ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

В златопольскую гимназию евреев принимали без ограничения, а одаренным еврейским детям из бедных семей даже платили стипендии. Бродские построили прекрасную хоральную синагогу на Гимназической улице, куда приезжали самые известные канторы, в том числе и сам Сирота. Местные жители поговаривали, что в угоду царю и властям, дабы получить как можно больше льгот для местных евреев, Бродские построили в Златополе и церковь с позолоченным куполом, которая на фоне маленьких домов возвышалась, как Исаакиевский собор в Петербурге.

Рувим Поволоцкий

[Дебют] МОЙ ЗЛАТОПОЛЬ

Рисунки Елены Завельской. Публикация, предисловие и комментарии Владимира Поволоцкого

Воспоминания

Предисловие

Мой дядя Р.М. Поволоцкий (1909 – 1990 гг.), младший брат моего отца, оставил мне рукопись своих воспоминаний перед эмиграцией в Америку, т.к. из Советского Союза вывезти ее было нельзя. Дядя замышлял описать всю свою жизнь, но записки обрываются на событиях 1920-х годов. Поскольку все, о чем рассказывает автор, происходит в Златополе или связано с этим местечком, я взял на себя смелость так и озаглавить эти воспоминания. Текст рукописи приведен с некоторыми сокращениями. В публикации сохранена лексика автора, принятая в XX веке. Я снабдил текст небольшими комментариями и ссылками на документы, которые не были доступны моему дяде в 1975 г., а также переводом некоторых слов и выражений с идиш, который автор  собирался сделать сам в конце своей работы, но так и не сделал. В качестве иллюстраций использованы фотографии с видами Златополя с сайта https://myshtetl.org и живописные работы Елены Завельской из цикла «Еврейское счастье». Елена познакомилась с Р.М. Поволоцким в 1989 г., когда по его приглашению мы гостили у него в Бостоне. Возможно, именно после общения с моим дядей у нее возникли образы некоторых персонажей картин этого цикла.
Благодарю за помощь в расшифровке рукописного текста, переводе стихов с идиш
и редактировании настоящей публикации Tamara Mirsky и Michael Reyz.

Владимир Поволоцкий

От автора

Вот уже 2-й день, как я свободен от работы, и наступила возможность взяться за перо. Не знаю, хватит ли меня для завершения моей давнишней мечты зафиксировать события, которые сохранились в моей памяти. Моя повесть должна состоять из 3-х частей, в которых должны быть описаны моя жизнь и жизнь евреев при царизме, фашизме и социализме. Перебирая в памяти события своей жизни и испытания, выпавшие на долю евреев, свидетелем которых мне довелось быть, я невольно вспоминаю слова, которые выучил еще маленьким мальчиком в хедере: «Аводим хойну лэ-Паро Бэ-Мицраим» (Рабами мы были у фараона в Египте).

По профессии я не писатель, а инженер, окончил Ленинградский Политехнический, поэтому все события, которые будут описаны ниже, я постараюсь передать без прикрас и каких-либо причесываний, с максимальной точностью.

г. Ленинград, 2 января 1975 г.

Златополь

Я родился в царской России в черте оседлости, в мало кому известном местечке Златополь[1]. В начале XX века в нем проживало порядка 10 тыс. жителей, из них около 80% были евреями.

В Златополе евреи притеснялись менее, чем где-либо на Украине, потому что местные власти находились в сильной зависимости от семьи Бродских[2] и их «Александровского товарищества сахарных заводов». Бродские много денег тратили на благотворительность, дабы облегчить участь бесправных евреев в царской России.

Автору помнятся построенная Бродскими прекрасно оборудованная бесплатная больница, богадельня, мужская и женская гимназии, талмуд-тойра[3]. В богадельню принимали одиноких стариков и старух, их кормили, лечили и полностью обслуживали.

В златопольскую гимназию евреев принимали без ограничения, а одаренным еврейским детям из бедных семей даже платили стипендии. Бродские построили прекрасную хоральную синагогу на Гимназической улице, куда приезжали самые известные канторы, в том числе и сам Сирота. Местные жители поговаривали, что в угоду царю и властям, дабы получить как можно больше льгот для местных евреев, Бродские построили в Златополе и церковь с позолоченным куполом, которая на фоне маленьких домов возвышалась, как Исаакиевский собор в Петербурге.

Кроме евреев в Златополе жили украинцы, русские, немцы, греки, турки, китайцы, цыгане и другие. Вокруг Златополя, в окружности от 1,5 до 10 верст, были богатые деревни, которые производили хлеб, сахарную свеклу, молочные продукты и разводили скот и птицу. Все сельскохозяйственные продукты продавались на златопольском базаре ежедневно. По воскресеньям и в престольные праздники устраивались большие базары — ярмарки. Особенно большая ярмарка, помнится, бывала на Покрова.

Евреи в Златополе занимались, в основном, кустарными промыслами и торговлей. Златополь славился своими кузнецами, каретниками, сапожниками, портными и другими ремесленниками. В части оптовой торговли, евреи занимались зерном, лесом, шкурами забитого скота, железо-скобяными товарами и многим другим. Была масса розничных магазинов, которые торговали за наличные и в кредит. Конкуренция была настолько велика и азартна, что прибыль от мелкооптовой торговли нередко бывала мизерной — не более 1%. Иногда торговали себе в убыток, лишь бы сохранить своих постоянных покупателей. Чем только не торговали в Златополе: от сельтерской воды и французских булочек (у грека) до лучших сукон и обуви из Петербурга. Одной сельди были десятки, а может быть сотни сортов — от знаменитой исландской до иваси. Базары в воскресные дни поглощали весь Златополь от края до края. На воскресном базаре, можно было купить все — от породистых арабских лошадей и немецких коров до любой мелочи домашнего обихода. Возможно, я несколько преувеличиваю, ибо передаю свои детские впечатления, которые запомнил на всю жизнь.

Мои родители, бабушки и дедушки

Я помню себя с малолетства, с того времени, как мне сшили первые штанишки.

Помню наш вновь построенный большой дом под зеленой крышей и примыкающую к нему кузницу под красной черепицей. Родители были молодыми и работали от зари до зари. Когда мне было 5 лет, наша семья состояла из 6-ти детей, бабушки Эстер-Инды и родителей. Кормил семью и работал один отец, а мать еле справлялась с домашним хозяйством и уходом за детьми.

Наша бабушка, чьи истории я очень любил слушать, рассказывала, что раньше на месте нашего дома стояла ветхая землянка[4], куда она переехала из деревни Байковичи после смерти своего мужа Рувима Калиша. Нашу бабушку Эстер-Инду сосватали за дедушку Рувима, когда ей было 18 лет, а ему около 40 лет. Рувим к этому моменту овдовел и остался с шестью детьми на руках. Старшему из его сыновей, Мотлу, в это время уже исполнился 21 год. Рувиму нужна была жена, чтобы вести большое хозяйство и присматривать за младшими детьми. Вскоре у Рувима и его молодой жены Эстер-Инды пошли общие дети, младший из которых родился, когда его отец был уже похоронен.

После смерти мужа бабушка со своими детьми остались без средств к существованию. Она купила в Златополе ветхий домик на Лазаревской улице, где была больница, построенная Лазарем, сыном Израиля Бродского, а по обеим сторонам улицы стояли кузницы. Чтобы прокормить большую семью, Эстер-Инда в своем домишке открыла розничную лавочку, где можно было в любое время дня и ночи купить грошовые товары — чайник кипятка, пачку чая, соль, спички, уксус, растительное масло. В базарные дни — шкалик водки и кусок фаршированной рыбы на закуску. В то время ее стали называть ди Идене (еврейская женщина). Ее дочь Мариам-Брохе, ставшая впоследствии моей матерью, подросла и стала красавицей, но была бесприданницей, поэтому она не могла претендовать на женихов из богатых семей.

Мой отец, Меер Поволоцкий, родился в деревне Виноградовка между местечками Златополь и Новомиргород. Его родители умерли от холеры[5] почти одновременно[6]. Вырастил и воспитал его дедушка Ареле.

В качестве наследства отцу досталась маленькая кузница, которую его дедушка Ареле сдавал в аренду до того момента, пока отцу не исполнилось 13 лет. После бармицвы отец начал работать в кузнице в качестве компаньона и молотобойца с кузнецом Айзиком-Гиршем. В 17 лет отец лишился своего компаньона Айзик-Гирша, которого он всю свою жизнь поминал, а в годовщину его смерти (юрцайт) носил свечи в маленькую синагогу для кузнецов. Айзик-Гирш погиб при ковке балованного жеребца из Экономии, который одним ударом задней ноги в грудь уложил его насмерть. Отец остался полновластным хозяином кузницы, а в качестве помощника в кузнице мог рассчитывать только на дедушку Ареле.

