — от памяти о войне, о несостоявшейся или потерянной семье. Бежит не только от, но и за: за теплом, принять которое не может, потому что, приняв, упрётся в пугающую неопределённость: близость чревата новой болью потери. Бежит, как в фильме «Surviving the Game» («Игра на выживание»), где главный герой — бездомный бродяга — соглашается стать проводником богатых охотников. Вскоре он узнаёт, что добычей должен стать он сам. Но герой фильма побеждает, а Марка в побеге от одиночества к одиночеству уносит океан… Или он на кайте, как пешком по воде, уходит за горизонт… Смерть победила не нашедшего себя Марка, или он победил смерть, обретя себя в ней, «смертью смерть поправ»?

История Марка возродила в памяти лица моих русских и американских пациентов — участников II Мировой, вьетнамской, афганской, чеченской…

От моего американского друга и коллеги Бена Колодзина знаю о старом индейском обряде «Очищение воина». Это трёх— или четырёхдневный обряд, во время которого племя благодарит вернувшихся с войны мужчин, сделавших свою трудную мужскую работу, никак не касаясь того, хорошая это была война или плохая, как на ней вели себя вернувшиеся и т. д. Племени не нужны люди со сломленной душой, хулиганы, размахивающие томагавками и ружьями. За несколько дней обряда воины возвращаются в свои мирные роли. От специалистов слышал, что индейцы участвовали во вьетнамской войне, однако среди людей с вьетнамским синдромом их не встретить.

Если сравнить это с современными войнами, идущими практически в прямом эфире под аккомпанемент справедливых и несправедливых оценок самих войн и на них воюющих, понятно, что такие обряд и отношения невоспроизводимы. Травма войны — прямая и межпоколенная — становится частью обыденности и для свидетеля, и для наблюдателя. В этом смысле Марк не просто художественный образ, а воплощение становящихся массовыми переживаний.

Мой пациент, прошедший в девяностых годах Чечню, 50-летний хозяин успешного большого бизнеса, как-то сказал:

«Говорят, я парень ОК, завидуют, а я думаю: знай они, что я к вам хожу, сказали бы, что с жиру бешусь, а узнай, что у меня в душе творится, сдохли бы».

Мостиком и одновременно границей между Марком и героем второй новеллы, Клинтом Стенсбери, является звучащий на чьих-то похоронах военный марш. С Клинтом, 76-летним мужчиной (чёрная тройка, белая рубашка, галстук), встречаемся в конторе кладбища, когда он получает урну с прахом жены Венди.

Сказки, в которые так хочется верить:

Жили-были бабка с дедкой,
жили-были, а вчера
закатился день монеткой
в угол зимнего двора.

Остывала тихо печка,
свечки золотился блик,
снег ложился на крылечко,
а старуха и старик,

взявшись за руки, летели,
как снежинки, только ввысь.
Вместе жили, кашу ели,
вместе к Богу собрали́сь.

К ним прожи́тою судьбою,
провожая жизнь в полёт,
согревая их собою,
прижимался старый кот.

— и в которые, может быть, верили Клинт и Венди, обычно не сбываются. Клинт не сразу решается взять в руки урну, но, сев за руль и пристроив урну на соседнем сиденье, вынужден придерживать её рукой, ещё недавно обнимавшей Венди. Вернувшись с кладбища с урной — с Венди в руках — он не забывает переодеться в домашнее, выносит похоронный теперь уже мусор: бумажные цветы, оплывшие свечи, куски чёрной ткани; выбрасывает накопившийся в почтовом ящике ворох реклам.

Всё это время он с Венди — она глядит на него с фотографий…

Загружая стиральную машину, он откладывает в сторону её бельё, но в последний момент докладывает его в барабан… Накрывает стол на двоих и «не касаясь, подносит один бокал к другому»… Поужинав, валится на диван, ставит один из любимых её фильмов… Несколько раз подливает себе вина, пьянеет, смеётся над фривольными кадрами, над которыми раньше смеялись вместе… Потом «пошатываясь, семенит к холодильнику за банкой пива» и вскоре, вымотанный днём с Венди без Венди, засыпает. Будто из подтянутого крепкого джентльмена, как из шарика, вышел воздух, оставив валяться на диване пьяноватого старика.

Боль ещё немеет от самой себя. Рассудок знает, а душа отрицает, не отпускает ушедшую из жизни жизнь. Поминки прошли, но память ещё во плоти, ещё не стала бесплотным воспоминанием. Между определённостью смерти и неопределённостью завтра, уже без Венди…

Завтра ему предстоит выполнить последнюю просьбу Венди — отдать её прах океану под припев любимой ею песни Донны Саммер «She works hard for the money».

