ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Взглянув на мать, я совершенно спокойно спросил Людмилу — в России тоже людей отправляли в газовые камеры? Она отрицательно покачала головой — нет, её соотечественники не могли организовать что-то подобное, у них не было условий для этого, да и сейчас у них наверняка ничего такого нет, иначе немцы не смогли бы так быстро захватить Россию.

Михаэль Деген

НЕ ВСЕ БЫЛИ УБИЙЦАМИ

История одного берлинского детства

Перевод с немецкого Киры Немировской

(продолжение. Начало в №2/2025 и сл.)

Спустя несколько дней Эрна вошла в помещение, где у нас были импровизированные занятия, и во всеуслышание объявила: ей сообщили, что мой отец сейчас в отпуске и приехал с восточного фронта в Берлин. Отпуск у него только два дня, и он очень хочет повидаться со мной. Поэтому я после обеда должен собрать свои вещи и быть готовым к отъезду.

Однако отправиться в путь мы смогли лишь вечером. В Страсбурге мы четыре часа ждали поезд и только на рассвете, смертельно уставшие, приехали в Берлин. Эрна Нихоф отпросилась со службы, чтобы «отвезти меня на свидание к отцу, приехавшему в отпуск с восточного фронта». «У меня остаётся ещё два дня, и я могу навестить сестру, я уж и забыла, как она выглядит», — объяснила мне Эрна. Потом она предложила, если я хочу, сопровождать меня в поисках матери. По мнению Эрны, вместе с ней мне будет безопаснее.

«Наверное, я смогу лучше объяснить маме твоё отсутствие», — ласково улыбнувшись, прибавила она.

«Если бы я был старше, то женился бы на тебе», — прошептал я.

«А я бы не вышла бы за тебя замуж», — ответила она тоже шёпотом. — «Немецкая женщина не должна выходить замуж за еврея. Это было бы противозаконно. Гитлер категорически против таких браков!»

«Позор для нации», — сказал я.

«Вот именно», — засмеялась она. — «И кроме того, нам нужно согласие твоей мамы — ведь ты же несовершеннолетний!»

Мы хохотали как сумасшедшие. Эрна даже погрозила мне — тише, не так громко. Мы сидели одни в старом, душном вагоне, но всё же нужно было вести себя осторожнее — вдруг кто-нибудь ненароком услышит.

«Враг подслушивает», — шёпотом прочла она надпись на плакате, висящем на стене вагона. На плакате был изображён черноволосый человек с еврейской внешностью.

«Какого врага они имеют в виду?» — тихо спросил я.

«Тебя», — ответила она. — «Ты ведь и есть тот самый. И тебя нам всем нужно остерегаться».

Она крепче прижала меня к себе и выглянула в вагонное окно. Поезд ехал всё медленнее и наконец остановился. Мы были уже недалеко от Берлина. Из вагонного окна было не слишком-то много видно, но издали были отчётливо слышны разрывы бомб и грохот зенитных орудий.

«Как же всё разворочено», — проворчала она. — «Если так и дальше пойдёт, только бункер фюрера и уцелеет».

Через несколько часов ожидания поезд изменил направление, и мы прибыли на Лертер, один из берлинских вокзалов. На метро мы добрались до Германплац, а оттуда пешком дошли до нашего садового домика.

В условленном месте ключа не было. Эрна Нихоф выжидательно взглянула на меня. «Идём», — тихо сказала она. — «Сматываемся отсюда».

Но дверь вдруг открылась. Перед нами стояла моя мать. Она сильно похудела. Рядом с внушительной фигурой Эрны она казалась особенно хрупкой. «Раньше она не была такой», — подумал я.

«Мама», — сказал я. — «Это Эрна».

«Я сотрудница попечительской организации, привезла вашего мальчика». Эрна протянула матери руку.

Мать не заметила протянутой руки. Видимо, она даже не понимала, что ей говорили.

«Он заблудился», — добавила Эрна, всё ещё протягивая руку.

Мать нерешительно пожала протянутую руку, а я сказал: «Я вернулся бы раньше, но не удалось». И поняв, как глупо всё это выглядело, взглянул на Эрну.

«Может, нам лучше пройти в дом, там удобнее беседовать», — сказала Эрна. Мать без возражений впустила её внутрь.

Я быстро вошёл вслед за Эрной. Мать закрыла дверь, но по-прежнему стояла у входа.

«Где вы его задержали?» — спросила она.

«На вокзале», — ответила Эрна. Лицо её приняло официальное выражение. «Он слонялся по вокзалу».

«По какому ещё вокзалу?» — в полном замешательстве спросила мать.

«По Штеттинскому».

«Что тебе там понадобилось?» Мать наконец обернулась ко мне.

«Я хотел уехать. Уехать из Берлина. Я не хотел быть обузой для тебя».

Внезапно мать с быстротой молнии бросилась ко мне и ударила меня по лицу. В эту пощёчину она, казалось, вложила весь страх, всё отчаяние последних дней. Удар был таким сильным, что я отлетел к противоположной стене и у меня из носа пошла кровь.

«Вот это да! В самую точку!» — изумлённо выдохнула Эрна. — «Скажи честно — разве ты этого не заслужил?»

Мать опустилась на стул и зарыдала. Она выглядела такой больной и измученной. Мне хотелось броситься к ней, обнять её ноги, но я не сделал этого. Чувство вины перед матерью осталось в моей душе до сегодняшнего дня.

Эрна подошла к матери, положила ей руку на плечо. Все молчали.

Наконец, прервав молчание, мать представилась: «Меня зовут Роза Гемберг».

«А меня — Эрна Нихоф. Не знаю, как зовут вас на самом деле, но уж наверняка не Роза Гемберг. И отец мальчика вовсе не на восточном фронте. Знаю только, что вашего мальчика я задержала на вокзале во время дежурства».

Она огляделась. «Когда зима будет на исходе, вам нужно уходить отсюда — владельцы домиков наверняка заявятся сажать овощи. Я не хотела бы…» Она на мгновение замолчала.

«Что вы бы не хотели?» — перебила её мать.

«Я бы не хотела, чтобы вы попали в неприятную ситуацию».

Эрна быстрыми шагами направилась к дверям. На пороге она обернулась и взглянула на меня. «Будь здоров, мой маленький», — спокойно сказала она. — «И пусть вам повезёт», — пожелала она матери.

Она уже открыла дверь, но вдруг вернулась назад, открыла свою сумку, достала оттуда карандаш и листок бумаги и что-то записала. Затем протянула листок матери. «Не потеряйте и постарайтесь не оставлять на видном месте. Это мой адрес и номер телефона».

Она заботливо закрыла сумку и вышла из домика.

Оставшись одни, мы долго смотрели друг на друга.

«Нам нужно уходить отсюда. Кто знает, что она собирается сделать», — сказала мать.

«Она могла сделать что-нибудь ещё раньше», — возразил я.

«Может, она хотела выяснить, где мы прячемся. Меня-то ведь она не знала».

«Тогда бы она не взяла меня в Страсбург», — сказал я.

«Куда? В Страсбург?» — спросила мать. Глаза её тревожно заблестели.

«Я тебе всё расскажу, но ты не бей меня больше, ладно?»

Она молчала.

Я рассказал ей всё.

Мать выслушала мой рассказ со спокойным, бесстрастным лицом, ни разу не перебив меня. Когда я кончил, она встала и направилась к плите.

«Хочешь пить?» — спросила она. — «У меня есть мятный чай».

Я пил чай, ожидая, что она снова набросится на меня, но она заговорила со мной совершенно спокойно.

«Знаешь ли ты, что отец ещё раньше сомневался в твоём уме и хотел проверить состояние твоей психики? Конечно, странности есть у многих. Это допустимо, но подвергать опасности других людей и даже собственную мать — это уже переходит всякие границы. И если тебе ещё раз придёт на ум что-нибудь подобное, ты больше не найдёшь меня. Тогда я добровольно отправлюсь в газовую камеру».

Я испугался. До сих пор она не говорила о нашем будущем с такой беспощадной жёсткостью. Конечно, мы знали, что могло ожидать нас, но не хотели думать об этом.

«Я не хочу пережить такое ещё раз», — продолжала мать. — «Пока ты «путешествовал», Людмила предложила нам снова устроиться у неё. Но когда Лона пришла, чтобы сообщить нам об этом, ты уже исчез. Всё это время я оставалась в домике. Лона, как могла, заботилась обо мне. Теперь мы запрём домик и переберёмся к Людмиле. Она живёт сейчас на Байришенштрассе, недалеко от Оливаерплац, ей удалось найти довольно просторную квартиру. И прошу тебя: больше — никаких фокусов! В этом случае опасность угрожает не только нам, но и Людмиле».

«А почему бы нам не остаться здесь?» — спросил я. — «Зимой здесь безопаснее всего».

«Иногда совсем недурно помыться в настоящей ванне, сварить еду на нормальной плите, а не мучиться часами, чтобы разжечь огонь. И не просыпаться по ночам от холода».

«Мне совсем не хочется возвращаться к этой Людмиле. Она опять затащит меня к себе в постель и заставит гладить её между ног», — подумал я. — «Уж лучше мёрзнуть по ночам и мучиться, разжигая огонь в нашей печурке».

Я уже собирался сказать об этом матери, но увидел слёзы в её глазах, увидел, как она устала и измучилась.

«А если я пообещаю тебе, что буду делать всё сам? Я смогу растапливать печь. Даже по ночам. Ты можешь разбудить меня, когда захочешь. Тебе ничего не нужно делать — я сам всё сделаю. Ты сама говорила, что я разжигаю печь гениально. Ведь говорила же, помнишь?»

Но мать была неумолима и на уговоры не поддавалась. Сегодня я почти убеждён — она сама не захотела бы перебираться к Людмиле, если бы я рассказал, что происходило между мной и этой женщиной. Может быть, она бы даже рискнула нашей безопасностью, чтобы не допустить этого. Я и сегодня помню слова матери — «Тогда я добровольно отправлюсь в газовую камеру». Но в то время мне оставалось только одно — согласиться с ней и возобновить эту отвратительную дружбу.

Опять пройдя пешком добрую половину Берлина, мы оказались на Байеришенштрассе, в новой квартире Людмилы Дмитриевой. Квартира была на пятом этаже, под самой крышей. По сравнению с прежней роскошной квартирой новая казалась помещением для прислуги.

В квартире было четыре комнаты. Две занимала сама Людмила, одна предназначалась для матери, ещё одна — для меня. Обстановка всех комнат была чрезвычайно проста. В каждой комнате стояли кровать, шкаф и один стул.

Лишь в самой большой комнате стоял стол и несколько стульев. Моя комната была самой маленькой и напоминала чулан. Но зато в квартире была большая ванная и прекрасная кухня. Кухня была самым тёплым местом в квартире, и мы проводили в ней много времени.

Людмила, казалось, была довольна, что мы снова жили вместе. Мать отлично готовила, прекрасно справлялась с немудрёным хозяйством нашей маленькой компании, и Людмила могла целыми днями играть на маленьком, взятом напрокат пианино.