Когда отец достиг призывного возраста[7], дедушка стал мотаться по всем влиятельным евреям, дабы не забрали единственного кормильца в царскую армию, однако ничего не помогло. Отцу пришлось пойти служить в армию и оставить деда без средств к существованию. Пока отец служил, деду помогал двоюродный брат отца Мотя.

Несмотря на то, что в царской армии служить еврею было нелегко, я слышал от отца очень много юмористических рассказов о его службе. Особенно часто он рассказывал о своём фельдфебеле Грищенко. Передаю доподлинно его рассказ. Фельдфебелю Грищенко было около 40 лет. Он не был женат и вел распутный образ жизни. Любил он картишки, да и выпить за чужой счет. Более, чем у других, он тянул деньги у еврейских солдат. Отец служил кузнецом в хозяйственном взводе, и поскольку он был неплохим мастером, пользовался уважением офицеров. Однажды его остановил фельдфебель Грищенко. Отец стал перед ним по стойке смирно и, как положено, произнес: «Здравия желаю, господин фельдфебель». Фельдфебель оглядел его с головы до ног и скомандовал: «Сбегай, жидок, в монопольку и принеси мне полкварты водки». Отец был очень бережлив, не пил, не курил и не расходовал ни одной копейки, которые получал на службе. Отец выполнил приказ своего унтер-офицера и принес бутылку водки. Фельдфебель остался доволен и начал часто отдавать ему такие приказы. Отец безупречно выполнял их, однако его сбережения стали таять, как стеариновая свеча. Однажды фельдфебель, пьянствуя со своими офицерами, поспорил, что его солдаты лучше других. Стоит ему приказать любому из них принести водку, как это с быстротой молнии будет исполнено. Спорщики заключили пари. Через денщика отца вызвали к этой пьяной компании, и фельдфебель приказал ему: «Вот тебе три копейки, жидок, принеси бутылку водки, закуски и сдачу». Терпение отца было на исходе, и он решил раз и навсегда покончить с этими поборами. На копейку он купил пустую бутылку с пробкой, налил туда воды и запечатал ее. Еще на копейку он купил булочку с колбасой, завернул все это в бумагу и принес пакет фельдфебелю и отрапортовал: «Получите, господин фельдфебель, водку, закуску и сдачу 1 копейку». Фельдфебель выпил, крякнул и одобрительно сказал: «Ну и молодец, жидок». Собутыльники стали просить фельдфебеля налить им тоже, но он ответил: «Пусть ваши солдаты принесут, тогда и выпьете». После этого случая, фельдфебель перестал посылать отца за водкой.

Отец рассказывал, что, несмотря на тяготы службы в царской армии, евреев в субботу отпускали в местечко, где каждый мало-мальски зажиточный еврей брал солдата на субботний обед прямо из синагоги. Местечко Межибош (Меджибож), где служил отец, было знаменито тем, что на его еврейском кладбище был захоронен знаменитый Баал-Шем-Тов (1700–1760), основатель хасидизма. Его склеп был завален письмами, которые шли из разных концов России от обездоленных несчастных евреев. По словам отца, эти письма сохранялись долгие годы, несмотря на дожди и ветры.

Отслужив армию[8], отец вернулся в Виноградовку. Дедушки Ареле уже не было в живых. Отец привел в порядок свое наследство — кузницу. Работы было навалом, и он не жалел своих сил, чтобы создать какие-то сбережения. Ему надо было приодеться, а главное, поставить на могиле дедушки мацойве (памятник). Отец посещал могилу дедушки Ареле долгие годы.

Когда отец привел в порядок свои дела, он решил жениться. Шадхуним (сваты) предложили ему целый список невест. В этом списке значилась и 18-летняя Мариам-Брохе Калиш[9], дочь ди Идене. В списке невест, который предложили отцу, ее приданное значилось в сумме всего 100 рублей серебром.

Дядя Йоселе и выбор невесты

Старшим советчиком у Меера был его дядя Йоселе Поволоцкий. Он происходил из самой богатой ветви златопольских Поволоцких. Его дед Лазарь Соломонович был крупным оптовым торговцем мануфактурой. У него была славная ортодоксальная борода а ля Герцль, толстая золотая цепь на жилетке и лапсердак из самого дорого шелка. Златопольские евреи оценивали его состояние в 100 тыс. рублей серебром. Его внук Йоселе воспитывался в самых лучших хедерах, а когда он стал совершеннолетним, ходил вместе со своим отцом на вечерние трапезы к самому ребе Довиду Тверскому[10], где пели хасидские негиным (мотивы). Поговаривали, что, когда Йоселе захотел жениться, он сватался к дочери самого ребе Довида, но тот не смог дать ей запрашиваемое приданное в 10 тыс. руб. серебром. В результате, дядя Йоселе женился на дочери богача купца Литинского, торговавшего железо-скобяными товарами оптом. Однако вместо приданного наличными, он получил процветающий бизнес с хорошим доходом. Если дядя Йоселе еще мог отличить сатин от байки, то в железе он абсолютно ничего не понимал. Поэтому делом стала управлять его жена Лия, но через какое-то время она заболела чахоткой и стала таять, как стеариновая свеча. После рождения четырех дочерей Соре, Рохл, Инде и Либе, она родила наследника Исроеля и умерла сразу после его родов. После смерти Лии прибыль стали разворовывать служащие, а банкротство нескольких розничных магазинов, которым дядя Йоселе отпускал товары в кредит, окончательно разорило его. Ему посоветовали заняться скупкой и продажей металлолома. Для этого дела не надо иметь приказчиков, а нужен лишь большой огороженный высоким забором двор, который у дяди Йоселе имелся, причем прямо у синагоги.

Дядя Йоселе придерживался ортодоксальных взглядов. Моему отцу он говорил, что Бродские, построив гимназию, куда принимают евреев без ограничений, а некоторым еще и дают стипендию, принесли не пользу, а большой вред, т.к. там еврейским детям прививают ассимиляционные настроения. Своих четырех дочерей дядя Йоселе воспитал в ортодоксальном еврейском духе. Они подросли, но никаких знакомств ни с кем не поддерживали. «Ихес»[11] не позволял. Они выучились белошвейному мастерству и славились, как лучшие мастерицы-белошвейки Златополя.

При выборе невесты дядя Йоселе Поволоцкий считал самым важным приданное и «ихес». Он сказал своему племяннику, что смотреть невесту с приданным менее 300 рублей он не поедет.

Зная характер дяди Йоселе, отец, прежде чем пригласить своего достопочтенного дядю в качестве советчика, сам заранее скрытым образом посмотрел всех предлагаемых невест. После того, как он увидел Мариам-Брохе, на других девушек отец смотреть уже не мог. Он пришел к Эстер-Инде, своей будущей теще и нашей бабушке, представился и предложил увеличить сумму приданного до 300 руб., с условием, что 200 руб. он сам внесет наличными до подписания контракта о сватовстве. Но и эта мера, предпринятая отцом, чтобы жениться на девушке, которая ему полюбилась, также не обеспечила нужного исхода. Ибо дядя Йоселе, хотя с годами и потерял богатство и былую славу, но сохранил гордость, и любое слово могло его возмутить. Когда они приехали смотреть невесту, и дядя Йоселе спросил Эстер-Инду, подтверждает ли она сумму приданного, ее брат Зейлик, второй сын дедушки Рувима, спросил: «А вот говорят, что ваш жених, Меер — богатый человек, не могли бы Вы назвать сумму его наличности или показать деньги?» Тут дядя Йоселе стукнул своей палкой об пол и сказал: «Где это слыхано, чтобы жениху задавали такие вопросы! Меер, поехали, здесь нам нечего делать». Отец понял, что возражать в данную минуту дяде — это значит потерять его навсегда, и тут же покорился, сказав: «Конечно, нас здесь не понимают, поехали смотреть других невест». Однако, несмотря на уговоры со стороны дяди, отец решил еще раз вернуться на Лазаревскую улицу уже без дяди, где объявил, что он, кроме всего прочего, принимает на себя расходы по свадьбе и покупает обручальные кольца.

Моя семья

Весной 1902 года состоялось хупа — бракосочетание отца с матерью. Со стороны жениха (Поволоцких) родня состояла только из дяди Йоселе, его дочерей и дяди Мордухая — о нем расскажу позже. А со стороны невесты (Калишей) на свадьбе гуляли много сестер, братьев, прочих родичей и соседей уважаемой ди Идене.

В 1903 году у молодых родилась первая дочь Фаня, а через два года — вторая дочь Роза.

В это время шла русско-японская война. После получения второй повестки на призывную комиссию, отец решил бежать из России, лишь бы не попасть снова в царскую армию. Служба в ней запомнилась ему на всю жизнь. Он воспользовался помощью контрабандистов, которые при переходе границы обирали своих подопечных дочиста, зато гарантировали им жизнь и свободу. Через пограничный город Броды он попал в Австро-Венгрию, где нашлись агенты, которые вербовали рабочих в разные страны на фабрики, заводы и плантации.