Предштормовая погода. Под секущим дождём Клинт спускается к океану с кассетником и урной в руках. Флэшбеки: солнечный день на берегу океана, молодая, поющая эту песенку и зовущая его танцевать Венди… Как Клинт ни бьётся, магнитофон не срабатывает… Он в отчаянии, напел бы сам, но Венди не любила его пение и припев по его просьбе исполняет случайно встреченная им женщина Ида. В его флэшбеке звучит голос Саммер, на последних словах, тонущих в раскатах грозы, он снимает крышку с урны. Вымытый из неё ливнем пепел грязным потёком сползает по ноге — последнее прикосновение Венди. Окончательное прощание. Шёпот Клинта: «Чудовищная жизнь…»

Ида помогает ему подняться в душевую, но он отстраняется, прижимая к груди «умерший» магнитофон и пустую урну. Ида уходит в душ, закрывается — в душевой плещется вода, из-под двери сочится пар. Продрогший старик из последних сил плетётся к душевой, умащивается у двери погреться, дверь открывается, шаг — и он рядом с женщиной под струёй горячей воды… Луч фонаря перепрыгивает через волнорез и убегает в даль океана. Вслед за ушедшим в океан Марком? И Клинт «уже шёпотом, потом — полушёпотом, потом — уже молча: “Любимая, спи!”»

Вся история — на единственной, до отказа натянутой скрипичной струне.

Горевание — долгая работа. Клинт в самом начале пути, где ему при продолжении могло бы выпасть то, о чём писал Виктор Франкл:

«Пожилой врач не мог справиться с горем по поводу смерти жены, умершей два года назад, которую он любил больше всего на свете. Как я могу ему помочь? Что я должен ему сказать? Я воздержался от прямых утешений, а вместо этого спросил: «Что было бы, доктор, если бы вы умерли первым, и вашей жене суждено было бы пережить вас?» — «О, — сказал он. — Для неё это было бы ужасно; она бы так страдала!» Я ответил: «Вот видите, доктор, такое страдание её миновало, и это вы избавили её — ценой того, что пережили её и оплакиваете её». Он не сказал ни слова, только пожал мне руку и вышел из кабинета. В какой-то мере страдание перестает быть страданием в тот момент, когда оно обретает смысл — смысл жертвоприношения».

Клинт ещё не думает о таких вещах — время не пришло. Но, сам того не осознавая, уже несёт боль утраты, проходя последний путь Венди с ней и уже без неё.

Тяжкие данности бытия, благодаря способности и желанию Другого быть рядом, благодаря малому жесту Другого, раскрываются поддержкой не бесконечной, но, пока живём, живой жизни. Об этом говорил митрополит Антоний Сурожский:

«Я помню молодого солдата, он умирал во фронтовом госпитале, где я был хирургом в 1939 году. Я к нему подошёл и сел рядом, он сказал: “Сегодня ночью я умру”. — “Да, возможно, сегодня ты умрёшь. Тебе страшно?” — “Нет, мне нестрашно умирать. Конечно, мне больно, что я не увижу больше жену, мою деревню. Но мне страшно, что я буду умирать один”. — “Ты не будешь умирать один, я останусь с тобой”. — “Да, но как я буду знать, что вы рядом?” Я ответил: “Сначала мы будем разговаривать. Потом ты устанешь и будешь говорить всё меньше. Потом ты заснёшь, и затем, ещё прежде, чем ты заснёшь, я возьму твою руку. Ты иногда будешь просыпаться, открывать глаза и видеть меня, а будут моменты, когда ты не сможешь открыть глаза, но будешь чувствовать мою руку и пожимать её. И так мы проведем ночь, и в какой-то момент ты умрёшь, но до последнего момента ты будешь знать, что ни минуты не был один”. Так и произошло — он сжимал мою руку, пока его рука не похолодела и не опустилась… Но он ни минуты не оставался в одиночестве, и было видно — я видел, чувствовал, — что ему не страшно, он просто постепенно вошёл в смерть, как бы заснул. И я думаю, что находиться рядом, оставаться вместе с человеком, переживающим утрату или умирающим, чрезвычайно важно».

Ида не может пройти путь боли Клинта вместо него — она может лишь спеть за Венди то, что та любила и хотела услышать после ухода; отодвинуть защёлку, утишая болящее одиночество Клинта.