Мать оказалась права. Наше новое жилище было просторнее, уютнее и теплее садового домика. Но главное — мы снова повеселели. Новая квартира казалась нам чем-то прочным, стабильным, почти семейным очагом. Лона могла без опаски заглядывать к нам, приносила деньги и купленные на чёрном рынке продукты. Время от времени она даже оставалась ночевать в комнате матери. В такие вечера все три женщины сидели на кухне. Людмила и Лона пили. Мать не переносила никакого алкоголя, но принимала участие в общей беседе. Я обычно тоже сидел на кухне вместе со всеми, и мне разрешалось отправляться в постель попозже. Из кухни до меня доносился громкий смех Людмилы и весёлый, заразительный смех Лоны. Рассказы Людмилы — про себя я называл их «русскими сказками» — и в самом деле были очень интересными. По её словам, всё рассказанное произошло когда-то или с ней самой, или с членами её семьи.

Мне были не слишком понятны её рассказы о придворных празднествах, о любовных приключениях её старших сестёр, о поместье, которым владела её семья, жившая, по словам Людмилы, на широкую ногу. Но однажды в моём присутствии она рассказала о резне, устроенном в этом поместье большевиками. Причём большевики натравили на владельцев поместья жителей окрестных деревень, в том числе и собственных слуг Людмилы. «Это было гораздо страшнее того, что творят нацисты», — уверяла она.

Взглянув на мать, я совершенно спокойно спросил Людмилу — в России тоже людей отправляли в газовые камеры? Она отрицательно покачала головой — нет, её соотечественники не могли организовать что-то подобное, у них не было условий для этого, да и сейчас у них наверняка ничего такого нет, иначе немцы не смогли бы так быстро захватить Россию.

«Это как раз тот особый немецкий талант, русским далеко до этого», — говорила она. — «И если бы Америка не вмешалась в войну, немцы сегодня были во Владивостоке и уже объединились бы с японцами. В России людей приканчивали очень просто. Да и палачей там хватало. Во всяком случае, у Сталина было для этого много времени».

Она подняла указательный палец. «Знаете», — сказала она со своим особенным акцентом, — «вообще не очень-то не ясно, кто хуже — Гитлер или Сталин».

Лона громко расхохоталась. «Ну хорошо, Людмила. Я подарю тебе моего Гитлера, а твоего Сталина ты тоже попридержи. Вот это будет сделка!»

«Конечно, для евреев Гитлер не совсем то, что нужно», — немного смущённо объяснила Людмила.

Это объяснение развеселило мать. Она засмеялась — в нашем новом жилище она оттаяла и опять стала смешливой.

Мы провели на Байеришенштрассе несколько недель. Это было прекрасное время! Правда, воздушные налёты здесь были даже более частыми, чем на Гекторштрассе. А мы жили на последнем, пятом этаже, и попадание бомбы в дом означало бы для нас смерть. Но ощущение защищённости, семейного очага, которое давала нам эта квартира, было сильнее страха.

Людмила больше не предпринимала попыток затащить меня в свою постель. То ли тогда, в большой квартире, ей было одиноко, то ли просто пропала охота к подобного рода играм — не знаю. Во всяком случае, я был очень доволен. Наверное, при попытке возобновить эти игры я устроил бы скандал. А последствия меня не волновали.

В присутствии Дмитриевой я больше не чувствовал себя скованно и охотно слушал рассказы о её прежней, российской жизни. «Да, что и говорить, неплохо жили русские в то время. А теперь Гитлер взялся за них», — думал я про себя.

Когда я высказал свои соображения вслух, лицо Дмитриевой сразу приняло замкнутое, высокомерное выражение. «Ты ничего не понимаешь», — раздражённо возразила она. — «Ты же никогда не жил при Сталине!»

«С меня и Гитлера достаточно», — сказал я. Дмитриеву мои заявления явно рассердили, и после нашей словесной перепалки некоторое время она делала вид, будто не замечает меня.

Как ни странно, мать из-за этого никогда не делала мне замечаний, хотя ужасно боялась потерять то призрачное ощущение безопасности, которое давало ей пребывание в людмилиной квартире.

Сегодня, вспоминая прошлое, я думаю — почему эта женщина помогала нам? Германское правительство великодушно предоставило ей убежище, да и нацисты, по-видимому, тоже вполне терпимо относились к «жертвам коммунистического режима».

Во всяком случае, у Людмилы Дмитриевой не было никаких затруднений, она никогда не подвергалась проверкам со стороны нацистов, обычно враждебно относящихся к иностранцам.

До сегодняшнего дня у меня сохранилось подозрение, что Дмитриева была у нацистов осведомителем и, видимо, в случае, если немцы проиграют войну, хотела иметь в запасе какой-то шанс для собственного спасения.

Она просто не хотела верить в то, что Сталин может выиграть войну. Меня каждый раз поражало, как Людмила, обычно такая сдержанная, приходила в ярость, когда кто-нибудь заводил об этом речь. Она возмущалась тем, что Англия и Америка пришли на помощь этому преступнику и даже заключили с ним пакт, хотя, по её мнению, уж они-то должны понимать, что следующий удар победивший Сталин направит против них, своих бывших союзников.

Мать возражала Людмиле, что Гитлер — тоже отнюдь не кроткая овечка. На что та неизменно отвечала: «Национал-социалисты всегда подчёркивали, что они позволяли евреям эмигрировать из Германии. Многие евреи сделали это ещё до войны. Америка, например, могла бы без проблем справиться с большим количеством иммигрантов. Да и в Южной Америке, и в Австралии тоже места хватит. А нацисты хотят избавиться от евреев только потому, что это закреплено в их идеологии».

Я сказал, что в сталинской идеологии закреплено преследование буржуазии. После этого вплоть до нашего расставания Людмила говорила со мной только о самом насущном.

В феврале 1944 года мою мать чуть не арестовали. Произошло это на Оливаерплац и послужило причиной нашего окончательного расставания с Людмилой Дмитриевой. В то утро мать по какой-то причине решила выйти из дома. День был солнечный, но довольно холодный. Мы уже почти дошли до Оливаерплац, когда мать попросила меня сбегать в квартиру и принести её перчатки — на улице, оказывается, холоднее, чем она думала. «И хорошо бы ещё взять у Людмилы шарф», — добавила она.

Я снова поднялся на пятый этаж, нашёл перчатки, попросил у Людмилы шарф и побежал к матери.

Она стояла в сквере близ Оливаетплац и разговаривала с каким-то мужчиной. В мою сторону она даже не взглянула, наоборот, незаметно сделала мне знак рукой — беги, убегай отсюда. Я тотчас свернул в боковой скверик, но прятаться там не стал, а спокойно, как мне казалось, пошёл вниз по Людвигкирхштрассе. Свернув на Эмзерштрассе, я пустился бежать. Я бежал изо всех сил. Не останавливаясь, я добежал до Фазаненштрассе.

Шок, испытанный мною в первые минуты, постепенно прошёл. Теперь я мог обдумать случившееся спокойнее. Поведение матери могло означать только одно: опасность, большую опасность. Ещё раньше мы с матерью договорились — в подобном случае в течение двенадцати часов время от времени подходить к условленном месту, но не оставаться там, а через какое-то время уходить и потом появляться там опять. И если мы сможем оба придти к этому месту, мы когда-нибудь там встретимся.

Нашим условленным местом был относительно спокойный вокзал Бельвю в районе Тиргартен. Я отправился туда. Я хотел было снова побежать, но потом подумал: матери там наверняка ещё нет. Если она вообще там появится. А кроме того, кому-то могло показаться подозрительным, что мальчик бежит по улице как раз в то время, когда все дети должны быть в школе.

Я попытался пройтись по улице, но не смог. Я был слишком возбуждён и от этого даже стал спотыкаться. Наконец я добрался до вокзала Бельвю и заглянул в кассовый зал. Матери там, конечно, не было. Задерживаться в кассовом зале я не стал. Я покружил немного по вокзалу, время от времени поглядывая в сторону кассового зала. Там не было ни души, кроме кассирши в окошке для продажи билетов. Заметив, что я слоняюсь по вокзалу, она подняла голову и, как мне показалось, с подозрением уставилась на меня.

«Надо быть осторожнее», — подумал я. Если кассирша что-то заподозрит, это может оказаться опасным и для матери. Мной овладел панический страх. Я снова бросился бежать, пересёк Альтмоабит, добежал до Турмштрассе, потом пустился вверх по Штроммштрассе и, наконец, повернул назад к вокзалу.

Неожиданно для себя я оказался на Лессингштрассе перед домом, где мы когда-то жили. Дом почти не пострадал от бомбёжек и возвышался среди руин как поднятый указательный палец. «Когда война кончится, мы с матерью и братом будем снова жить здесь», — сказал я себе. Думаю, это был единственный дом, в котором отец хорошо себя чувствовал. «Это прекрасное место», — часто повторял он.

В то время мы — отец, старший брат и я — часто совершали воскресные прогулки по городу. От вокзала Бельвю мы доезжали до Фридрихштрассе и потом шли вдоль улицы, пересекали Унтерденлинден и оказывались на Францёзишерштрассе и Жандарменмаркт, любимом месте отца.

Шёл 1938 год. Я не ходил ещё в школу и не слишком любил эти пешие прогулки, но брат, который был старше меня на четыре года, без конца задавал отцу вопросы.

Отец, прекрасно знавший историю Пруссии, рассказывал брату о каждом здании. Временами он давал волю своей фантазии и разыгрывал перед нами настоящие сценарии императорских парадов: гвардия у дворцовых ворот, император Вильгельм на лошади. А если брат возражал, что в то время уже были автомобили, то в следующее воскресенье отец пересаживал Вильгельма в сверкающий хромом «мерседес». Однажды он даже заставил статую «старого Фрица» сойти с пьедестала и пустить коня в галоп, ругая при этом прохожих, не уступивших ему дорогу.

«Старый Фриц» не любит простых берлинцев», — сказал отец. — «Смотри, как он кричит на людей!» Он поднял меня, чтобы я смог лучше разглядеть Унтерденлинден. (Я ещё и сегодня вижу рассвирепевшего Гогенцоллерна, мчащегося через дворцовые ворота). Обернувшись назад, я закричал: «Да, на пьедестале никого нет! Император поскакал во дворец!» Отец понимающе кивнул.

Мой брат Адольф, указав на памятник, спокойно сказал: «Да вон он сидит на своей лошади. И вообще с места не двигался». Отец взглянул на меня.

«Но я же точно видел — он проскакал через дворцовые ворота», — уверял я.

«Посмотри повнимательнее», — закричал брат. «Да вон же он, чугунный Фриц, там, наверху!»

Отец повернулся к брату. «Ты видишь императора на пьедестале, а Михаэль увидел, как он въезжал в дворцовые ворота. Каждому мир представляется таким, каким он его видит. Ты тоже видишь мир таким, каким он тебе представляется. Если бы у всех людей был один и тот же взгляд и на мир, и на окружающих, тогда все мужчины считали бы твою маму такой красивой, как считаю я. И в таком случае шансов на успех у меня не было бы вовсе».

Он засмеялся, прижал нас к себе, и мы направились в «Борхарт», любимое кафе отца. Он заказал себе бокал белого вина и десерт для нас. Сидя за столиком, мы через окно разглядывали прохожих.

Мне ужасно хотелось спросить отца, как ему в голову взбрело назвать брата Адольфом. К моменту рождения брата имя Гитлера было уже у всех на слуху. И ещё мне хотелось спросить — почему некоторое время он носил такие же, как у Гитлера, усы щёточкой? Может, отец хотел как-то приспособиться к Гитлеру? А может, ради маскировки? Какая в этом была нужда? Я вспоминаю, как однажды мы с отцом стояли у ворот нашего дома на Эльберфельдерштрассе. Мимо нас проходили двое подростков в форме «гитлерюгенда». Они заметили нас, и один из них предложил — а хорошо бы потрясти этого маленького еврейчика. Другой, указав на отца, сказал: «Хорошо бы и второго тоже, это наверняка его отец!»