Отец выбрал Аргентину[12], Буэнос-Айрес. Прожил он там недолго, но долгие годы вспоминал эту сказочную, удивительную страну.

Сначала отец работал кузнецом на заводе. Он не знал языка, но рабочие из разных стран относились к нему очень доброжелательно. По заданию мастера отец должен был изготавливать какие-то поковки. Пользоваться механическими или паровыми молотами он не умел, поэтому он работал с помощью ручного молота и наковальни. Чтобы справиться с заданием, отец выбрал молот потяжелее. Однажды во время работы к нему подошел испанец, похлопал его по плечу и говорит «Русс, вейнге ла масе», что в переводе означает: «Давай, русский, бери свое железо, и пойдем». Не пожалев своего времени, испанец научил отца пользоваться и механическим, и паровым молотом.

Субботний день отец проводил в синагоге. Там нашлись украинские евреи, и он смог поговорить с ними на родном языке идиш. Среди них оказался один кузнец из Новоукраинки, предложивший ему войти компаньоном в кузницу, которая уже функционировала, а работы было для одного человека невпроворот. Отец согласился, внес полпая на достройку и переоборудование кузницы, и начал работать от зари до зари. Дело могло бы перерасти в заводик, но мать, имея на руках двоих маленьких детей, наотрез отказалась переезжать в Буэнос-Айрес, тем более, что осенью 1905 года русско-японская война закончилась. В 1906 году отец вернулся к семье. Он привез с собой немало заработанных денег, подарки и бочонок зеленого чая, который семья пила еще долгие годы.

В марте 1907 года Бог подарил моим родителям первенца сына — богатыря, которого назвали Моисеем[13].

Через два года, 6 марта 1909 года, родился автор этих записей. Его нарекли Рувимом в честь отца матери — Рувима Калиша из Байковичей.

После возвращения отца из Аргентины было начато бурное строительство. На месте ветхого домишки Эстер-Инды отец выстроил большой дом. В нем было 4 комнаты. Со стороны улицы — столовая и зала. Со стороны двора — спальня родителей и детская комната. Комнаты со стороны улицы имели по два окна со ставнями. Железную крышу дома покрасили зеленым суриком.

К дому была пристроена терраса и даже отдельная сукка (для праздника Кущей). В зале был установлен приобретенный рояль фирмы Беккер. Там жили старшие дочери — Фаня и Роза. Мы, мальчики, жили в детской. Старшие девочки приучали мальчиков к порядку, следили за чистотой в квартире. Из детской был выход на кухню. К дому примыкала кузница. Она была построена по типу аргентинских — просторная, кирпичная — и покрыта красной черепичной крышей. В ней стояли два горна с мехами, две наковальни и одна бормашина с механическим приводом. Рядом с кузницей стоял круг для оковки колес, а дальше — сборочная мастерская и два больших сарая для хранения заготовок и готовой продукции — крестьянских телег. Во дворе был свой колодец и большой погреб (15 ступенек вниз). Перед домом отец посадил четыре акации и заказал плотникам огородить палисадник забором из штакетника и покрасить забор, крыльцо и калитку в зеленый цвет.

Обычно в базарный день вокруг нашего дома располагались и ждали своей очереди крестьяне, которым было необходимо подковать лошадей, перетянуть колеса или произвести ремонт сельхозинвентаря. Они всегда привозили отцу подарки — гусей, свежие овощи и прочее. Таким образом, в доме всегда было обилие продуктов.

Отец рабочей силы со стороны не привлекал, но в доме всегда проживали и кормились два ученика — парни из ближних сел или двоюродные братья.

Бабушка и мама воспитывали детей и занимались хозяйством. В свободное время бабушка рассказывала нам интересные сказки о Баал-Шем-Тове и о «Шполянском дедушке»[14], который защищал бедных беззащитных евреев от хулиганов гоев, пытавшихся их обидеть.

Особенным праздником для детей была выпечка хлеба. Два раза в неделю пекли ржаной хлеб, белые калачи или поляницы и всевозможные пирожки. Обычно процесс хлебопечения начинался в 4–5 часов утра. Зимой ложились спать в 8–9 часов вечера, а когда начиналась выпечка хлеба, малыши один за другим перебирались на печку и устраивали там разные игры. Когда тесто созревало, начинали готовить пирожки. Какие только пирожки не выпекались: с картошкой и гусиными шкварками, с печенкой, с фасолью, с гусиными потрошками, с топленным молоком. Эти пирожки с пылу с жару подавались детям прямо на печку. Отдельные хлебцы или булки выпекались для нищих, которых в Златополе было немного, но они приходили в дом 2 раза в неделю по вторникам и пятницам. Их кормили на кухне, отдавали приготовленный для них хлеб, а иногда — еще по медной монете.

Мое детство

Я помню себя сызмальства. Не знаю, возможно ли помнить себя, когда еще ходить не умел, а говорить тем более, но я помню, как ходил, придерживаясь ручками около стен детской комнатки, которая казалась большущей. Говорить по-взрослому я долго не умел, и дети называли меня бейлехом[15]. Долго не мог выговаривать «а копкы», произносил «а топты».

В семье бывали и горе, и радости. В 1911 году семья пополнилась еще одной девочкой, которую назвали Ителе. Старшие дети болели корью и заразили малышку этой коварной в те годы болезнью. Девочка болела очень тяжело. Если всех нас, детей, лечил старенький провизор дядя Эля, то для спасения Ителе был приглашен земский врач Бубара Александр Михайлович, приехавший в Златополь из Петербурга. Он подъехал к нашему дому на фаэтоне в черной накидке, крупный, величественный, посмотрел ребенка и сказал — поздно. Через два часа сестренки не стало. Как горевали родители, бабушка, дети!

В 1913 году Бог подарил нам братика Ареле (Арончика). К рождению Ареле, мой старший брат Моисей уже второй год ходил в хедер, и я часто ходил туда следом за ним. Бабушка напекла пряников, купила конфет, и вся детвора пришла к нам на кришмелейним[16]. Я до этого ходил с Моисеем на кришме, но текста молитвы не знал. Что-то надо было кричать, вот я и кричал: «Эйл милых, качке дрилых. А Иосел бей от гилейгт а эй». Для Ареле я считал кощунственным кричать такую белиберду и выучил кришме наизусть. С тех пор на кришме, я честно зарабатывал свои пряник и конфету.

К шести годам я познал в хедере то, что нужно было знать к бармицве, и, по настоянию сестер, меня начали готовить в приготовительный класс златопольской гимназии. Я завидовал гимназической форме, которую носил мой старший брат, и все мои мысли были только о гимназии. В августе я сдал экзамены по арифметике и чистописанию и был зачислен гимназистом приготовительного класса. Я был очень маленького роста, поэтому форму мне пришлось срочно шить на заказ. Еще мне купили ранец и ремень с медной пряжкой, на которой были выштампованы две буквы «ЗГ» (Златопольская Гимназия).

1-го сентября я пошел вместе с братом в гимназию, и он предупредил шалопаев гимназистов: «Тот, кто тронет моего братишку, останется без головы». Для нашего Моисея, с его богатырским телосложением и мускулатурой, оторвать голову ничего не значило, и потому я был застрахован от каких-либо посягательств со стороны драчунов. Нам, еврейским детям, жилось намного вольготнее, чем русским и украинским. Нас освободили от Закона Божьего. Эти часы мы могли использовать как угодно. Зимой — играть в снежки и лепить снежные бабы, а весной — бегать по гимназическому саду.

Соседи

Справа от нашего дома жила семья кузнеца Шлоймы Шварцмана. Как рассказывала нам бабушка, его старший сын Цалек довел своего отца чуть ли не до сумасшествия, т.к. после бармицвы отказался надевать талес и тфилин. О том, что произошло с Цалеком дальше, я расскажу отдельную историю, но чуть позже. А младший брат Цалека и тоже кузнец Эля Шварцман стал фанатичным социал-демократом. Эля всем говорил, что религия — это опиум для народа. Никто, мол, Бога не видел, а его придумали ребе, хасиды и богачи. Читать Маркса и Энгельса у него не хватало образования, а вот разносить прокламации и листовки — на это он был большой мастер.

Слева от нас жил биндюжник Идл Капивецкий. Физиономия у него была оранжевая и напоминала рассерженного индюка. Соседи так и назвали его — Идл Индык. Мы, дети, вовсе не знали, что Индык — это прозвище. Однажды мать поручила мне сходить с двумя курицами к шойхету (резнику). Иду с курицами и по дороге встречаю соседа, конечно, здороваюсьс ним и спрашиваю: «Реб (господин) Индык, есть ли очередь у резника?». Старик бросился на меня с кулаками и изверг из себя все проклятия, существующие на нашей планете. Я был очень верткий мальчишка и избежал ударов его больших красных кулаков. Когда я пришел домой, меня встретил отец. Зачем ты обидел старого человека? Я искренне не понимал, чем его обидел. Только потом я узнал, что фамилия его Капивецкий, а не Индык.