Чего мы добьёмся своим мельтешеньем?
Уж лучше побыть чьим-нибудь утешеньем.
Ведь каждый в душе умоляет: “Утешь!
найти помоги светоносную брешь,
чтоб было зачем по утрам подниматься
и чем в беспросветные дни заниматься”.

Но когда ни утишения боли, ни утешения в ней нет, порой и вопреки им, человек выбирает одиночество как единственно сосредоточенный на цели путь и способ не поступиться свободой даже тогда, когда жизнь ограничена в своей свободе. Тогда жизнеобеспечение и жизнеукрашение отступают перед жизнетворчеством как видом молитвы, стремящейся быть услышанной и защищающейся от того, чтобы быть подслушанной.

Такова история Амóса Габая, родившегося ещё в Российской империи 101-летнего профессора математики, человека самостоятельного и независимого. После многих лет испытаний в тесной роли советского отказника он в 78 лет, когда это стало возможным в 1994-ом году, эмигрирует вдвоём с дочерью уже как гражданин РФ. С тех пор 23 года он ни с кем не разговаривает: ни с дочерью, ни с персоналом дома престарелых, где находится чуть ли не с первого дня приезда в Австралию.

Навестившая Амоса дочь Фанни́, которую он не хочет видеть, ибо считает предательницей, беседует с новым врачом. Его настораживают не только молчание Амоса, но и странные, по одному и тому же маршруту, с фиксированным расстоянием, ежедневные прогулки в течение последних двадцати лет. Амос может свободно гулять по всему парку дома престарелых, но по многу раз в день преодолевает расстояние между оранжереей и обвалившейся стеной. В больших количествах выписывает географические карты. В его постели найдена бумажка с цифрами 14 065. В действиях насельника доктор чувствует продуманность и расчёт, но в чём дело, не понимает.

Фанни отказывается помогать врачу. Когда она входит в комнату отца, тот с неподвижным лицом смотрит в пол. Фанни срывается, звучат упрёки вперемешку с объяснениями: в Израиле она бы до старости мыла полы, а здесь, в отместку за сделанный выбор, он бросил её, спрятавшись в богадельне. Рыдая, она просит прощения, «кладет голову в ладонь левой руки отца. Амос накрывает её свободной рукой, гладит, поспешно убирает руку». Она говорит ему о бумажке с цифрами, понимая по оставляемому им перед сотнями пробелу, что 14 065 — это километры. Фанни говорит, что не выдала его и они не знают, куда он идёт. Вечером, после отъезда дочери, Амос стоит перед стеной — он прошёл вычисленные и необходимые 14 119 км. Затем подходит к стене, достаёт из кармана бумажку, вкладывает в щель стены и шепчет молитву. Он дошёл до Стены Плача…

Думаю, это близко к הִתְבּוֹדְדוּת — самоустранение на иврите. Это не бегство от людей навсегда, а регулярное, большой болью дающееся выключение мира ради прямого диалога с Богом, когда человек физически может быть среди людей, но душой — в личном святилище.

Психологических интерпретаций истории Амоса может быть столько, сколько психологий. В разных психологиях они будут разными умножениями сущностей, относящихся больше к самим психологиям, чем к Амосу и его существованию. Экзистенция, как и религия, — целостность, и лишь экзистенциальный план рифмуется с религиозным. Ни одна из данностей не подавляет, и ни одна не отброшена. В их встрече Амос — человек, обретший смысл и держащий своё Я. Его быт отступает перед бытием, а вера поддерживает в доверии к себе. Лучше Григория Померанца мне об этом не сказать:

«Есть некий грубый уровень, на котором мы общаемся с миром вещей, и есть иногда более тонкие душевные движения, в которых мы постигаем гораздо более высокое. И значение веры ещё и в этом: доверие более тонкому и более глубокому в самом себе, может быть, только изредка в нас мелькающем, но мы угадываем, что оно истиннее, чем наше обычное непосредственное чувство».

Я прошу прощения за пересказы, надеясь, что этот текст читается после прочтения сценария и читатель уже пережил будущий фильм сам. К тому же приходилось избегать риска перевода художественного языка на «птичьи языки» уважаемых наук.

Три новеллы.

От рассвета до заката. Первая начинается ранним утром, время действия второй — день, третья завершается поздним вечером. Музыка, передаваемая от одной новеллы к другой, — эстафетная палочка боли, неопределённости, одиночества, смерти, бессмысленности и совладания с ними.

Три новеллы.

Освобождение от боли через смерть.