Отец приветливо кивнул — мол, правильно, это мой сын. Оба подростка ушли, даже не извинившись.

Я никак не могу представить себе, что отец был поклонником Гитлера. Да и маскироваться ему было совсем необязательно. Конечно, ростом и статью гвардейца он не обладал, но был светловолос, голубоглаз и мог, в отличие от меня, вполне сойти за низкорослого арийца. Что же всё-таки было причиной такого маскарада? Неужели таким образом он хотел выразить своё отношение к фюреру — вот, мол, смотрите, новый вид еврея, нацистский, с голубыми глазами и усами щёточкой. Я, правда, считал отца способным на такое. Однажды, когда к нему в гости пришли друзья, он, лёжа на диване, долго и обстоятельно излагал свою идею насчёт того, нельзя ли посредством основания какой-нибудь подотчётной организации с примерным названием НСЕМТО (национал-социалистическое еврейское международное торговое объединение) внести свой вклад в дело усмирения гитлеровского бешенства и в конечном счёте даже принять активное участие в образовании национал-социалистического государства. В ответ на гомерический хохот друзей отец лишь покачал головой и поклялся, что он хочет только социализма. И ничего, если этот социализм будет с националистическим душком — он тоже согласен. С международными связями можно сделать национал-социализм вполне пригодным для приличного общества. А с помощью партийных денег можно будет, пожалуй, создать на территории Палестины новые киббуцы.

Последняя идея отца вызвала новый взрыв хохота. Однако, несмотря на весь этот чёрный юмор (я и сегодня помню об этом) выражение его лица оставалось невозмутимым, как будто своими шутками он хотел сказать, что идеи социализма, в каких бы абсурдных формах они ни выражались, надо воспринимать серьёзно, и тогда побочные теории националистического или личностного плана отпадут сами собой.

Да, он был особенным человеком, мой отец! Прошло двадцать лет с момента смерти отца, и я начал всерьёз интересоваться всем, что было связано с его личностью. Его немногочисленные оставшиеся в живых родственники и друзья, сумевшие эмигрировать, могли рассказать о нём немного. И для них, и для моей матери отец всегда оставался неисправимым шутником, верившим, что в любом человеке обязательно заложено что-то хорошее.

«Откуда» — однажды спросил он, — «откуда, думаете, Гитлер взял свои расовые идеи? Он ведь, наверное, довольно обстоятельно изучал Тaнах и даже выписывал из него некоторые цитаты. Поверьте, он ненавидит нас лишь потому, что мы, а не он, были первыми, кто познакомился с этими изречениями. Всё уладится, и мы ещё будем сидеть вместе за праздничным столом. В конце-то концов, он возглавляет правительство одной из самых цивилизованных наций, это должно положительно повлиять на него! В противном случае его режим недолговечен».

Сегодня я размышляю о том, что кратковременно и что долговечно. Гельмут Коль оставался на своём посту шестнадцать лет. Гитлер управлял страной двенадцать лет. Так какой же из этих двух отрезков времени короче?…

Покинув Лессингштрассе, я снова подошёл к вокзалу Бельвю. В зале ожидания никого не было! Окошко билетной кассы было закрыто. Наверное, было уже очень поздно.

Я даже не заметил, как стемнело.

«Оставаться на вокзале нельзя», — подумал я. — «Там ищут в первую очередь».

И я опять побежал. Вниз по Флесбургерштрассе, по мосту через Шпрее до Дортмундерштрассе. Бежал я довольно быстро.

«Всегда делай вид, будто очень торопишься», — посоветовала мне однажды Лона.

Постепенно я начал уставать. Дыхание перехватывало. Бежать я уже не мог. Мне очень хотелось есть. Становилось всё темнее. Я не знал, который час, и только надеялся, что ещё не слишком поздно и одиноко идущего мальчика не будут задерживать.

В совершенном отчаянии я сел у входа в какой-то дом и беззвучно заплакал. Я так устал, что, как мне казалось, больше не смогу двинуться с места. От моей самоуверенности не осталось и следа. Стремление выжить тоже улетучилось, пропало, мне как-то сразу стало всё равно, задержат меня или нет. С матерью, наверное, что-то случилось, иначе она уже была бы в условленном месте. Она же знает, где нам нужно встречаться!

«С ней что-то случилось», — подумал я. А если её арестовали, что тогда?

Я не хотел идти ни к Дмитриевой, ни к Лоне. Без моей матери обе казались мне чем-то несуществующим.

«Нужно ещё раз подойти к вокзалу», — приказал я себе. — «Если мама не появится, тогда, пожалуй, я решусь подойти к Гроссегамбургерштрассе. И тогда, быть может, я попаду в тот же транспорт, что и она. Лучше в газовую камеру, чем шататься по городу и подыхать от голода и усталости».

Я заставил себя подняться и побежал назад к вокзалу. И на Фленсбургерштрассе попал прямо в объятия матери.

Мы снова были вместе. И уж теперь с нами ничего не случится. Мы оба немного поплакали, каждый упрекал другого — почему не подходил к вокзалу почаще, говорила мать, ведь в первый раз она пришла к вокзалу ещё днём. Так и потерять друг друга недолго. Она взяла меня за руку. По лестнице мы вышли на перрон. С пренебрежительной усмешкой мать объяснила, что теперь уже всё равно, теперь уже не так страшно. Может, нам повезёт и до Савиньиплац проверки не будет. Нам повезло. Проверки в поезде не было. Обошлось и без воздушной тревоги.

Мы добрались до людмилиного дома около полуночи. Перед тем, как войти в квартиру, мать попросила меня держать язык за зубами и никому ничего не говорить — она сама всё объяснит Дмитриевой. Она сказала Людмиле, что мы разминулись друг с другом, перепутав условленное место встречи, и страшно устали. Но теперь всё в порядке, и пусть Людмила не беспокоится.

Напившись чая, мы быстро ушли к себе, и я попросил мать рассказать мне всё.

«Когда ты побежал в квартиру, чтобы принести мне перчатки и шарф», — начала она, — «я пошла в скверик и хотела подождать тебя там. Я медленно пошла в сторону Литценбургерштрассе. Мимо меня проехал автомобиль. Затем я услышала, как машина остановилась, потом немного отъехала назад и снова остановилась. Из машины вышли двое мужчин и направились ко мне. Сначала я хотела спрятаться где-нибудь или убежать обратно в квартиру. Но было уже поздно.

Я не остановилась, а пошла им навстречу. Они же остановились и ждали, пока я поравняюсь с ними. Они, наверное, думали, что я побегу от них или закричу. Но я спокойно направлялась к ним — это, как мне показалось, их немного смутило.

После вежливого «хайль Гитлер!» они попросили меня предъявить документы. Я начала рыться в сумочке и сделала вид, будто забыла документы дома.

«Мне очень жаль!» — сказала я. — «Удостоверение личности я забыла дома. Могу показать вам своё старое почтовое удостоверение».

Один из них взял удостоверение и стал внимательно разглядывать мою фотографию. «Ваше имя?» — как бы между прочим спросил он.

«Роза Гемберг», — ответила я.

«Когда и где родились?»

«12 октября 1908 года в Бойтене».

Он снова стал рассматривать удостоверение. Я поглядела в сторону автомобиля — мне захотелось узнать, нет ли там ещё кого-нибудь. На заднем сиденье я увидела двоих — мужчину и женщину. Лицо женщины было мне незнакомо, а вот мужчину, как мне показалось, я уже где-то видела. Заметив, что я смотрю на него, мужчина быстро отвернулся — теперь я видела только его профиль. «Определённо я его где-то видела», — подумала я. — «А он, кажется, сомневается — действительно ли принял меня за какую-то знакомую. В таком случае у меня есть шанс».

«Вас зовут Анна Деген, и вы еврейка», — громко сказал мужчина, изучавший моё удостоверение.

Я ничего не ответила, только пристально посмотрела на него. Потом покачала головой и совершенно спокойно сказала: «Подобную глупость мне ещё не приходилось слышать. Я как раз иду от врача и спешу на работу, а вы останавливаете меня и говорите совершеннейшую чушь. Отдайте мне моё удостоверение. Не знаю, имеете ли вы вообще право задавать мне вопросы. Вы не из криминальной полиции?»

Всем своим видом я выражала глубокое возмущение происходящим. Я ещё несколько раз бросила взгляд на автомобиль. Наконец мне удалось рассмотреть лицо сидящего на заднем сиденье мужчины. И тут я вспомнила — да, я и в самом деле его знаю. Он был знаком с твоим дядей Давидом. Мы встречались с ним в Трептовпарке, в Яичном домике. Было жарко, и отец учил тебя плавать. Когда он столкнул тебя в воду, этот человек стоял поблизости и смеялся, глядя, как ты барахтаешься в воде. Я до сих пор помню его смех. Было это по меньшей мере за два года до ареста твоего отца. С тех пор мы с ним больше не виделись. Теперь он, думаю, нанялся в ищейки к нацистам».

«Государственная тайная полиция!» — ответил задержавший меня человек, сунув мне под нос своё удостоверение.

«Будьте благоразумны», — сказала я. — «Подумайте, в какое положение вы ставите себя, если вы арестуете меня и я из-за этого потеряю работу».

«Где вы работаете?» — спросил он.

«Я не могу вам сказать, где работаю — разглашение государственной тайны карается законом».

Он отвёл глаза. Теперь мне оставалось одно — действовать уверенно и решительно. Ведь с минуты на минуту мог прибежать ты! Я увидела тебя ещё издалека. Ты, слава Богу, отреагировал очень быстро. Он, наверное, увидел, как ты побежал в скверик, но не подумал, что имеешь какое-то отношение ко мне.

Я опять заговорила с ним. «Видите ли, можно, конечно, пойти ко мне домой — там я могла бы предъявить вам своё удостоверение личности. Но тогда мы потеряем много времени, а этого я себе никак не могу позволить. Недалеко отсюда, на Уландштрассе, находится полицейский участок и отдел прописки. Отвезите меня туда, там мою личность удостоверят, и я поспешу на работу. А если после этого вы всё-таки захотите арестовать меня — что ж, это ваша проблема!»

Он снова уставился на моё почтовое удостоверение, потом посмотрел на второго мужчину. Тот пожал плечами. «Подожди тут, я сейчас», — сказал первый. Он направился к машине, и я увидела, как он спросил что-то у сидящего на заднем сиденье человека. Человек ещё раз украдкой посмотрел в мою сторону. Задержавший меня гестаповец показал ему моё почтовое удостоверение. Человек в машине посмотрел на удостоверение и отвернулся. Гестаповец быстро вернулся назад и протянул мне удостоверение.

«Вы должны оформить новое удостоверение», — сказал он. Без видимой причины он снова сунул мне под нос свой документ. И держал его довольно долго. Наконец он спрятал своё удостоверение в карман, и оба гестаповца пошли к машине.

Я увидела, как они сели в машину. Машина медленно тронулась с места. Я побежала к машине, как будто хотела ещё что-то спросить у них. Они посмотрели в мою сторону, но не остановили машину, а поехали дальше.

«Теперь не допустить никакой ошибки, не выдать себя», — думала я в эту минуту. Я надеялась, что ты не выскочишь сразу из своего укрытия и не побежишь ко мне.