Так вот, этот Индык, видимо из зависти, написал жалобу полицмейстеру, что наши акации и палисадник мешают ему видеть свой собственный дом, когда он едет домой и сворачивает с Розливской улицы уже на нашу Лазаревскую улицу. Домишко у него ветхий и может в любую минуту развалиться или сгореть. А из-за акаций этого сразу не будет видно. Поэтому он просит его высокоблагородие дать указание приставу о снесении с лица земли нашего палисадника вместе с акациями.

Это было после Пейсаха, когда весна вступает в свои права, солнышко на Украине уже хорошо пригревает, а молодая зеленая листва наполняет воздух запахом арбузов. К нашему дому подъехал на собственном одноконном выезде сам господин пристав в своей парадной форме. Отец встретил его с низким поклоном. Он думал, что пристав приехал подковать свою серую кобылку. Но пристав с грозной физиономией сообщил, что поступила жалоба от мещанина Капивецкого, и скомандовал, чтобы к вечеру отец убрал палисадник с акациями. Отец начал доказывать, что палисадник никому не мешает, что деревья — это залог здоровья. Кроме того, ведь и сам господин Капивецкий по вечерам летом приходит сюда со своим самоваром в палисадник, в тенечек под акации, попить чайку с сахаром вприкуску. Пристав гаркнул: «Это меня не касается, у меня приказ полицмейстера. Снеси сам, а то придётся поручать эту работу стражнику Степану». Отец смекнул, что тут без хабара не выкрутишься. Он достал серебряный полтинник и деликатно подал его приставу. Тот глянул и с криком бросил полтинник на землю: «Я всем златопольским жидам могу подарить по полтиннику». Отец поднял полтинник, достал из кошелька второй и с большим сожалением подал приставу. Тот схватил руку отца, долго тряс ее, приговаривая, — совсем другое дело. За целковый, чего только пристав не делал, чтобы сохранить наш палисадник с акациями. Он сам составил прошение на имя полицмейстера и ходил с ним по нашим соседям. А Капивецкому он сказал: «Слухай, старый индык, ще раз будеш пысати полицмейстеру, минуя местные власти, я тоби видправлю, куды Макар телят не пас. Проси у майстера Поволоцкого прощения и бильше не ходи чаювати до його хаты».

Первая мировая война

Я хорошо помню начало войны 1914 года. К отцу прибежал Герш-Бер Смелянский. Смелянский был до некоторой степени конкурент отцу. Он работал по тому же профилю, что и отец, но фирма у него была крупнее. Во-первых, он работал со своими сыновьями. Во-вторых, его фирма выпускала только новые телеги, и на их передке стояло клеймо «Смелянский и сыновья». Он не занимался ремонтными работами и ковкой лошадей. У него была своего рода фабрика, где изготовлялись деревянные и металлические изделия для фургонов. У него даже была малярная мастерская, где, по желанию крестьян, новый фургон окрашивался в один тон или красился в разные цвета. Фирма Смелянских была известна во всей округе от Черкасс до Елисаветграда.

Смелянский сказал отцу: «Начинается война, и мне предлагают военный заказ на несколько тысяч телег. При этом дают кредит и бронь от армии на 10 человек. Можно будет спасти жизни сыновей, да и других евреев. В Японскую ты, Меер, бежал. Сейчас тебе будет не отвертеться. Давай, соединим наши фирмы и будем вместе работать, только дележ будет таков: мне с сыновьями 75% тебе 25%». Отец отказался от такого, ущемляющего его фирму и его самолюбие, предложения.

Через несколько дней отец получил повестку — явиться в Чигирин, где тогда был уезд, на призывной пункт, имея при себе котелок и ложку.

Хорошие люди посоветовали отцу не спешить с этим делом, а поехать в местечко Шполы к стоматологу Иваненко Ивану Сергеевичу и посоветоваться с ним. Советоваться означало вырвать все зубы, а беззубых в армию не берут. Зачем императору самодержцу беззубые солдаты? Поехал отец в Шполы молодым и здоровым, а вернулся беззубым стариком. Вторую повестку отец уже получил с явкой в Киевский губернский призывной пункт. Это была наивысшая инстанция. Нашлись люди, которые дали отцу пару адресов к врачам, заседающим в отборочной комиссии. Доставив положенную мзду этим врачам, отец отправился на призывную комиссию.

Много лет отец рассказывал об этой врачебной комиссии. Первый врач осмотрел его и сказал, что упитанность хорошая. Второй сказал, что рост маловат, но для пехоты пойдет. Третий сказал, что зрение 100%, а последний велел открыть рот и крикнул: «Беззубый старик, вон отсюда!». Отец вышел с белым билетом[17], тут же побежал на квартиры врачей, где он был накануне, и они ему вернули оставленную мзду, т.к. эти врачи не присутствовали в этот день на призывной комиссии.

Пока отец занимался превращением в беззубого старика и ездил на призывную комиссию, Герш-Бер Смелянский разворачивал поточное, почти конвейерное производство по выпуску фургонов для царя и отечества. Отцу еще раз было предложено войти в дело компаньоном с долей уже в 30%. Не знаю почему, но отец согласился. Клеймо заменили на «Смелянские и компания». Мне помнится, как выстраивали друг за другом выкрашенные в зеленый цвет готовые фургоны для осмотра и приемки военными приемщиками. Те ходили с отникелированными молоточками, постукивали по толстым шинам колес фургонов и приговаривали: «Хорош, хорош». Потом впрягали пару быков или крупных лошадей, с выжженными клеймами на крупах, и отправляли фургоны в военное ведомство.

О делах на фронте нас не информировали, да мы поначалу и не интересовались — война была где-то далеко. Кто-то даже говорил, что наша армия уже разбила немцев, кайзер Вильгельм давно уже сидит в железной клетке и его везут напоказ из города в город, как в свое время возили Емельяна Пугачева при Екатерине Великой.

Дядя Мордехай

Я должен попросить прощения у читателя — в своей повести я пока ничего не сказал о дяде моего отца Мордехае Поволоцком. Наш дядя Мордехай был почти постоянным членом нашей семьи. Он был интеллигент и носил золотое пенсне. Профессии у него не было. Образование — незаконченное. Он был делец и игрок. То поднимался на вершину своей славы, то падал в пропасть. Мы его на вершинах никогда не видали, зато, когда он оставался ни с чем, он появлялся тихо, с опущенной головой, небритый, седой, старый, жалкий. Я больше всех переживал за дядю и выпрашивал для него денег на папиросы и спички. Он побаивался отца, ибо тот, в сердцах, клялся больше не пускать его на порог после внезапных зигзагов дядиного жизненного пути. Наш дядя был сведущим в политике, он побывал во многих городах России и странах мира. Он хорошо знал Вену, Гамбург, Будапешт и, конечно же, Париж. Он говорил, что тот, кто Парижа не видал, тот ничего не знает о мире. Он считал царя Николая II могущественным правителем и ненавидел за его плохое отношение к евреям. Он говорил, что везде в мире существует антисемитизм, и одна из его причин то, что люди считают себя глупее и бездарнее евреев. Дядя полагал, что евреи себя чувствуют равными с другими людьми только в Германии. Дядя Мордехай не был религиозен и в субботу покуривал папиросы, конечно же, скрытно, в укромном месте. Не дай Бог, если бы в субботу это увидела бабушка, да и отец, вообще никогда не куривший и считавший курение баловством, а в субботу — кощунством. Семейная жизнь дяди не сложилась. Он женился на тете Ривке только из-за большой приданного и из-за того, что она была единственной наследницей богатого дядюшки в Америке.

В то время в России, да и на Украине, шло политическое брожение. Почти не скрывали своей деятельности среди евреев социал-демократы, бундовцы и сионисты. В Златополе большинство евреев сочувствовало сионистам, особенно после погромов 1905–1906 годов и знаменитых процессов по делу Дрейфуса в Париже и делу Бейлиса в Киеве. Отец мало знал подробностей дела Дрейфуса, но говорил: «Конечно, все это затеяли, чтобы показать, что все евреи, где бы они ни проживали — это изменники своей родины». Что касается дела Бейлиса[18], отец следил за процессом. Отец рассказывал нам, что несчастного Бейлиса обвиняли в том, что для выпечки мацы, якобы, требовалась христианская кровь, и Бейлис, чтобы добыть эту кровь, будто бы, зарезал христианского мальчика. Отец рассказывал и о лжесвидетельских показаниях Веры Чеберяк. Черносотенцы рассчитывали на обвинительный приговор и готовились к погромам. Дядя Мордехай поехал в Киев и побывал на процессе. После он рассказывал в деталях, как шел процесс, как выступали адвокаты Бейлиса, и что писали газеты об этом. Бейлис были оправдан. Черносотенцы поджали хвосты, а сионизм проник тогда в каждый еврейский дом, в каждую семью. Евреи поняли, что здесь на Украине, в местечках или в больших городах в Киеве, в Одессе, да и везде в России, они — незваные гости.