Совладание с болью в диалоге с Другим.

Восхождение через боль к Богу.

Пати́на врéменного и временнóго, позолота суеты… Но позолота стирается и остаётся то, что вечно:

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем <…> Бывает нечто, о чём говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас».

Тысячелетия канули, скользнув над жизни страницами.
Оглянешься, а всё то же.
Та же на сцене трагедия. Сменились лишь декорации.
Кесари ходят по девкам.
Молятся по мобильникам и Его призывают по рации.
Пашня сдаётся обсевкам.
Место и время не сходятся. Разные имя и отчество.
Но побратала дорога
от твоего одиночества до моего одиночества
под Одиночеством Бога.

Примечания

Мой мир — это маленький островок…— Фрейд, Зигмунд «Цитаты и афоризмы», 2019

Я думаю, что мы имеем полное право испытывать боль…— Сурожский, Антоний «Жизнь. Болезнь. Смерть», Терирем, 2023

Сейчас для меня…— Гуэрра, Тонино «Птицелов», Радуга, 1985

Человек пока единственное существо…— пока нет доказательств обратного и пока Homo Sapiens движется не к тому, чтобы стать Киборгом, а к тому, чтобы стать, по выражению Михаила Эпштейна, Ментавром (от лат. mens — ум, сознание и греч. Kentauros) — новым субъектом познания в эпоху искусственного интеллекта. См. Mike Epstein Mentaurism: The New Subject Is Already Here. URL: https://medium.com/noocene/mentaurism-the-new-subject-is-already-here-26646744545b·

Конец человека — знание…— Уоррен, Роберт «Вся королевская рать», АСТ, 1983

Майк Полани в этой связи говорит…— Полани, Майк «Личностное знание», Прогресс, 1985

не психология и никогда не психология…— Мамардашвили, Мераб «Психологическая топология пути», Фонд М. Мамардашвили, 2015

Весь психотерапевтический диалог…— Василюк, Фёдор «Семиотика психотерапевтической ситуации и психотехника понимания». Московский Психотерапевтический Журнал, 1996, № 4

Ирвин Ялом писал об экзистенциальных данностях…— Ялом, Ирвин «Экзистенциальная психотерапия», Класс, 2019

Одиночество есть человек в квадрате…— Бродский, Иосиф «К Урании», Собрание сочинений в 7-ми тт., Пушкинский Фонд, 2001

данность неопределённости…— Каган, Виктор «Метапсихология неопределённости XXI», Cемь искусств, 2026, №2

Несколько перефразируя Брента Дж. Стила…— Brent J. Steele Ontological Security in International Relations. Self-Identity and the IR State, Routledge, 2014

Жизнь сама — удар, а не счастье…— Шульц, Карел «Камень и боль», Худлит, 1987

В человека вгрызлась боль…— Евтушенко, Евгений «Наёмный друг», Собрание сочинений в 9-ти тт., Эксмо, 2019

Но ведь сколько раз в любом кричало…— Евтушенко, Евгений «Граждане, послушайте меня…», Собрание сочинений в 9-ти тт., Эксмо, 2019

Шёлковый тревожный шорох…— По, Эдгар Аллан «Ворон», Пер. М. А. Зенкевича «Из американских поэтов», Советский писатель, 1946

как в фильме «Surviving the Game»…— режиссёр Э. Дикерсон, 1994

Бенджамин Колодзин — американский психолог.

Жили-были бабка с дедкой…— Каган, Виктор «Превращение слова», Водолей, 2009

любимой ею Донны Саммер…— американская певица в стиле ритм-н-блюз, диско. Песня «She works hard for the money» записана в 1983 г.

уже шёпотом, потом — полушёпотом…— Евтушенко, Евгений «Любимая, спи…», Собрание сочинений в 9-ти тт., Эксмо, 2019

пожилой врач не мог справиться с горем…— Франкл, Виктор «Человек в поисках смысла», АСТ, 2025

Я помню молодого солдата…— Сурожский, Антоний «Жизнь. Болезнь. Смерть», Терирем, 2023

Чего мы добьёмся своим мельтешеньем? — Миллер, Лариса «Стихотворения», Ridero, 2017

Есть некий грубый уровень…— Померанц, Григорий «Собирание себя», Центр гуманитарных инициатив, 2015

Что было, то и будет…— Книга Экклезиаста 1:9

Бывает нечто, о чём говорят…— там же, 1:10

Тысячелетия канули…— Каган, Виктор «Эхо псалмов», Еврейская Старина, 2025