Потом я вернулась на Уландштрассе. Мне хотелось убедиться, что они не преследуют меня. Я знала, что гестаповцы иногда выслеживают, где прячется их жертва, и тогда могут схватить и остальных. А если бы они узнали, что у меня есть сын и что нас укрывает у себя Людмила?

Но потом я подумала — если бы они захотели это сделать, то наверняка действовали иначе. Они только подозревали меня. Наверное, тот тип на заднем сиденье случайно узнал меня, когда машина проезжала мимо, но мне гестаповцы поверили больше, чем ему. Непонятно только, почему гестаповец так долго держал у меня перед носом своё удостоверение».

«Может быть, он хотел назначить тебе свидание», — ухмыльнулся я.

Она легонько стукнула меня по голове. «Сейчас ты ляжешь спать, а завтра мы подумаем о том, как поскорее уйти отсюда. Но прежде всего — куда уйти».

На следующее утро мать о чём-то долго разговаривала с Людмилой. Меня позвали позже. Мать поделилась с нами своими подозрениями и пообещала Людмиле как можно быстрее исчезнуть из её квартиры. Она успокоила Дмитриеву — вчера за нами никто не следил, мы хотели убедиться в этом и потому вернулись домой так поздно.

Людмила выслушала мать с поразительным спокойствием. И согласилась — да, будет лучше, если мы на какое-то время отсюда исчезнем.

В следующие дни мы не выходили из дома. Лона, как обычно, ненадолго заглянула к нам. Узнав, в какой ситуации мы оказались, она тут же связалась с Карлом Хотце. После этого оба как сквозь землю провалились — мы больше ничего о них не слышали.

Людмила становилась всё немногословнее. Мы, по мере возможности, старались избегать её и отсиживались в своих комнатах.

Наши продукты подошли к концу. Людмиле, похоже, кроме сигарет ничего не было нужно. Целыми днями она дымила, как паровоз. О нас она заботилась всё меньше и меньше. У матери было подозрение, что она запретила Лоне приходить к нам.

Чтобы заглушить чувство голода, мы с матерью пили воду. Особенно хотелось есть по вечерам. Но за водой нужно было идти на кухню, где сидела дымящая сигаретой Людмила. Когда мы появлялись на кухне, она молча мерила нас своим неподвижным, застывшим взглядом. Заглушив водой вечерний голод, мы по нескольку раз за ночь бегали в туалет, боязливо прокрадываясь мимо людмилиной комнаты. Нам было страшно. Она могла выставить нас из квартиры в любой момент.

Однажды утром мать куда-то ушла. Я тихонько постучал в дверь её комнаты. Мать не отозвалась. Я осторожно приоткрыл дверь. Комната была пуста. Да и в квартире тоже никого не было. Я заглянул на кухню. На столе — ничего, кроме двух пакетов с мукой. Мне пришлось утолять голод водой, после чего я вернулся к себе в комнату и снова лёг в постель. Сквозь сон я услышал, как дверь комнаты отворилась. Я открыл глаза и увидел мать с тарелкой мучной похлёбки в руках. Медленно поднявшись с постели, я спросил, где она была. Вместо ответа она протянула мне тарелку с похлёбкой и сказала: «Завтра мы уйдём отсюда. Уже давно пора».

Потом она снова ушла. Я подумал, что смогу, наверное, спать до следующего дня, и отставил тарелку в сторону.

Ночью я проснулся от страшного шума. У меня было ощущение, что мою кровать кто-то двигал в разные стороны. Мать сидела на полу, пригнув голову к коленям, и стонала. В комнате было так светло, что я, спрыгнув с кровати, хотел выключить свет. Мать потянула меня к себе. «Дмитриева спустилась в подвал. Пойди на кухню. Сегодня днём заходила Лона. У нас снова есть продукты».

«Ну что, завтра смываемся отсюда?» — спросил я.

Она хотела ответить, но снаружи опять что-то грохнуло со страшной силой. Мне даже показалось, что дом покачнулся. Мать снова пригнула голову к коленям.

«А тебе тоже принести что-нибудь?» — нарочито небрежно спросил я, изобразив, как мне казалось, всем своим видом полное отсутствие страха.

Она покачала головой, потом что-то пробормотала. Я разобрал только слова «масло в горшочке, сыр, чёрный хлеб».

Войдя в кухню, я тут же схватил нож, уселся на пол и с жадностью принялся за еду. На кухне царил успокаивающий полумрак.

На какое-то время грохот разрывов и гудение бомбардировщиков стали немного тише, отдалились, потом всё снова приблизилось. Я попытался угадать, какой район бомбят. Опять загрохотало где-то рядом и опять мне показалось, что дом покачнулся. Я вернулся в комнату. Мать всё так же сидела на полу и тихонько всхлипывала. Я сел на пол рядом с ней и положил руку на её плечо. «Мамочка!» — Она подняла на меня глаза. — «Если нас накроет английской бомбой, то уж гестаповцам мы наверняка не достанемся. Это было бы даже лучше. Ты что, и в самом деле не хочешь есть? А на кухне не так слышно, как здесь, и уж во всяком случае, не так чертовски светло».

Она отрицательно покачала головой и придвинулась ко мне ещё ближе. Налёт продолжался бесконечно долго. У нас уже было ощущение, что он никогда не кончится, когда внезапно раздался резкий сигнал отбоя. Однако на улице ещё погромыхивало.

Дмитриева вернулась сразу после отбоя и рассказала, что в последнее время англичане и американцы сбрасывают на город бомбы замедленного действия и из-за этого могут возникнуть пожары.

Остаток ночи мы провели на кухне при свете свечей — электричества не было. Узнав, что на следующее утро мы собираемся покидать её квартиру, Дмитриева опять стала разговорчивой. Военные действия союзников против Германии она считала нечестными. «В 1940-м англичане не смогли достаточно быстро улизнуть из Франции, а теперь вот сбрасывают свои бомбы на беззащитных людей».

Мать возразила — немцы первыми начали налёты на Лондон и Ковентри.

Дмитриева отрицательно покачала головой. Это было сделано только для устрашения, детские игрушки по сравнению с тем, что сейчас творится здесь.

Ковентри был почти полностью разрушен, — немцы в своих сообщениях это сами подтверждали. И Дмитриева, конечно же, помнит об этом, сказала мать.

«Ох, уж эти особые сообщения верховного командования!» — засмеялась Дмитриева и напела мелодию, которая всегда звучала перед правительственными сообщениями. — «Вечно они пересаливают со своей пропагандой! С Англией можно было мирным путём поладить. Тогда бы и английские города уцелели. Гитлер знает, что Сталина он может победить только в том случае, если у него за спиной не будет других врагов. Для союзников победивший Сталин, конечно, лучше побеждённого Гитлера. А Сталин скоро поймёт — если он хочет продолжить войну, если он хочет выжить, ему понадобятся еврейские капиталы».

Мать страшно разозлилась. «И где же эти еврейские капиталы, имеющие такое большое значение для хода войны? Как же можно поверить столь примитивной пропаганде? Гитлер с самого начала ставил своей целью уничтожение людей неарийской расы. Он первый напал на Советский Союз и получил сокрушительный отпор со стороны Сталина. И вы, Людмила Дмитриева, знаете это так же хорошо, как и мы. Конечно, я понимаю вашу антипатию по отношению к Сталину, но он же был единственный, кто до последнего времени сумел успешно противостоять этой коричневой бестии. И бомбовую войну против мирного населения тоже начал Гитлер, это чудовище».

Дмитриева (после этой словесной перепалки мать называла её только по фамилии) оставалась совершенно спокойной. «Если тебе легче от того, что ты так считаешь, я возражать не буду», — сказала она. — «Мне только хотелось, чтобы англичане и американцы поддержали Гитлера в борьбе со Сталиным. А для вас появился бы шанс эмигрировать в одну из этих стран». Она тихо засмеялась. «И для меня тоже».

Я чуть не спросил Дмитриеву — она, наверное, хочет уехать к своему еврею-мужу, ведь он же живёт в Америке, но удержался. И взглянул на мать, ожидая её реакции. Но она молча смотрела перед собой. Её лицо ничего не выражало.

«Если тебе нужно задержаться у меня ещё на пару дней, можешь остаться», — попыталась уладить конфликт Людмила. Мать отказалась — нет, мы останемся здесь лишь до следующего дня. Я совсем не знал, куда мы отправимся и кто обещал матери приютить нас.

После полудня мы покинули квартиру Дмитриевой. Прощание с Людмилой было весьма прохладным. Но у самого порога, не вынимая изо рта своей неизменной сигареты, она обняла мать. Мы были обескуражены таким неожиданным жестом этой высокомерной и непроницаемой женщины.

На Савиньиплац мы сели в электричку. Мы очень надеялись на то, что при беспорядке, царившем на вокзале после последнего налёта, нас не будут проверять. Правда, на одной из остановок в вагоне появился военный патруль, но гражданских пассажиров он не проверял. Мать облегчённо вздохнула, когда в Кёпенике мы, наконец, сошли с поезда. На перроне мы опять увидели военный патруль. Один из патрульных остановился, посмотрел на мать, молодцевато откозырял и вернулся к товарищам.

«Вы знакомы с ним?» — спросила какая-то женщина, испытующе взглянув на мать.

«Нет», — ответила та. — «А вы, вероятно, фрау Нихоф».

Обе улыбнулись.

«Пойдёмте, выпьем по чашечке кофе», — предложила женщина.

Мать взяла меня за руку, и вместе с этой незнакомой женщиной мы покинули вокзал. Пройдя небольшое расстояние, мы подошли к довольно высокому забору. Какое-то время мы шли вдоль этого забора. Только теперь я заметил, что верх забора оплетён колючей проволокой. Я забеспокоился.

То ли женщина почувствовала моё беспокойство, то ли проследила за моим взглядом — не знаю. Она положила руку на моё плечо, наклонилась и прошептала мне на ухо: «Не бойся, это не концлагерь».

Изо всех сил я пытался сдержать слёзы, но не смог, и шёл, тихонько всхлипывая.

«Ну-ну, перестань», — сказала женщина и посмотрела на мать. — «Всё хорошо».

«Кто эта женщина?» — спросил я у матери.

Услышав мой вопрос, незнакомка ответила: «Меня зовут Нихоф. Кэте Нихоф».

Я взглянул на мать — она пристально смотрела на большие ворота, к которым мы в этот момент приблизились.

Наша новая знакомая подошла к проходной. Окошко проходной открылось, и оттуда выглянул мужчина. Вид у него был совершенно штатский. «Добрый день, фрау Нихоф», — поздоровался он.

«У меня гости», — без всяких объяснений ответила женщина. — «Я приготовлю кофе для нас. Хотите чашечку? Тогда мальчик сейчас вам принесёт. Принесёшь кофе этому дяде, хорошо?»

Я кивнул. Эта женщина чем-то была похожа на мою бабушку, только моложе. У неё были такие же светлые волосы, собранные в аккуратный пучок, и такие же серые глаза. Ростом, правда, женщина была повыше.

Я попытался обратить на себя внимание матери. Но та смотрела только на Кэте Нихоф. Однако это почему-то не обижало меня. От женщины исходила такая доброта и уверенность, её взгляд был таким ласковым, таким тёплым! Мы с матерью были совершенно очарованы.

Мне вдруг показалось, что нет больше ни войны, ни вечной спешки, что сейчас появится мой отец, возьмёт меня за руку, мы пойдём в его любимое кафе на Францёзишерштрассе и будем из окна смотреть на прохожих.