Наша старшая сестра Фаня

Трудно поверить, в те далёкие годы наша старшая сестра была совсем еще девочкой, однако искусно вела отцовские книги по дебету и кредиту. Крестьяне часто пользовались у отца кредитом, он ремонтировал их телеги, изготавливал плуги и бороны в долг. Фаня вносила записи в книгу, а крестьяне, будучи в большинстве своем безграмотными, смачивали палец в чернилах и ставили свой отпечаток вместо росписи. Наш отец также пользовался кредитом при покупке железа, угля, кузнечного оборудования и строительных материалов у оптовиков. Вся отцовская бухгалтерия лежала на плечах Фани. Фаня прекрасно училась в женской гимназии. Она великолепно читала на русском, украинском, на идиш и на древнееврейском языках, хотя дома все говорили только на идиш — еврейском жаргоне.

Фаня очень любила поэзию, особенно Бялика. Помню, как она с чувством декламировала переводы его стихов на идиш:

Рейбо́йне шил о́йлым,
эс вэ́рт нихт фэрфа́лн
фин да́йне аўто́хим
кайн э́йн э́йнциг во́рт —
алц муз мэки́ем цу вэ́рн,
ун алц — ин за́йн цайт,
ин за́йн орт.
Ун э́йнс из шойн та́кэ мэки́ем гэво́рн:
мир за́йнэн гэво́рн цузе́йт ун цушпрэ́йт,
мир за́йнэн гэво́рн
ви за́мд ойф ди бре́гн,
вос ейдэ́рэр три́т унз
мит ди фи́с.
Рейбо́йне шил о́йлым,
ин да́йне аўто́хим
гле́йб их цу шта́рк.
О́бер ди ште́рн,
ди ли́хтике ште́рн
ве́н вэлн мир вэ́рн,
ви зэ́й, Го́т?[19]

Она штудировала книги и статьи теоретика и основоположника сионизма доктора Герцля. Фаня часто рассказывала нам о Жаботинском, говорившем о необходимости создать еврейскую армию, которая приняла бы участие в освобождении Палестины, а затем стала костяком организации там еврейского государства.

Ну и конечно, наша старшая сестра Фаня принимала самое активное участие в воспитании сестер (самая младшая в семье Рохеле родилась в 1917 г.), а главное, в воспитании своих трех братьев, которые были хорошими сорванцами.

Дид Гуля

Для мальчишеских выходок и хулиганских поступков в Златополе хватало поля деятельности. Во-первых, были чужие сады, голубятни, кладбище, цыганские таборы. В конце концов, можно было подшутить над старым дидом Гулей.

Дид Гуля обычно приходил со своей дудочкой, а если он её терял, то любая расческа его тоже устраивала. Он неплохо знал свадебные еврейские мелодии. Физически он был довольно крепок, и мог выполнять разные работы: наколоть дрова и аккуратно выкопать яму для отхожего места, почистить с напарником колодец. За этот труд ему с благодарностью платили и еще кормили, чем только он хотел.

В еврейский новый год дед Гуля рано утром приходил с мешком разного зерна через плечо и поздравлял всех с праздником, приговаривая:

Сеем, сеем, навеваем,
С новым годом поздравляем,
Много счастья вам желаем,
На трубе мы заиграем,
Лешоны Абу Вам в Ерушилаем[20].

Дед Гуля никогда не был антисемитом, когда мальчишки его дразнили, он отмахивался от них, как от назойливых мух, приговаривая брысь, жиденята, а то папке скажу, что хулиганите.

1917–1918 годы

Февральская революция в России отразилась на Златополе, как эхо в лесу. Помню демонстрацию, которая прошла по главным улицам города. Во главе с большим
флагом шел наш сосед социал-демократ Эля Шварцман. Демонстранты произносили лозунги, пели Марсельезу, Интернационал, Варшавянку, «Смело товарищи в ногу». Особенно усердствовали бундовцы. Мы мальчики, конечно же, были участниками этой демонстрации. Откуда ни возьмись, два здоровых чубатых парня вытащили из какого-то двора полицейского пристава, тут же обезоружили его, сорвали царские погоны и фуражку с кокардой, и все демонстранты обязательно захотели потоптать собственными ногами эти ненавистные погоны и кокарду.

В 1917 году, кроме царских катеринок, в оборот вошли и керенки. Они, помню, шли большими листами по 100 штук достоинством по 40 и 20 рублей. Крестьяне в это время предпочитали воздерживаться от продажи своих излишков сельскохозяйственной продукции или скота, а если продавали, то соглашались принимать половину оплаты царскими катеринками, а половину царскими монетами из чистого золота. При этом, каждую монету пробовали на зуб и приговаривали: «Добре».

Проснувшись однажды утром, златопольцы услышали немецкую речь и узнали, что немцы оккупировали Украину[21]. Немецкий комендант объявил, что жизнь златопольцев должна продолжаться без каких-либо перемен, что кайзер Вильгельм евреев любит и уважает, и что всякий немец, который посягнет на собственность или затронет честь евреев, будет расстрелян на месте.

Немцы вели себя пристойно. В Златополе было заметно оживление. Немцы давали много заказов ремесленникам и промышленности. Герш Смелянский сразу же заключил контракт на поставку фургонов и телег для немецкой армии. Хлеб и фураж немцы скупали в неограниченных количествах. Евреев они не ущемляли. Наши златопольские евреи прекрасно изъяснялись с ними на немецко-еврейском жаргоне. Украинцев же и русских немцы не очень жаловали и называли «ди руссише швайне». Помню, что некоторые взрослые еврейские девушки даже проводили с ними вечера.

Цалек, реб Мотеле, Минечка и сохранение еврейского народа

Наша бабушка любила рассказывать нам историю Цалека, старшего сына нашего соседа Шлоймы Шварцмана, в которой ей довелось сыграть важную роль. Цалек по субботам повадился убегать в Турию. Турия — это большущее село, где на пожертвования крестьян в то время строилась новая церковь. Поговаривали, что Цалек украл у отца 5 рублей и поднес священнику или председателю управы для строительства церкви. У Шварцманов дома по этому поводу был невероятнейший скандал, потому что эти несчастные рубли были из приданного старшей дочери Хавы. Цалек отрицал кражу этих пяти рублей и при этом крестился в знак доказательства. Это еще больше расстраивало старого Шлойму, но бить этого битюга было бесполезно. Во-первых, он был первым помощником Шлоймы в кузнице, да и силёнки у Цалека были незаурядные. Но лиха беда начало. Цалек начал убегать в Турию уже вечером в пятницу, а появляться только в воскресенье.

Выяснилось, что Цалек крутит любовь с Параской, дочерью Степана Крикуленко, одного из заказчиков Шлоймы. Крикуленко не возражал заиметь зятем Цалека, неплохого парня и хорошего майстера-кузнеца. Одно смущало Степана, Цалек ведь — жидок, что про это скажут односельчане и батюшка? Однако батюшка сказал, что напротив, он одобряет этот брак при условии, что Цалек перед свадьбой примет христианскую веру и крестится по всем правилам в новой открывающейся церкви. Для Цалека это предложение было большой честью. Он мечтал стать, наконец, хорошим христианином и жениться на красавице Паранье. Цалек рассказал о своих планах сначала сестре Хаве, а потом отцу Шлойме и матери Соре-Брохе. Для Шлоймы, это было, как гром среди ясного неба. Он сразу же помчался к нашей бабушке посоветоваться, что делать. То ли заковать Цалека в цепи, и держать его на этой цепи, то ли упасть к его ногам и просить не позорить старика на старости лет. Бабушка сказала, что это дело слишком сложное и щекотливое, и нужно идти к ребе Мотэле Тверскому, не сомневаюсь, что он даст хороший совет.