Она просто излучала мир и спокойствие, эта Кэте Нихоф. И фамилия её была знакомой — я сразу вспомнил, откуда. Я ухватил мать за руку — наверное, слишком сильно. Она испуганно посмотрела на меня. «Нихоф?» — тихо спросил я. — «Эрна Нихоф?»

«Умный мальчик», — отреагировала Кэте Нихоф на мой удивлённый вопрос. — «Из тебя выйдет толк!» Одобрительно кивнув, она открыла дверь барака и провела нас в громадную кухню. В углу кухни стояли стол и стулья. Кэте предложила нам сесть.

Затем она направилась к большому кухонному шкафу и вернулась с подносом, на котором стояли чашки и сахарница. Поставив поднос на стол, она попросила мать расставить чашки и опять куда-то ушла.

В этом большом бараке кроме нас, похоже, никого не было. Посреди кухни находилась большая плита, на которой стояли громадные котлы и кастрюли. Плита казалась совсем холодной. На стене висели фотографии известных киноактёров — Сары Леандер, Густава Фрёлиха, Марики Рёкк, Генриха Жоржа и Кристины Зёдербаум.

Кэте Нихоф вернулась со старомодным эмалированным кофейником. «А тебе я дам лимонад и пирог с творогом», — обратилась она ко мне.

Она налила кофе матери и себе. Заметив, что я рассматриваю фотографии на стене, она объяснила: «Это мои любимые артисты». Потом показала на фотографию молодой светловолосой женщины: «Её звали Рената Мюллер. Она умерла. Говорят, от воспаления лёгких».

Она снова ушла куда-то и принесла лимонад, кусок пирога и бутерброды. «Твоя мама, наверное, тоже хочет есть». Я рассмеялся — слово «мама» она произнесла как-то чудно, по-особому выделяя первый слог. Я смеялся и не мог остановиться. Мать неодобрительно поглядела на меня.

«Не сердитесь на него», — сказала Кэте Нихоф. — «Я веду себя точно так же, когда мне хорошо. А тебе ведь хорошо, правда?»

Мне и в самом деле было хорошо.

Обе женщины уютно пили кофе. Мать за обе щёки уплетала бутерброды с колбасой. А я тем временем пошёл к охраннику и отнёс ему чашку чёрного кофе и бутерброд. Бутерброд, похоже, не удивил его. Зато он с видимым удовольствие пил кофе, отхлёбывая его маленькими глотками, наслаждаясь ароматом. «Господи, кофе, настоящий кофе! Ай да Нихоф, вот молодчина!» — одобрительно приговаривал он.

Он посмотрел на меня. «Где же она достаёт всё это? Неужели у чехов?»

Я пожал плечами.

«Ты кто, чех?» Теперь он больше не казался мне симпатичным.

«Я не чех», — не слишком дружелюбно отозвался я и пошёл прочь.

«Шуток не понимаешь!» — захохотал вслед мне охранник.

«Ну что, всё в порядке?» — спросила Кэте, когда я вернулся на кухню.

«Охранник поинтересовался, не чех ли я».

Она засмеялась. «В следующий раз не приноси ему кофе. А от меня он при случае получит нахлобучку».

Кэте попросила нас посидеть ещё некоторое время на кухне и подождать её. И прибавила — хотя сегодня вечером она свободна, но всё же должна приготовить для ужина всё необходимое и проследить, чтобы все продукты попали в кастрюлю, а не в карманы обслуживающего персонала. Почти весь обслуживающий персонал состоял из чехов, и они, как сороки, тащили из кухни всё, что могли.

«Ничего удивительного, мы бы тоже так делали, если бы есть хотелось», — сказала она матери. «А ты согласен с этим?» — обернулась она ко мне.

Я не знал, что ответить. Помолчав мгновение, она сказала как бы про себя: «Я бы наверняка так сделала. Если стащить немного и сразу съесть, это ведь не наказуемо!»

«Наверное», — тихо сказала мать.

«Когда-нибудь снова наступит мирное время, и все, наконец, избавятся от страха».

«Вы уверены?» — спросила мать.

«Да, конечно. В противном случае нам всем лучше повеситься».

Она поднялась. «Сделай мне одолжение, Роза. Останься с сыночком здесь. В это время на территории полно охранников. Среди них всякие попадаются. А если вдруг кто-нибудь зайдёт сюда и спросит, кто вы, отвечайте, что вы — мои гости. Иногда сюда заходят парни из СС. Но обычно они уведомляют о своём приходе. Они весёлые и простые люди. Занимаются понемногу с нашими чехами обменом, куплей-продажей, а потом снова уходят. Так что не бойтесь! Примерно через час я зайду за вами, и мы приятно проведём вечер».

Она вышла через главный вход, тщательно прикрыв за собой дверь. Некоторое время мы сидели молча. В помещении по-прежнему не было никого, кроме нас. Наконец, прервав молчание, я спросил мать, когда она позвонила Эрне Нихоф.

Пока я спал, рассказала мать, она сбегала к уцелевшей телефонной будке и позвонила по номеру, который Эрна оставила ей там, в садовом домике.

Очевидно, это был служебный телефон — когда Эрна сняла трубку, были слышны ещё чьи-то голоса. Мать осторожно назвала свою вымышленную фамилию, и Эрна сразу поняла, кто ей звонит.

Эрна заговорила очень громко: «Фрау Гемберг, прекрасно, что вы позвонили. Я уже и не ожидала вашего звонка. Расскажите, как поживает ваш сын? Вы опять в Берлине? А ваш муж снова на фронте? Но на этот вопрос лучше, пожалуй, не отвечайте — враг подслушивает!»

Она говорила без передышки, не давая матери вставить слово. Мать сразу поняла — отвечать нужно с большой осторожностью.

Голос в трубке был сухим, официальным, в нём слышались командирские нотки. «Тогда в садовом домике она разговаривала со мной совсем по-другому».

Соблюдая предельную осторожность, мать рассказала Эрне, что они с сыном снова пострадали от бомбёжки, что сын и она сама здоровы, но, к сожалению, она не знает, на каком участке фронта находится сейчас её муж — от него уже давно не было никаких известий.

«Где же вы теперь живёте?» — как бы невзначай спросила Эрна. Мать ответила, что она с сыном живёт сейчас в помещении сборного пункта, куда привозят пострадавших от бомбёжки людей, но в перспективе должна поселиться в квартире одной многодетной семьи в Шёнеберге — хозяевам, конечно, придётся потесниться, но ведь всем сейчас приходится нелегко

Мать прервала свой рассказ. Её лицо сразу стало каким-то несчастным. «Я врала без зазрения совести, сама удивляюсь, как легко это у меня получилось. И откуда у меня такое? Неужели от страха?»

«Ну, и что же тебе ответила Эрна?» — нетерпеливо спросил я.

«Она слушала меня, ни разу не перебив». Мать печально посмотрела на меня.

«Ты вовсе не обманщица», — осторожно сказал я. — «Ты делаешь это только потому, что боишься. Для самозащиты. Это как кража еды, когда человек очень голоден. Кэте говорит, что это ненаказуемо».

«Наказуемо или нет — мне безразлично», — ответила она. — «Но как легко это у меня получилось! Как по маслу. Я могла бы болтать так бесконечно долго. Без передышки. О муже на фронте. Я чуть не сказала, что недавно он был произведён в офицеры».

Мне стало даже немного смешно — с такой серьёзностью мать всё это говорила. Вид у неё был совершенно отсутствующий. «Похоже, твой отец заразил меня своими фантазиями. Наверное, он стоял рядом со мной в телефонной будке и нашёптывал мне это на ухо».

Я испугался. Такого я от неё ещё ни разу не слышал. Я уже готов был сказать: «Мамочка, отец же умер». Но вместо этого спросил её: «Ну так что же всё-таки тебе сказала Эрна?»

Вместо ответа мать укоризненно посмотрела на меня. «Как мне не хватает твоего отца!» — с тяжёлым вздохом сказала она.

Она всё ещё смотрела на меня, но мысли её были далеко. Положив руки на стол, она опустила на них голову и затихла.

Вскочив с места, я попытался прижаться к ней, утешить её.

«Погоди минутку. Сейчас я опять буду здесь». Её голос звучал спокойно, медленно и казался мне чужим.

Я отошёл от матери и тихонько уселся на свой стул. Прошло много времени, прежде чем она заговорила. Но голову так и не подняла. «Не понимаю, откуда всё это у меня взялось. Эрна перебила меня и тихо спросила, как моя фамилия. Потеряв всякую надежду, я ответила «Гемберг» и уже хотела положить трубку. «Нет, как ваша н а с т о я щ а я фамилия?»

«Я спросила, почему она хочет это знать. Да, я та самая, с которой она познакомилась в Нойкёльне, и ей, конечно, моя настоящая фамилия известна. Она резко оборвала меня, и я тут же замолчала. Тогда она назвала мне номер телефона. Этот номер я должна трижды повторить и ни в коем случае не записывать. Она, конечно, знала, когда её телефон прослушивается, а когда нет. Я трижды повторила номер. Она не велела мне звонить по этому номеру сразу, а подождать по меньшей мере час. И повесила трубку».

Мать подняла голову. Глаза её были сухими.

«Понимаешь теперь, почему я была в таком замешательстве? Я же помню эту женщину совсем другой! В дачном домике она была по-матерински доброй. А по телефону со мной разговаривала как настоящая нацистка».

«Но она же дала тебе номер телефона своей сестры!» — возразил я.

«Да, конечно». Мать говорила очень медленно. У неё по-прежнему был отсутствующий вид. «После телефонного разговора с Эрной я подождала ещё час», — продолжала она. — «На лестнице, перед дверью людмилиной квартиры. Я не хотела будить тебя. Когда через час я хотела позвонить, телефонная будка была занята. Я не хотела, чтобы кто-нибудь случайно помешал мне, и бродила вокруг телефонной будки, пока рядом никого не осталось. Это продолжалось долго, я озябла. Но отступать уже не могла. Я понимала, что в следующий раз моё старое почтовое удостоверение не сможет мне помочь. Наконец телефонная будка опустела. Кэте Нихоф сказала, что ждала моего звонка. Её голос был приветливым, вызывающим доверие, совсем не таким, как голос её сестры. Я вдруг почувствовала себя очень уставшей. Наконец я снова смогу спокойно поспать, сказала я себе. Мне вдруг очень захотелось в Кёпеник, хотя я там никогда не бывала. Уж там-то всё будет хорошо!»

Она снова положила голову на руки и мгновенно уснула.

«Мама несправедлива к Эрне», — подумал я. Эрна замечательный человек. Она дала матери номер телефона своей сестры! По служебному телефону, который могут прослушивать! Да понимала ли мать вообще, какой опасности подвергала она и Эрну, и её сестру? Я же помню, какой строгий допрос устроила мне тогда Эрна! И мне совсем не было страшно!

Внезапно я понял, с каким тяжким грузом в душе мать жила все эти годы, как она подавлена, измучена. Она сидела сгорбившись, уронив голову на лежащие на столе руки. Мне хотелось приласкать, погладить её.

«Никогда больше я не причиню тебе горя таким бессмысленным поступком, каким был мой страсбургский побег, я постараюсь быть разумным», — шептал я. — «И пусть Бог поможет мне и моему брату, которого я так хочу снова увидеть. Хотя вряд ли мы сегодня сидели здесь, если бы тогда, в шведском посольстве, я не спустил штаны».

Когда Кэте Нихоф вернулась, мать ещё спала. Я шёпотом объяснил ей, что мама заснула. Кэте осторожно поставила на пол два закрытых железных ведра, которые держала в руках. Она села, придвинув свой стул вплотную к моему, и тихо рассказала мне, куда она хочет нас отвезти.

Кэте подробно описала свой садовый домик в Вальдесру. «Это к югу отсюда, по направлению к Мальсдорфу. Домик стоит на большом участке среди овощных грядок и фруктовых деревьев. Грушевых деревьев там больше всего. Ты любишь груши?» — спросила она. Я машинально кивнул. Из всего рассказа Кэте я услышал только одно — «садовый домик». Этот домик я представил себе точно таким, каким был наш садовый домик в Нойкёльне. Однако Кэте сказала, что в её домике три комнаты и есть даже ванна. «У вас будет хорошая плита, много дров и угля и настоящий туалет», — сказала она и погладила меня по голове. — «Твоя мама рассказала мне о вашем садовом домике в Нойкёльне и попросила успокоить тебя. Мой садовый домик — обычный жилой дом с удобствами, только маленький и построенный из дерева».

Я почти не слушал Кэте — слова «садовый домик» испугали меня. Перед глазами встала полуразрушенная, грязная терраска, чадящая печь, чуланчик с сырыми дровами и раскрошенными угольными брикетами. В этот момент я даже был готов вернуться в людмилину квартиру — только бы не в такое логово. Но я ни в коем случае не хотел показывать Кэте , что происходило в моей душе. Я молчал и автоматически кивал, будто соглашаясь со всем, о чём она рассказывала, и чувствовал себя отвратительно.

Она разбудила мать, и через некоторое время мы отправились в путь. Проведя нас через территорию лагеря, Кэте представила нас охранникам как дальних родственников из Цойтена и устроила так, что один из охранников на маленьком грузовичке довёз нас до Вальдесру.

Садовый домик Кэте Нихоф оказался уютным деревянным домом со ставнями на окнах. Дом стоял посреди огромного сада. Когда мы добрались до места, было уже довольно темно, и наше новое пристанище мы смогли рассмотреть как следует только утром.

Этот садовый домик разительно отличался от домика в Нойкёльне. Построен он был не из хлипких досок, а из толстых брёвен. И у меня, и у матери была отдельная кровать. В ванной комнате имелись сидячая ванна и настоящий туалет со сливом. Стены ванной тоже были деревянными, и Кэте объяснила, что жить в деревянном доме — для здоровья самое полезное. «Говорю вам — наслаждайтесь военным временем, после войны начнётся что-то ужасное», — повторяла она. — «Если мы переживём бомбёжки, будем страдать от голода. Вы только представьте себе, как мы разрушили Россию. И если нам придётся заплатить за это», — обратилась она ко мне, — «то и твои внуки будут ещё расплачиваться».

Она отнесла на кухню вёдра и с трудом поставила их на кухонный стол. «Идите сюда», — позвала нас Кэте. — «Я покажу вам, как работает газовая плита. Ледника в доме нет, но ведь сейчас портящиеся продукты можно положить за домом. А летом мы что-нибудь придумаем».

Мы вошли в кухню. Мать со вздохом облегчения опустилась на табуретку.

«Ты справишься с этим?» — спросила Кэте.

Мать утвердительно кивнула. Наконец она снова была на кухне, в которой можно готовить.

Кэте открыла кухонные шкафы. «Посуда и припасы наверху. Если чего-нибудь будет не хватать, скажете мне об этом».

Она показала на вёдра. «В этом ведре — горшочки с маргарином и маслом, а в этом — мясо: жареная свинина и шницели в сухарях. Я захватила с собой первое, что попалось под руку».

Потом мы сидели за столом в столовой. Кэте куда-то вышла и вернулась с тремя бутылками пива. «Завтра я покажу вам мою кладовую».

Она поставила на стол стаканы и наполнила их пивом.

«Пей, не бойся», — сказала она мне. — «Это солодовое пиво. И вкусно, и питательно».

Кэте залпом осушила свой стакан и наполнила его снова. «Вы должны держать себя здесь так же, как ваши соседи. Твоему сыну я привезу завтра чёрные вельветовые брюки и форменную рубашку члена «гитлерюгенда». Он должен надевать эти брюки всякий раз, когда выходит из дома. А форменную коричневую рубашку пусть пока оставит в шкафу. Теперь мне надо знать, какого ты роста. Продукты покупать я могу в Мальсдорфе. И вам не нужно будет лишний раз тут показываться. Да у вас и карточек продовольственных нет, правда ведь?»

Она приветливо улыбалась, но мне казалось, что она подсмеивается над нами. Но когда я лучше узнал Кэте, то понял, что таким образом она подбадривала и себя, и других.

Раз в три дня Кэте наведывалась к нам, чтобы пополнить запасы продуктов. Обычно она приезжала на мотоцикле с коляской. Этот мотоцикл был предметом зависти её соседей. Мы всегда знали, когда она приезжает — её мотоцикл оглашал своим треском всю округу. Кэте оставалась у нас допоздна, и в день её приезда мать старалась приготовить что-нибудь вкусное.

Кулинария была страстью матери. И с такой же страстью Кэте поглощала приготовленное. За свою жизнь я видел немного людей, способных съедать такое невероятное количество пищи. При этом она умудрялась сохранять форму и оставалась стройной. Кэте была очень вынослива. Она могла целыми днями, не уставая, работать в саду. Когда однажды я спросил Кэте, почему она так много работает, она ответила — ну как же, это ведь её сад, он будет ей подспорьем в старости. Здесь она хочет провести остаток жизни.

И вот теперь она дала нам возможность жить здесь. Я находил это просто удивительным. Если бы нас здесь схватили, она могла в одну минуту потерять всё. С лёгкостью, как нечто само собой разумеющееся, она укрыла нас в своём доме, поставив тем самым себя в очень опасное положение. «В конце концов, пережила же наша планета ледниковый период! А на эволюцию это, по-видимому, никак не повлияло», — сказала она однажды матери в ответ на её жалобы. — «Нужно только быть поумнее, чем наци, и соблюдать осторожность».

Когда мать согласилась с этим, Кэте обернулась ко мне и шутливо предупредила: «И ты будь осторожен, однако перегибать палку всё же не стоит».

Через несколько дней она привезла мне форму члена «гитлерюгенда». Даже ремень с эмблемой организации не забыла. И пока Кэте ушивала мои новые брюки, мать колдовала у плиты.

Смазав жиром круглую форму, мать заполнила её сырым, мелко нарезанным картофелем, посолила, поперчила, добавила чуточку дрожжей и поставила форму в духовку. Там картошка томилась довольно долго, пока не покрылась хрустящей золотистой корочкой. Мать вынула её из духовки и, полив соусом, подала на стол вместе с жареными шницелями. Это блюдо особенно нравилось Кэте. Она очень часто просила мать приготовить его и в большом количестве привозила продукты для его приготовления. Достать она могла почти всё.

Очень любила Кэте суп с вермишелью и отварной говядиной, которую мать обычно подавала с хреном и картофельным пюре. За один присест Кэте съедала невероятное количество супа и мяса с пюре, каждый раз при этом вздыхая: «Господи, Роза, как ты готовишь! Если бы Гитлер это знал!… Впрочем, он же вегетарианец».

Она предлагала матери — пусть та пригласит друзей, например, Лону. Или Карла Хотце — про него мать ей рассказывала. Кэте считала, что рано или поздно ей придётся сказать о нас соседям. Она намеревалась и дальше выдавать нас за своих дальних родственников, пострадавших от бомбёжки. Мы только должны были придумать точный адрес — улицу и номер разрушенного дома. Причём всё — и улица, и номер дома — не должно вызывать подозрений. Кто знает — вдруг кто-то из соседей случайно окажется именно в том месте.

Не раздумывая, я сказал, что знаю такую улицу в Тиргартене. Мы договорились, что это будет Лессингштрассе — по ней           я шёл к вокзалу Бельвю. Мать должна была сообщить «о нашем прежнем адресе» всем друзьям.

За эти недели мать раздалась в ширину и заметно прибавила в весе. Кэте успокоила её — ничего, не нужно расстраиваться, кто знает, что ждёт впереди, а сейчас — пусть набирается сил.

Однако ближе к весне нас начал мучить фурункулёз. Этому способствовала однообразная и непривычно жирная пища. Фурункулы возникали на сгибах коленей, на ягодицах и подмышками. Под коленями болело особенно сильно. Даже на лбу у меня появился фурункул.

Хотце, изредка заглядывавший к нам, помогал как мог — смазывал фурункулы спиртом, а несколько фурункулов у меня на ягодицах он просто выдавил. И потом деловито спросил мать, не беспокоят ли её фурункулы на тех же местах. А если есть, то пусть она попробует сделать это сама — она же внимательно наблюдала над его манипуляциями над моей задницей.

Хотце пообещал привозить нам овощи — у него ведь есть огород. Пара кочанов капусты и морковь для нас наверняка найдётся, нужно только в погребе хорошенько поискать.

Кэте сказала, что у неё, к сожалению, овощей не осталось. Летом и осенью проблем, конечно, не было бы — у неё в саду и овощи, и фрукты. Но прошлый урожай она целиком отдала сестре в лагерь, для детей.

Карл Хотце не показывался целую неделю. Кэте, приезжая к нам, смазывала наши задницы сливовицей — на месте выдавленных возникали новые фурункулы.

Как ни странно, лечение сливовицей помогло. Правда, от нас несло спиртным, как от заправских пьяниц, но зато ночью мы снова могли спать, если нам не мешала воздушная тревога.

Наконец Хотце привёз повозку с капустой и пару мешков моркови. Теперь у нас были овощи.

«Уж лучше пусть от овощей живот пучит, чем мучиться от этих противных желваков», — говорила Кэте. — «Кстати, когда пучит живот, сливовица тоже помогает. Выпьешь немного — и всё проходит!»

Я, разумеется, сливовицу не пил, и чтобы выпустить газы, выскакивал из дома в сад. Обе женщины только всплёскивали руками — ну разве можно производить такой шум, этак все соседи, которые легли вздремнуть после обеда, с кроватей попадают!

Эти насмешки обижали меня, однако я сомневался в том, что сливовица и в самом деле помогает при вздутии живота. Один раз я тайком глотнул немного сливовицы. Меня затошнило, но вздутие живота не прекратилось. Это разозлило меня ещё больше. Хотце привозил всё новые кочаны. Но после того, как мать спросила, не может ли он привозить капусту какого-нибудь другого сорта, он привёз нам капусту сорта «вирзинг». Сверху он положил два помидора. Хотце остался ужинать и съел помидоры сам. Наша маленькая компания очень над этим смеялась.

Однажды Лона удивила нас сообщением — в Целендорфе неожиданно появилась моя тётя Регина. Когда Лона заговорила с ней, тётя Регина от ужаса едва не потеряла сознание. Вместе с другой еврейкой она нашла квартиру недалеко от Коттбусер Тор. Приятельница тёти Регины выходить из квартиры не может — слишком уж у неё еврейская внешность, совсем как на карикатурах и антиеврейских плакатах. И теперь Регине нужно было убираться из этой квартиры. Лону она встретила случайно. В конце концов, вместо Лоны она могла наткнуться на какого-нибудь шпика.