Бабушка рассказывала нам, что реб Мотэле славился с детства умом и предвидением. Она помнит, как её ровесница и подруга Фейга вышла замуж за хорошего мужа, но Бог им детей не даровал. Уже в преклонном возрасте эта ее подруга вдруг потяжелела, а когда пришло время родить, мучилась и не могла разродиться. Три дня эта несчастная женщина мучилась, и никакие бабки-повитухи не могли помочь. Муж Фейги метался вокруг дома, как загнанный зверь. Тогда наша бабушка посоветовала ему сходить к ребе. В то время, в качестве ребе Златополя, был реб Довидл, отец реба Мотэле. Сам же Мотэле был еще мальчиком, как все мальчики, только намного поумней наших мальчишек. Муж этой несчастной роженицы прибежал к реб Довидла, упал на колени с криком: «Ребе, помогите, моя жена не может родить». Реб Довидл как-то небрежно ответил ему: «Во дворе найдите моего сына Мотэле, он, Бог даст, поможет Вам». Несчастный супруг Фейги бросился во двор, а там группа мальчиков играет в орехи, бросая их искусным образом в ямку. «Кто из вас Мотеле?» — спрашивает он, а ребятишки на него ноль внимания, кидают себе орехи. Наконец, один из них мокрый от пота подбегает к нему и говорит: «Поздравляю, Ваша жена родила Вам богатыря сына». Несчастный муж бежит домой, а навстречу ему повитуха с поздравлением — Фейга родила сына-богатыря и хочет назвать его Израилем.

Итак, наша бабушка посоветовала нашему соседу кузнецу Шлойме Шварцману скорее бежать к ребе. Попасть к ребе было не так просто и легко. Служки ребе смотрели и спрашивали, кто Вы и что Вам нужно от нашего ребе? Все зависело от того, идет ли богатый зажиточный человек, и как он относится к бал-цдуко[22]. Шлойме понял, что к чему и сразу всем служкам дал по двугривенному, а главному помощнику (шамесу) — две монеты. После утренней молитвы и первого завтрака он был допущен к ребе Мотеле.

Шлойме, как только он попал к ребе, от напряжения разревелся как бык. Ребе ласково начал его успокаивать, что не надо так расстраиваться, ведь речь не идет о сохранении нашего еврейского народа. Шлойме собрался с мыслями и сказал: «Вот именно что идет». Ребe Мотеле попросил Шлойме подробно рассказать о случившемся. Шлойме рассказал всё как на духу, ничего не скрывая. Выслушав Шлойме, мудрейший ребе Мотэле сказал: «Наш народ не простит нам этого. Мы должны спасти этого дуралея от осквернения крестом и от женитьбы на Параске. Мой совет таков: найдите в Златополе самую хорошую, самую красивую, самую знатную, самую богатую девушку. Скажите ей, что я, реб Мотэле, просил ее спасти парня и наш народ от беды. Скажите ей, что знаменитая Эстер а Малке спасла наш древний народ от уничтожения кровожадным Аманом, в честь чего евреи и поныне торжественно и весело празднуют Пурим. Скажите ей, что она ничем не рискует, ни своей честью, ни будущим счастьем, напротив она войдет в нашу историю, как героиня. Нужно отвлечь парня, пока церковь не начнёт делать своё гадкое дело. А Параня, если она красивая девушка, как вы сказали, она долго в девушках не засидится. Найдётся в деревне парень, который на ней женится. Степану, Вашему заказчику по кузнечным делам, купите в монопольке мерзавчика, и пусть ваша Соре-Брохе даст ему закусить хороший кусок рыбы с хреном, и Ваш Степан в душе разделит с Вами радость того, что не Цалек, а какой-нибудь Семен или Иван будет его зятем. Что касается этой девушки, еврейской спасительницы, как только она убедится, что Цалек на верном пути, пусть она исчезнет с его поля зрения, а потом благополучно выйдет замуж за суженного ей жениха».

Шлойме ушел от ребе Мотэле обновленный и окрыленный надеждой на успех. От ребе он сразу же прибежал к нашей бабушке и дословно пересказал ей, что сказал ребе. К тому же, он прибавил, возможно, и от себя, что ребе сказал ему, под конец, похлопав его по плечу: «Во всём этом деле Вам да поможет всеми уважаемая в нашем местечке ди Идене», т.е. наша бабушка.

На этом самом месте наша бабушка делала минутную паузу в своем рассказе, как бы восстанавливая в своей памяти продолжение этой истории, а мы с раскрытыми ртами, навострив уши, сидели, не смея нарушить тишину.

Что же вы думаете, детки мои, продолжала она свой рассказ, в Златополе было очень много красивых девушек невест, но не каждая решится на такой подвиг, на такое самоотречение, какое требовалось для отвлечения Цалека от Парани и от мыслей о крещении. После долгих обдумываний, бабушка остановила свой выбор на Минечке, единственной дочери богача скорняка Мейлаха. Минечка не только слыла красавицей, но была умница и смелая. Сначала бабушка предполагала поговорить с Мейлахом, но подумав, решила брать быка за рога. Бабушка узнала, когда Минечку можно застать дома, чтобы при этом разговоре не было родителей, особенно матери Двойры. Двойра любила свою единственную доченьку до самозабвения. Двойра всегда говорила, что детей нужно любить, но чем больше ты любишь дитя, тем больше надо спрашивать с него. От ребенка нельзя требовать только, чтобы он хорошо учился. Ребенка нужно закаливать и приучать к труду. Девочку, кроме того, нужно научить работе по дому и личной гигиене. Минечка росла в очень хороших условиях и к 18-ти годам закончила женскую гимназию с золотой медалью. Она мечтала стать детским врачом. Минечка умела одеваться и кокетничать с мальчиками. Все мальчики Златополя, ровесники Минечки, были в неё влюблены и были счастливы прогуляться с ней по главной улице. Пусть не наедине, а в присутствии своих конкурентов, но рядом с этой красавицей. Минечка умела так посмотреть прямо в глаза любому донжуану, что парень терял дар речи, и всё тут.

Наша бабушка застала Минечку перед зеркалом. Она примеряла сарафанчик, сшитый собственными руками. Бабушка при входе в дом поцеловала мезузы и перешла прямо в наступление. Она рассказала всю историю про Цалека и про то, что сказал ребе Мотеле. Минечка выслушала эту историю со вниманием. Она любила слушать различные романические истории, она также любила читать. Она проглотила наших еврейских классиков Шолом-Алейхема, Менделя Мойхер-Сфорима, Бялика. Она с таким же интересом читала Л.Н.Толстого, Пушкина, Куприна. Она прочитала все романы Купера и Майн Рида и была в восторге от «Песни о Гайавате» Лонгфелло, в переводе Ивана Бунина. Выслушав нашу бабушку, Минечка её спросила: «Почему Вы думаете, что я смогу справиться с такой задачей? Парень влюблен в девушку Параску. Она, наверное, для него по-своему прекрасна и доступна. Чем я смогу очаровать его? Чем я привлеку его, этого Цалека, своей красотой? Так его Параска, наверное, в тысячу раз красивей меня. Ну и что с того, что я начитана и знаю Танах и Гемару? Что с того, что я могу «Евгения Онегина» прочесть этому Цалеку наизусть?» Бабушка перебила её: «Ты ведь наша самая красивая и самая умная девочка. Здесь такое, видишь ли, щекотливое дело, что только одной красотой или только одним умом лёд не тронешь».

Минечка была романтической натурой и ей захотелось примерить на себя роль Эстер а Малке, чью историю мы вспоминаем на Пурим. Она сказала бабушке: «Хорошо, я согласна. Только, ради Бога, никому ничего не говорите об этом, и дайте мне несколько дней для подготовки к этой роли. Я должна все продумать до деталей». «Да поможет нам Бог!» — воскликнула бабушка, поцеловала Минечку в лоб и благословила.

Знакомство с Цалеком было Минечкой обдумано заранее. Она подкараулила его в пятницу вечером после работы, когда он, хорошо помывшись и надев свой единственный выходной темно-синий костюм с белой рубашкой и красивый галстук, направился в Турью к своей Параске. На окраине Златополя начиналась Лопухинская роща. Минечка шла навстречу Цалеку. Пронзив его своими очаровательными глазками, она сказала: «Здравствуй! Какой ты праздничный и нарядный! Я считала тебя простым хорошим парнем, а ты, оказывается, гордый. Тебе нет никакого дела до нас девушек, которые помирают от скуки, а такой парень как ты не проявляешь к нам никакого внимания и интереса. Так вот, дорогой мой, проводи меня, пожалуйста, домой. Или для тебя еврейские девушки не представляют никакого интереса, с ними, мол, слишком сложно?».

Цалек побледнел от неожиданной встречи и от ее слов. Он хотел что-то сказать, но спазм сжал его горло, и он не мог вымолвить ни слова. Тем временем, Минечка взяла его под руку, развернула на 180 градусов, и они пошли в сторону Златополя. По дороге Минечка рассказала, что они направились с двумя подругами в Лопухинскую рощу. Собирая подснежник, она потеряла подруг. Какое счастье, что ты, Цалек встретил меня. Цалек слушал Минечку и никак не мог прийти в себя. Он не мог понять, что происходит, неужели эта недоступная гимназистка говорит правду. Собственно говоря, он никогда не пытался ухаживать за еврейскими девушками. При общении с гойкой было всегда все просто, и без лишних слов можно добиться того, что требуется мужчине. Они тихо не спеша шли уже по мостовой большой улицы местечка. Когда они подошли к ее дому, она сказала: «Давай договоримся о встрече на завтра». Цалик спросил: «Не обманешь, придешь на свидание?». Она ответила: «Аф нимонэс». Это означало — клянусь своей жизнью!