Но главное — тётя рассказала Лоне, что Ханс Кохман тоже избежал отправки. Правда, он живёт в ужасных условиях и почти без еды, но обходится этой малостью и даже тайком подкармливает фрау Плац. Фрау Плац, знакомая матери и Регины, довольно сносно где-то устроилась. Кроме Ханса Кохмана, её адреса никто не знает, но изредка она встречается с тётей Региной и делится своими заботами.

Лона рассказала — Регина жалуется, что уже загнала за бесценок свои украшения, и скоро ей будет нечем платить за жильё и за ту скудную пищу, которая необходима для выживания. Мать недоверчиво покачала головой. «Регина всегда жалуется, чтобы скрыть своё истинное финансовое положение. Однако она единственная из моих сестёр и братьев, кому удаётся с минимальными затратами получать максимальные выгоды и удобства. Всё совсем не так трагично, Лона. Можешь быть уверена — Регине лучше, чем многим из нас».

Но однажды Лона привезла тётю Регину к нам.

Моя тётя Регина умом не отличалась, но обладала особым умением избегать всего, что могло представлять для неё опасность. Каким-то образом ей удалось получить настоящее удостоверение личности. Звали её теперь Элизабет Мезериц. И в отличие от нас, она могла без опаски передвигаться по городу.

Ради собственной выгоды она наладила контакт с Кэте Нихоф и, воспользовавшись этим, за её спиной договорилась с работавшими на кухне чехами и вёдрами тащила оттуда топлёное масло и куски шпика. Обнаружив это, Кэте в два счёта выставила тётю Регину из лагеря и запретила ей там появляться.

Из восьми бабушкиных детей тётя Регина была самой младшей. Когда Регине было четыре года, ей в глаз попал крошечный осколок разбившейся стеклянной игрушки. И хотя малышка жаловалась на боль в глазу, осколок заметили слишком поздно. Регина потеряла глаз. Однако врач заверил мою бабушку, что всё могло кончиться гораздо хуже, если бы осколок остался в глазу и дальше. С тех пор один глаз у тёти Регины был стеклянным. А позднее она потеряла ещё и зубы. Мы, дети, с восхищением смотрели на лежащий на её ночном столике бережно обёрнутый чистой ватой стеклянный глаз и на искусственные челюсти в стакане с водой. В начальных классах мой брат часто хвастался товарищам, что у него необыкновенная тётя — она может разбираться на составные части. В его классе тётя Регина была своего рода знаменитостью.

Когда после уроков мать заходила за братом в школу, одноклассники просили — если это его тётя, не может ли она хотя бы разочек показать, как у неё вынимается глаз. Мать, услышав как-то раз эти просьбы, влепила брату звонкую пощёчину. Однако позднее, когда она об этом рассказывала, в её голосе слышалась скрытая усмешка.

Тётя Регина интересовала меня гораздо больше, чем остальные родственники матери. С возрастом она стала ещё эксцентричнее, влюбилась в моего отца и с восторгом слушала придуманные им истории.

Если верить рассказам матери, тётя Регина была бы самым красивым ребёнком в семье, не случись с её глазом несчастья. Старшая сестра тёти (ей удалось вместе с семьёй эмигрировать в Англию) тогда бросила в неё эту злосчастную стеклянную игрушку. Игрушка разбилась, и осколок попал тёте Регине в глаз.

Лона встретила тётю Регину в Целендорфе, когда та возвращалась от своего любовника. Это был очень богатый человек. Ему тоже приходилось скрываться от гестапо, несмотря на то, что он был женат на арийке. Арийка с ним развелась, его имущество и магазин перешло в её собственность. Однако именно это обстоятельство позволило ей заботиться о бывшем муже. Разумеется, тайно. У этого человека была куча денег. Мне он казался отвратительным, но тётя Регина была привязана к нему.

«Я же разведён», — говорил он. — «Если мы переживём весь этот ужас, мы сможем пожениться».

Как ни странно, моя недоверчивая тётя безоговорочно верила ему. Мы с матерью называли его «этот миллионер». Удивительно, но ему не удалось обзавестись фальшивым удостоверением личности. Несмотря на деньги и преданную заботу бывшей жены. Поэтому он всюду посылал мою тётю с разными поручениями. Она делала для него покупки, через неё он поддерживал постоянную связь с бывшими деловыми партнёрами и даже с бывшей женой. Словом, моя тётя была целыми днями занята делами «этого миллионера». Вечером она покидала его весьма комфортабельное пристанище в Целендорфе и смертельно уставшая возвращалась в свою квартиру на Коттбусер Тор. Мать ненавидела «этого миллионера». Но ему удавалось доставать сигареты, которые Кэте Нихоф и Карл Хотце получали в обмен на овощи и продукты.

Жизнь в садовом домике Кэте Нихоф явно шла нам на пользу. Мы поправились, воздушные налёты не слишком беспокоили нас, а раз в неделю я даже учился, — по-настоящему, как в школе. Бывший школьный учитель Ханс Кохман появлялся у нас поздно вечером, чаще всего в конце недели. Он занимался со мной всеми школьными предметами, которые считал важными и которыми хотел заниматься, а потом набивал карманы своего пальто кусками сала и завёрнутым в жиронепроницаемую бумагу маргарином. В своём портфеле он носил только старые школьные учебники и литературу.

«Вряд ли меня будут обыскивать», — говорил он. — «А портфель наверняка откроют».

Этот вежливый, всего боящийся человек не осмеливался носить в портфеле еду, однако случалось, что во время долгой поездки в электричке он совершенно открыто читал обёрнутый в газету томик своего любимого Томаса Манна. Когда мать заговорила об этом с ним, он ответил: «Никто из контролёров книг Томаса Манна не читал. А если и читал , то это же настоящая литература! Разве можно иметь что-то против неё?»

Ему очень везло — он ни разу не нарвался на контролёров. Но в случае реальной опасности я желал бы ему обладать хотя бы долей природного инстинкта, каким обладала тётя Регина.

Во всяком случае, я очень симпатизировал Хансу Кохману. Во время уроков немецкого языка к нам очень часто присоединялись остальные обитатели домика. Эти уроки превращались в коллективное чтение вслух. Каждый читал какое-нибудь произведение или отрывок из него. Иногда в таких занятиях принимала участие и Кэте Нихоф, и тогда чтение затягивалось до рассвета, после чего Кэте на своём мотоцикле уезжала обратно в лагерь. В своём портфеле Ханс Кохман привозил и драматические произведения. Чаще всего это были драмы Герхарта Гауптмана, любимого автора матери. Она радовалась, когда мы начинали читать «Бобровый мех». И когда наступала моя очередь и я произносил наизусть «Иисус говорил своим ученикам — у кого нет ложки, пусть ест руками», она слушала меня, затаив дыхание.

Мать любила все драмы Гауптмана и с удовольствием слушала любую — «Ткачи», «Роза Бернд», «Возница Геншель». Ханс Кофман часто исполнял песню из драмы «Бобровый мех»: «Утренняя заря сулит мне раннюю смерть». Он пел эту песню своим скрипучим голосом, его лицо выражало крайнюю печаль. Нам всем даже как-то не по себе становилось. «Хватит, господин Кохман, довольно. Поезжайте-ка домой, не то я, чего доброго, расхвораюсь», — сказала однажды Кэте.

Кохман удивлённо уставился на неё и возразил: «Да что вы, фрау Нихоф! Вы ведь женщина с сильным характером! И к тому же как будто сошли со страниц этой пьесы». Честно говоря, пьесы Гауптмана меня не очень интересовали. Я находил их довольно странными, хотя радовался, глядя на счастливое лицо матери. Гораздо больше занимали меня книги по истории.

Каждый раз я просил Кохмана привозить мне именно такие книги. Однажды мне в руки случайно попала книга Циммермана о крестьянских войнах. Я был в восхищении. Правда, дочитать эту книгу до конца я не смог, но понравилась она мне страшно. По какой-то и сегодня неизвестной мне причине я отказался от этой темы, хотя настойчиво просил Кохмана рассказывать мне об этих войнах. Ханс Кохман был страстным любителем литературы, но в истории он разбирался слабо. Беседовать со мной на исторические темы он не захотел — это был не его конёк.

Вместо этого он тайком сунул мне книги Эриха Кестнера. Это были «Эмиль и детективы» и «Летающая классная комната». «Это ты должен читать под одеялом — книги запрещены».

«Если меня схватят, то уже точно не обратят внимания на то, что я читаю», — сухо ответил я.

Тем не менее я прочёл обе книги, хотя нашёл их несколько необычными и неправдоподобными. У меня никогда не было таких одноклассников. И таких школ и таких классов тоже. Обе книги я прочёл до конца — других занятий у меня не было.

Весной 1944 года я познакомился с Рольфом Редлихом, который впоследствии стал моим другом. Я свободно разгуливал по Вальдесру, играл с соседскими детьми, когда они не были заняты, и бубнил что-то насчёт того, что мы с матерью пострадали от бомбёжки и теперь живём у родственницы, что теперь я хожу в школу в Кёпенике и как член «гитлерюгенда» выполняю там свою обязанности. Рассказы о Кёпенике звучали вполне правдоподобно — ведь Кэте всегда могла брать меня с собой. И когда я вставал пораньше, меня вознаграждала за это поездка на заднем сиденье её мотоцикла.

С Рольфом я играл в футбол, Он очень сильно бил по ногам, и мои ноги поэтому выглядели весьма плачевно. Однажды, внимательно посмотрев на мои голени, он заявил, что знает теперь цвета моего спортивного объединения — сине-жёлтые. И поступаю я очень правильно — ношу эти цвета прямо на своих костях. Это было слишком. Голени мои действительно были в синяках и очень болели. Я влепил Рольфу пощёчину.

«Если бы я сейчас был в униформе, тебе бы это так просто не сошло», — спокойно сказал он.

«Тогда я не стал бы с тобой связываться», — ответил я.

«Ну ты, воображала. Да я же тебя на составные части разберу! Вот только руки марать не хочется».

«Только попробуй!» — закричал я.

«Сейчас ты у меня получишь!» Он коротко рассмеялся и больно ударил меня в плечо.

Мой брат однажды сказал: «Когда ты нападаешь, старайся не бить по телу. Бей сразу по голове. Это лишает твоего противника уверенности, и тогда ты можешь действовать смелее».

Я успешно применял эту стратегию, если мои ровесники приставали ко мне или называли еврейской свиньёй. Однажды в 1938 году — мы жили ещё на Эльберфельдерштрассе — живший напротив мальчишка выстрелил в меня из духового ружья. Пулька просвистела совсем близко от моей головы.

«Давай», — сказал брат. — «Покажи ему!»

Мой брат был для своего возраста, пожалуй, даже слишком длинным, и по уличным правилам вмешиваться в драку не мог.

Я перешёл на другую сторону улицы. Передав ружьё своим приятелям, маленький нацист тотчас двинулся навстречу мне. Не раздумывая, я ударил его по голове. Мальчишка закричал и схватился за глаз. Его приятели убежали. Я был вполне удовлетворён. «Вот видишь», — сказал брат, — «у тебя получилось!»

Однако на следующий день мои недруги подкараулили меня. Их было ещё больше, чем в прошлый раз. Они даже привели с собой овчарку.

Мальчишки преградили мне путь. Один из них подошёл ко мне. «Ну что, еврейская свинья, слабо тебе двинуть меня в глаз?»

Я снова воспользовался советом брата и несильно стукнул его по ноге, а когда он наклонился, изо всей силы ударил его в лицо. Я бросил взгляд на собаку — она стояла спокойно и признаков агрессии не проявляла. Зато мой противник был готов к новому нападению. Ударом кулака он раскровил мне губы. Другим кулаком он двинул меня по животу. Меня чуть не вырвало.

Я отошёл на пару шагов назад. Мой недруг двинулся за мной. Он был много крупнее моего вчерашнего противника. На меня градом посыпались удары.

«Если я побегу», — подумал я, — «они натравят на меня собаку. Убегать нельзя. Мне нужно защищаться и ждать подходящего момента».

И такой момент настал. Мой противник решил, что с меня довольно. Он схватил меня и уже хотел швырнуть на землю, но я, рывком подтянув колено, изо всех сил ударил его. Он захныкал как маленький ребёнок. Я с бешеной яростью набросился на него. «Нужно всё время бить по голове. Всё время бить по голове».

Я не заметил, как прижал его к кромке тротуара. Он даже не отбивался.

«Это тебе от еврейской свиньи! Получай!» — в бешенстве кричал я.

Внезапно он сказал совершенно спокойно: «Ну всё, хватит. А теперь ноги в руки — и дуй отсюда. Если я позову подкрепление, тебе не поздоровится».

Он улыбнулся. Его лицо было в крови, коричневая рубашка была измазана грязью.

«А ты тоже выглядишь не лучше», — сказал он, ткнув меня в грудь. — «Ладно, давай, сматывай удочки».

Неожиданно для самого себя я протянул ему руку. Он быстро пожал её, отвернулся и позвал товарищей. Видимо, он решил больше не связываться со мной. Они ушли.

Бросившись на Рольфа, я, конечно, не вспоминал ни об этой встрече, ни о рукопожатии, которым она закончилась. В этот момент всем моим существом владела лишь ярость. Я помнил одно — нужно бить по голове. Однако Рольф оказался опытным боксёром и всё время защищал лицо и голову, увёртываясь от моих ударов. Наконец я смог прорвать оборону и ударил его в подбородок.

«Эй, да ты совсем свихнулся!» — сказал он. — «Ну и бешеный же ты!»

Сев на землю, он осторожно ощупывал свою челюсть.

«Ты преувеличиваешь — не так уж страшно я тебя ударил», — сказал я.

«А ведь я мог бы тебя тоже стукнуть как следует!. Вот тогда бы и сравнили».

«Ну попробуй, стукни!»

«Это запросто. Ты ведь не защищаешь голову!»

«Почему же ты меня не ударил?»

«Ты что, не соображаешь? Я же руководитель отряда «гитлерюгенда»! Представляешь, как бы мне влетело, если бы я с тобой подрался!»

«Но ведь мои ноги от твоих ударов сплошь в синяках»

«Это спорт», — ухмыльнулся Рольф. Он всё ещё сидел на земле, ощупывая подбородок. — «Погоди — кончится война, все будут носить штатское, тогда и на твоей физиономии синяки появятся».

«А я думаю — когда война кончится, мы все будем носить униформы».

«Ты уверен?» Рольф испытующе посмотрел на меня.

«Наверняка будут».

«На сто процентов, да? Твой отец, наверное, какая-нибудь важная шишка в Вильмерсдорфе?»

«Он унтер-офицер СС. Служит на Принц-Альберт-штрассе, в штаб-квартире гестапо», — тут же сочинил я.

«А почему не прямо в ставке фюрера?»

«Там уже все места заняты. Ни одной свободной комнаты!»

Рольф поднялся с земли.

«Придёшь сюда завтра?» — спросил он.

«В это же время?» — ответил я вопросом на вопрос.

«Да, в это же время», — уточнил он и исчез за ближайшим углом.

Мы подружились. Жизнь в Вальдесру была относительно спокойной, и я становился всё беззаботнее. Однажды нас с Рольфом остановил один из местных руководителей «гитлерюгенда» и потребовал предъявить документы.

«Этот растеряха забыл их дома», — сказал Рольф.

Эсэсовец посмотрел на меня. «Где находится твой отряд?» — спросил он. Я в это время рылся в своей сумке в поисках несуществующего удостоверения и притворился, будто не слышал обращённого ко мне вопроса.

«Его отряд находится в Кёпенике», — ответил за меня Рольф.

«А разве он сам ответить не может?»

«Да этот дурак всё ещё в своей сумке копается!»

Рольф толкнул меня в грудь: «Эй, слышишь — с тобой разговаривают! Почему не отвечаешь?»

«Извините».

«Тебя спросили, где находится твой отряд».

«Ах, да! Мой отряд находится в Кёпенике».

Я встал по стойке «смирно».

«Нужно отвечать — мой отряд находится в Кёпенике, господин шарфюрер!»

Я заметил, как рассвирепел Рольф от этого окрика.

«Мой отряд находится в Кёпенике, господин шарфюрер!» — отрапортовал я и даже щёлкнул каблуками.

«Хорошие у меня ботинки», — подумал я при этом. — «Молодец Кэте, цены ей нет».

«Чтобы в следующий раз документы были, болван!» — рявкнул шарфюрер.

Он повернулся к нам спиной и, не попрощавшись, пошёл прочь.

«Ну и манеры у него», — прошептал Рольф вслед уходящему. — «Мог быть и повежливее — мы же не сделали ему ничего плохого!»

В Вульхайде мы попали на представление маленького бродячего цирка, но вечер был испорчен. В довершение всех несчастий началась воздушная тревога. Я в первый раз попал в настоящее бомбоубежище. Однако налёта не было, и примерно через час мы снова сели в электричку.

От Кёпеника до Вальдесру мы шли через лес. Мы почти не разговаривали. Я был уверен — Рольф догадывается, что с моим арийством не всё в порядке.

«Зайдёшь к нам?» — неожиданно спросил он и взглянул на меня. — «Мой отец приготовит нам поесть, а потом мы можем послушать радио».

«Мать будет беспокоиться. По крайней мере, я должен сбегать и предупредить её».

«Ну хорошо, тогда в другой раз».

Видимо, у Рольфа не было охоты дожидаться разрешения моей матери.

Через пару дней мы пошли в лес, чтобы поискать осколки гранат. После каждого налёта эти осколки там можно было найти всегда. Их собирали почти все мальчишки. Некоторые даже их выгодно обменивали.

Это было похоже на соревнование. Тот, кто после налёта первым успевал обшарить лес, приносил домой богатую добычу. Многие осколки даже не успевали остыть, их надо было брать осторожно, чтобы не обжечь пальцы.

В тот день мы с Рольфом встретились сразу после налёта. Как только прозвучал отбой, мы помчались в лес. Одев старые, смоченные водой шерстяные перчатки, мы шарили по земле в поисках осколков.

«Слыхал, как грохотало?» — спросил Рольф. — «Это новые зенитки в Вульхайде! А после этого здесь полно осколков. Жаль, что янки сюда бомбы не сбрасывают. Никого бы не убило, зато у нас, наконец, были бы осколки от американских бомб. В нашем отряде есть пара типов, они на такие осколки ворованные продовольственные карточки обменивают».

В этот раз мы нашли в лесу целую кучу осколков от немецких снарядов. С богатой добычей мы отправились домой к Рольфу. Он открыл входную дверь. Ещё в прихожей мы услышали, как в комнате во всю мощь работает радио. Рольф остановился как вкопанный — это были известные всем позывные БиБиСи, звучащие обычно перед передачей последних известий.

«Папа, ты дома?» — крикнул Рольф. Он уже собирался подняться по лестнице на второй этаж.

Внезапно всё стихло, затем ближайшая ко мне дверь рывком распахнулась, и мужчина в шерстяной нижней рубахе и старых тиковых брюках в упор уставился на меня. Ухватившись за свои подтяжки, он медленно, с шумом выдохнул воздух.

«Вы давно пришли?» — спросил он, не спуская с меня глаз.

«Только вошли». Рольф спрыгнул со ступеньки и подошёл к отцу.

«Я спрашиваю — сколько времени вы стоите тут перед дверью?» Ухватив меня за волосы, он пригнул мою голову книзу.

«Эй, папа! В чём дело? Это мой друг. Он живёт тут, за углом, в деревянном доме, у фрау Нихоф. Кажется, это её родственники или друзья. Их дом разбомбило, поэтому они перебрались сюда».

Он выпалил своё объяснение единым духом, пытаясь отцепить отцовскую руку от моих волос.

«Ладно, заходите!» Отец Рольфа наконец оставил в покое мои волосы и пропустил нас в комнату.

В комнате было полутемно. Жалюзи были опущены, помещение освещала лишь маленькая лампа, стоявшая возле радиоприёмника. Отец Рольфа закрыл за нами дверь и выключил радио.

«Садитесь!» — указал он на диван с высокой спинкой. Обивка дивана была местами протёрта, и из дыр выпирали пружины. Я взглянул на Рольфа — он показался мне испуганным. Мы уселись на диван. Только теперь я разглядел — отец моего друга был очень крупным мужчиной. Вид у него был довольно потрепанный.

«Долго вы стояли в прихожей?» — угрожающим тоном повторил он свой вопрос, снова посмотрев на меня.

«Мы искали в лесу осколки от гранат». Рольф протянул отцу осколки, завёрнутые в старое кухонное полотенце. «А домой мы пришли только что. После налёта я из бункера сразу отправился в лес, а около леса встретил Макса. Он тоже шёл собирать осколки. Мы пошли вместе и нашли целую кучу», — без перерыва тараторил Рольф.

«Ты тоже был в бункере?» — перебил его отец, снова посмотрев на меня.

«Да».

«Я там тебя не видел».

«И я вас тоже».

Он на мгновение задумался, видимо, размышляя, как отреагировать на моё наглое заявление.

«Но почему же в таком случае вы не вышли из бункера вместе?»

«Потому что из бункера я выскочил быстрее его», — ткнул я Рольфа локтем в бок. Тот, казалось, не собирался прерывать допрос. Его отец подошёл ко мне и не то слегка ударил, не то потрепал меня по щеке. От неожиданности я вскочил с места, но он с силой усадил меня обратно на диван и довольно спокойно спросил: «А теперь я хочу знать — ты слышал что-нибудь, когда вы вошли в дом?»

«А что может случиться?» — подумал я. Отец Рольфа слушал передачи вражеского радио. И теперь мне нужно сделать вид, что это для меня не такая уж новость. Может быть, это его успокоит.

«Вы слушали английское радио», — уверенно сказал я.

Теперь с места вскочил Рольф. И так же, как и меня, отец заставил его сесть снова.

«Это неправда, ты всё сочиняешь. Ничего такого он не мог слушать», — тихо сказал Рольф.

«Откуда ты знаешь, что это было английское радио?»

Я молчал, отведя глаза в сторону.

«Так откуда же?» — повторил он с угрозой в голосе.

«Да уж знаю».

Он ждал.

«Вы хотите, чтобы я кого-нибудь предал? Как по-вашему, это было бы хорошо?»

Я обернулся к Рольфу. «А ты мог бы предать своего отца?»

Рольф посмотрел на отца. Его отец тоже смотрел на меня. Все молчали.

Так прошло довольно много времени. «Вы уже ели что-нибудь?» — прервал наконец молчание старый Редлих.

«Когда?» — вопросом на вопрос ответил Рольф.

«Ладно, тогда я приготовлю вам бутерброды».

Он направился к двери. «Можно мы немного музыку послушаем?» — попросил Рольф.

Старый Редлих резко обернулся, смерил сына сердитым взглядом и молча вышел из комнаты.

Этот день сделал нас с Рольфом настоящими друзьями.

(продолжением следует)