Встречались они ежедневно. При этом Минечка так естественно вошла в свою роль, что ее подруги и ребята, с которыми она вместе росла и училась, ничего не могли понять. Подругам она говорила: «Что особенного в том, что мне понравился молодой здоровый еврейский парень, кузнец. По крайней мере, я всегда буду обеспеченной, без волнений. Командовать парадом всегда буду я, да к тому же рожу 8–10 детей и все будут силачами. Из моих детей я воспитаю сынов Израиля, которые поедут на нашу родину отвоевывать земли наших предков Авраама, Ицхака и Якова. Ну, девочки, чем плох этот парень? Ну да, он немного мал ростом и у него рыжие веснушки, зато какие у него могучие плечи и развитая мускулатура. Мне кажется, он один мог бы уложить троих наших гимназистов. Характер у него хороший, он не нахал». Подружки переглянулись, и одна из них сказала: «Минечка, с тобой что-то происходит? Ты ломаешь перед нами какую-то комедию. Неужели ты разлюбила Рафаила?».

Минечка была влюблена в Рафаила с детских лет. Он был старше ее. Она посещала все собрания членов Гехалуца[23], одним из руководителей которого был Рафаил. Минечка не пропускала ни одного открытого диспута между представителями Гехалуца, Поалей-Цион[24] и Бунда. Она полностью разделяла взгляды Рафаила, и как ей казалось, из всех диспутов он всегда выходил победителем. Его речь всегда была прямой и логичной. «Еврейский народ, — заканчивал обычно он свои выступления, — исторически имеет право на свой очаг и свою государственность. Где-бы евреи ни жили, в России или Америке, в Англии, во Франции или в Германии, везде они незваные гости. В некоторых странах им живётся лучше, в других хуже, но везде они чужие. Только в Палестине евреи всех стран мира могут обрести свой дом, свою землю, свой древний язык и свою страну.»

Минечка в точности выполнила рекомендации ребе Мотеле. Как только она убедилась, что Цалек уже не думает о Параске, она постаралась исчезнуть из его поля зрения. Спустя какое-то время, она вышла замуж за Рафаила, которого любила и с которым хотела соединить свою судьбу.

Конец 1918 — начало 1919 года

Немцы, как внезапно появились, так и быстро исчезли[25], и в Златополе, не стало власти. Полная анархия.

Кроме правительственных войск Петлюры, ратовавших за самостийную Украину, по городам Украины начали бродить банды Махно, Григорьева, банда знаменитой Маруси, а в районе самого Златополя действовала еще банда Загороднего, орудовавшая на дорогах, ведущих к местечку.

На Украине появились националисты[26], черносотенцы, анархисты и просто головорезы, которые были не прочь пограбить и поубивать несчастных жидов. Начались разговоры, а в некоторых деревнях сходки крестьян, на которых черносотенцы сеяли смуту и призывали к погромам. В чем только не обвиняли евреев. Это они жиды-коммунисты убили нашего царя. Карл Маркс — еврей, Энгельс женат на его сестре. Ленин и Троцкий — евреи. Свердлов, Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков — евреи. Роза Люксембург и Карл Либкнехт ясно, что точно жиды. Короче говоря, все жиды — коммунисты, а коммунисты — жиды, и их надо убивать, независимо от того, старый или молодой, женщина или мужчина. И всех малых жиденят надо истребить, як мух.

Конец 1918-го года был для евреев Златополя очень тревожным. Было много случаев появления банд на больших дорогах, т.е. на трактах Златополь — Елисаветград, Златополь — Шпола, где систематически курсировали балагулы (извозчики) на своих фаэтонах. Банды грабили и убивали пассажиров и извозчиков евреев, а лошадей с фаэтонами угоняли. На дороге Златополь — Шпола бандиты перехватили фаэтон с пассажирами и лошадьми нашего ближайшего соседа балагулы Абидора, семья которого жила за забором нашего дома. Самого Абидора убили. Бедная вдова осталась с двумя рыжими детьми — старшей Малкой, лет десяти, тихой и скромной девочкой, и мальчишкой Шлоймеле.

Тучи сгущались, никакой власти, которая могла бы и хотела защитить еврейское население от насилия, не было. В деревнях участились сходки, организованные черносотенцами. Многие крестьяне поддались их агитации — во всех бедах виноваты евреи, они грабят нас, наживаются на нашем поту и крови. Давайте организуемся и уничтожим этих пиявок, которые все годы сосут нашу кровь. Смотрите, как они живут, какие богатства нажили за наш счет. Надо всех жидов поубивать, а их дома и богатства отдать народу. Они, проклятые ироды, распяли и мучили нашего Иисуса Христа. Агитация черносотенцев возымела действие. Вчерашние друзья кузнецов, шорников, ремесленников, сапожников, мелких торговцев начали думать, как бы не прозевать, побольше нахватать еврейского добра, захватить еврейские дома.

Петлюровцы и разграбление ребе Мотеле

В конце февраля или в начале марта 1919 г. в Златополь вошли петлюровцы. Перво-наперво, они оцепили дом и усадьбу ребе Мотеле, вотчину знаменитых Тверских раввинов. Три дня петлюровцы грабили добро Тверских — золотую и серебряную посуду, сервизы и подсвечники, которые в этой семье раввинов переходили из поколения в поколение. Семью ребе вместе с ним самим загнали в какой-то тёмный чулан и измывались над ними. Поговаривали даже, что петлюровцы изнасиловали трёх дочерей ребе, после чего одна из них не выдержала позора и покончила жизнь самоубийством.

К погромщикам пристроились некоторые энтузиасты из местного населения. Они таскали перины, подушки, одеяла и другую утварь, которая не нужная была петлюровцам. Автор помнит, как кузнецы отбивали разграбляемое имущество у некоторых из них. Среди евреев в местечке царила страшнейшая паника. Боялись, что после ребе Мотла бандиты войдут во вкус и начнут грабить и убивать всех жителей подряд. Однако главари петлюровцев сторговались с еврейской общиной, и за большую контрибуцию евреи откупились от погрома.

Более того, петлюровцы обещали навести порядок и защитить евреев от какого либо насилия. Они заявили, что представляют законную власть на Украине. И, действительно, за время их пребывания в местечке порядок был восстановлен. Снова функционировали магазины и базары. Появились петлюровские деньги — кредитки самостийной Украины, их брали неохотно, но деваться было некуда, власть есть власть. Социал-демократы и бундовцы ушли в подполье.

Весна 1919 год входила в свои права, воздух был пропитан уже не только запахом арбузов, а появились свежие лук, редис, салат и щавель. В каждой еврейской семье готовились к празднику Пейсах, полным ходом выпекали тончайшую мацу из белейшей муки. К нам пришел Моше-Арон, сапожник, человек с вечно потным прыщавым лицом, и снял мерки на заказную обувь всей семье, начиная с матери, и каждому ребенку. Автору к десяти годам впервые заказали кожаные ботиночки из коричневой кожи. Старшим сестрам, кроме того, купили материал на летние платья, бабушке на халат, а мальчикам решили сшить по рубашечке и коротким штанишкам. Конечно, это всё делалось по настоятельному требованию матери и старшей сестры. Отец ворчал, что ему придётся объявить банкротство — столько денег сразу к Пейсаху истратить из его небольшой наличности, а тут еще подходили сроки оплаты по векселям. Однако старшая сестра Фаня, наш главбух, свела бухгалтерский баланс. Финансового краха не предвиделось. Напротив, она объяснила отцу, что он может поехать в Елисаветград и купить нужные для работы железо и уголь. Сама по себе эта поездка была небезопасной, но в Златополе не находилось уже нужного ассортимента и профиля железа. Кроме того, цены на металл, уголь и деревянные заготовки в Златополе сильно выросли. Отец собрал все наличные деньги и договорился с извозчиком Янкелем Сейдером. Это был одноглазый лихач. Он обгонял всех других извозчиков и приезжал в Елисаветград на час раньше других. При обгоне он кричал своим коллегам: «А форэныш, а гейэлыш, а алтэл вишкэс!»[27] Отец ожидался не позднее пятницы, тем более что, Пейсах был на носу, до него оставалось две недели с малым.

Олена из Розливки

Я уже писал, что отец всё время держал в доме двух-трех учеников. Это были деревенские парни, которые хотели стать хорошими мастерами. Из деревни Розливы (Розливки) у нас одно время жили Федор и Яким. Их сестра Олена (Елена) часто бегала к нам и помогала матери по хозяйству. Она очень любила нашу семью, порой жила у нас месяцами, особенно зимой, когда в деревне особенно нечего делать. В четверг, накануне приезда отца, Олена рано утром прибежала к нам домой. Упала перед матерью на колени с плачем и говорит: «Хозяйка, дорогая моя, Мария Романовна, не можу не сказати Вам велику тайну, за що мене можуть растерзати. Вчора у нас на селе була сходка. На ний булы уси односельчане, та люди з других сел. Сходка постановила в суботу зробити еврейський погром! Вас усих поубивають, пожитки пограбють, дома попалять!». Всех сельчан звали участвовать в растерзании и разграблении еврейского населения, сказала Олена. Из ее глаз брызнули фонтаном слезы, мать заплакала тоже. Когда обе наревелись, Олена и говорит: «Тикайте видсиле, куды очи дивлятся, и никому не скажите про це. Тому, что як наши вожаки дизнаются, що я сказала, мене повисят». Во время этой сцены вошел наш дядя Мордехай. К матери он относился с большим благоговением. Когда он увидел ее в слезах, он стал просить, чтобы она сказала, в чем причина плача. При Елене мать ему ничего не сказала, а когда та ушла, доподлинно передала ему рассказ преданной нашей семье девушки. Дядя Мордехай стал успокаивал мать. Конечно, о погромах в Златополе слышали, ибо еврейские погромы в черте оседлости раньше уже бывали. Антисемиты и погромщики были всегда и везде. И не только в черте оседлости, т.е. в тех 19-ти губерниях России, где только и разрешалось проживать евреям. Многие еврейские семьи приехали в Златополь после погромов 1905–1906 гг. Их еврейская община приняла с большим великодушием, как людей уцелевшие после жесточайшего пожара или другого стихийного бедствия. Многие читали о погромах 1905–1906 гг. в книгах Шолом-Алейхема «Мальчик Мотл» и «С ярмарки». «Но ведь сейчас не те времена, когда совершались еврейские погромы, — успокаивал мать дядя Мордехай. — Сейчас на Украине есть власть — власть Петлюры[28], и действует конституция, гарантирующая права национальных меньшинств. Кроме того на Западе, имеются войска Антанты, никто не позволит этой черни убивать и грабить еврейское население». Мать постепенно успокоилась. Домашние дела, заботы о большой семье и приближающаяся суббота сулили ей много работы.

(окончание)

Примечания

[1] Златополь — волостной центр Чигиринского уезда Киевской губернии. Ныне Златополь и его окрестности входят в состав города Новомиргород.

[2] Основатель сахарной империи Израиль Бродский родился в Златополе. Свой первый сахарный завод И.Бродский основал в 1846 году в селе Лебедин, неподалёку от Златополя. К 1913 году, уже при наследниках Израиля Бродского, основной капитал Александровского товарищества составил 20 млн. руб. — деньги баснословные по тем временам.

[3] Талмуд-тойра, в отличие от хедера, предназначалась для мальчиков из бедных семей или сирот. Обучение в ней было для мальчиков бесплатным и оплачивалось общиной.

[4] Очевидно, дом с земляным полом.

[5] Четвертая пандемия холеры продолжалась в Европе в течение 1863–1875 годов. Наибольший её пик в Малороссии был в 1870 году, когда заболело 633 318 человек, а умерло 238 027, но это официальные данные, а было еще очень много неучтённых больных и умерших среди бедняков.

[6] В свидетельстве о смерти Меера Мошковича Поволоцкого указана его дата рождения — 1875 год. А если верить переписи евреев по местечку Златополь 4-го призывного участка Чигиринского уезда за 1875 г. (ДАКО 12-3 — 656. 1875 рік. Перепис євреїв містечка Златополь Чигиринського повіту), у Арона Срулевича Поволоцкого (деда Меера), проживавшего в Виноградовке, было только два взрослых сына, Мошко и Меерко, и оба умерли в 1872 году. Вероятно, из-за эпидемии холеры и смерти почти всех членов своей семьи дед Арон не спешил с регистрацией рождения внука. Впрочем, и даты смерти в переписи евреев могли быть указаны не точно.

[7] Призывной возраст в России в то время составлял 21 год.

[8] Срок службы в Российской империи в самом начале двадцатого века составлял 5 лет.

[9] В ее свидетельстве о смерти указана дата рождения — 1882 год.

[10] Династия Тверских (иначе Чернобыльских) раввинов была основана цадиком Менахемом Тверским, учеником основателя хасидизма Баал-Шем-Това.

[11] Родословная, престиж, социальный статус. Самый высокий ихес был у раввина, ученого, богача.

[12] Аргентина в то время была одной из самых богатых стран мира, с очень высокими зарплатами рабочих и ВВП на душу населения.

[13] В метрической выписке о его рождении, подписанной Златопольским казенным раввином, указано: Имя родившегося — сын Мошко. Родители — отец Златопольский мещанин Меер Мошкович Поволоцкий, мать Марьям-Бруха. Таким образом, Меер Мошкович назвал первенца в честь своего отца Мошко, умершего от холеры. Интересно, что уменьшительная форма имен используется и в переписи евреев местечка Златополь (ДАКО 12-3 — 656). В ней имена уже взрослых сыновей призывного возраста, в отличии от имен глав семейств, приведены, в основном, с уменьшительными суффиксами: Мошко, Ицко, Берко, Меерко, Гершко и т.д.

[14] «Шполянский дедушка» (Шполер Зейде) — это прозвище известного хасидского цадика Арье-Лейба из Шполы (1725–1812), духовного лидера и одной из ключевых фигур хасидизма, прославившегося, как святой и целитель, помогающий обездоленным. В ранние годы он служил шамесом (помощником раввина) в Златополе.

[15] Лепетун.

[16] Кришме — буквально чтение Шма, т.е. чтение молитвы «Шма Исраэль» («Слушай, Израиль») в обрядах, связанных с роженицами и новорожденными. Традиционно было принято приглашать учеников хедера читать кришме для благословения матери и младенца и их защиты от злых духов. Кришмелейним — это сладости, которые детям давали за чтение Шма.

[17] Любопытно, что мой второй дед, отец мамы, живший в Умани, пошел на ампутацию указательного пальца на правой руке, лишь бы его не забрали на Первую мировую войну.

[18] Судебный процесс шел в 1913 г.

[19] Владыка мира,/ не пропадёт/ из Твоих обещаний/ ни одно единственное слово —/ всё должно исполниться,/ и всё — в своё время/ в своём месте.//

И одно уже действительно исполнилось:/ мы разбросаны и рассеяны,/ мы теперь/ как песок на берегах,/ который каждый топчет/ ногами.//

Владыка мира,/ в Твои обещания/ верю я очень крепко./ Но звёздами,/ светлыми звёздами / когда же мы станем такими,/ как они, Боже?/

[20] «Лешоне або бе-Йерушолойим!» — «В следующем году — в Иерусалиме!»

[21] Немецкие войска вошли на территорию Украины в 1918 году после провозглашения независимости Украинской Народной Республикой (УНР) и заключения мирного договора между УНР и Центральными державами (Германия, Австро-Венгрия), в ответ на просьбу УНР о помощи против большевиков.

[22] Благотворительность, пожертвования.

[23] «Гехалуц» («Пионер») — это молодёжное сионистское движение, занимавшееся практической подготовкой к эмиграции в Палестину

[24] «Поалей Цион» («Рабочие Сиона») — это еврейская левосионистская социалистическая партия

[25] Немцы начали отступление с территории Украины после ноябрьской революции 1918 года в Германии. Массовое отступление немецких частей привело к падению гетманского режима и переходу власти к Директории во главе с Петлюрой.

[26] Провозглашение власти Директории ознаменовалось ростом шовинистических настроений и серией кровавых еврейских погромов. Отдельные петлюровские атаманы поручали своим солдатам рассматривать погром, как «национальный̆ долг», потому что евреи — «самые опасные враги» украинского народа и казаков и их необходимо полностью «вырезать» для спасения Украины.

[27] Ничтожество, гаденыш, старый потрох!

[28] В 1926 г. Петлюра, находясь в эмиграции в Париже, был убит еврейским часовщиком, анархистом и поэтом Самуилом Шварцбардом, у которого в ходе погромов погибло 15 родственников. Во время судебного процесса за подсудимого вступились Ромен Роллан, Анри Барбюс, Максим Горький, Альберт Эйнштейн, Александр Керенский и другие. Шварцбарда оправдали, расценив его поступок, как «выражение праведного негодования» и «законную месть». Как писал В.Жаботинский: «Петлюра был главой украинского правительства и украинской армии в течение двух лет и больше; почти все это время продолжались погромы; глава правительства и армии их не подавил, виновных не покарал и сам в отставку не подал. Значит, он принял на себя ответственность за каждую каплю пролитой еврейской крови».