ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Интересно, что знаменитый художник Хаим-Ичи Сутин, который родился в Смиловичах, совсем недалеко от тех мест, был родным братом дедушкиного свояка. Он был всего лишь на полгода-год моложе Шнеера — кто знает, может, они были знакомы или во всяком случае слышали друг о друге. Михоэлс, который родился тоже не так далеко в Двинске (Даугавпилс), был на два года старше Шнеера.

Бен-Эф

РЕБ ШНЕЕР

Клубок воспоминаний под аккомпанемент еврейских песен

ГОСЕТ… как много в этом звуке

Для еврейского сердца, а во «Фрейлехс», в Веселье — наверно, ещё больше. Его автор — Шнеер, мой двоюродный дедушка. А Реб (лучше с большой буквы) — совсем коротенькое словечко на идиш (где его сегодня услышишь?) — это почтительно-дружеское обращение к почтенному уже еврею обычно со стороны сверстников. Что-то вроде господина или мистера на английском, но по моим детским воспоминания — намного теплее и вкус у слова совсем другой — совсем не то, что официальное товарищ (на идише: хавер.) У меня до сих пор застряли в памяти слова популярной когда-то еврейской песни:

Ло мер тринкен а лехаим, ай-яй-яй-яй
Фар дем либн хавер Сталин, ай-яй-яй-яй —

но не знал ни ее названия, ни кто ее написал. Оказывается «Колхозная застольная», слова Ицика Фефера, написана им в 1938 г. в честь сталинской конституции. Здесь, конечно, «либн хавер» — это любимый товарищ и друг, который его и расстрелял 14 лет спустя, вместе с 12 другими членами Еврейского Антифашистского комитета в «Ночь казненных поэтов» с 11 на 12 августа 1952 года; а за четыре с половиной года до этого, в ночь на 13 января 1948 г. зверски убил Михоэлса, главного режиссера и многолетнего руководителя ГОСЕТа. Идя по стопам Гитлера и планируя покончить с еврейским вопросом в «стране победившего социализма», он сначала — не побоимся высоких слов — решил вырвать из еврейского народа его душу. Перец Маркиш, арестованный в первую годовщину убийства Михоэлса и расстрелянный в ночь казненных поэтов, увидев изуродованного Михоэлса в гробу в день его похорон 15 января 1948 г., написал:

Разбитое лицо колючий снег занес,
От жадной тьмы укрыв бесчисленные шрамы.
Но вытекли глаза двумя ручьями слез,
В продавленной груди клокочeт крик упрямый:
— О, Вечность! Я на твой поруганный порог
Иду зарубленный, убитый, бездыханный.
Следы злодейства я, как мой народ, сберег,
Чтоб ты узнала нас, вглядевшись в эти раны…
Течет людской поток — и счета нет друзьям,
Скорбящим о тебе на траурных поминках.
Тебя почтить встают из рвов и смрадных ям
Шесть миллионов жертв, запытанных, невинных.[1]

(перевод А. Штейнберга)

ГОСЕТ — Еврейский театр в Москве, да ещё на идиш — сегодня это представляется, как полнейший сюр: мираж в сталинской пустыне, а ведь было когда-то… Был жив идиш, был и театр на нем… пока «либн хавер» его не закрыл, а правильнее сказать: уничтожил в 1948-49 гг. (Мне тогда было 1–2 года, так что ни одного из его спектаклей мне видеть не довелось, а родители ходили и видели, и потом часто вспоминали, и рассказывали.) ГОСЕТ… как много в этом слове для еврейского сердца. О ГОСЕТе уже много написано см. например [1]-[3], но пару слов сказать всё-таки хочется. Какие они все были красавцы. Хотя, может, сам Михоэлс и не был таким «голливудским» красавцем (об этом лучше было бы спросить его многочисленных поклонниц — к сожалению, уже не спросишь…), но какое выразительное лицо, какие глаза — настоящее Солнце еврейского театра. Сколько прекрасных артистов, художников, композиторов, драматургов и поэтов вращалось в этой солнечной системе Михоэлса! Одной из таких планет, может быть и не самой большой, был мой двоюродный дедушка З. Шнеер (Окунь), завлит ГОСЕТа.

Он всю свою жизнь собирал еврейский фольклор: шутки, песни, сказки — а кроме того он занимался литературной переработкой для новых постановок старых еврейских пьес. Ну, а самое главное он сочинил текст пьесы «Фрейлехс» — Веселье! — по которой Михоэлс сразу после войны поставил свой знаменитый свадебный карнавал в Московском ГОСЕТе.

Маме-лошн

Идиш — маме-лошн: материнский язык. Что ни говори, а у каждого языка свой непередаваемый вкус, своя мелодия — особенно у того, который услышал и выучил с губ матери, впитал в себя с её молоком. Конечно, и читать, и писать на другом языке можно научиться и взрослым, а вот говорить без акцента только ребенком, пока еще нейронные деревья, сети, о которых сейчас все говорят, в мозгу растут — как у птенчиков размером с полкулачка, которые учат свои песни любви от своих отцов почти с первых недель жизни, — пройдет пару месяцев и если не научился, то всё — время навсегда упущено… Чтобы язык не умер, а людям его не забыть — на нем надо говорить или, пользуясь современным ИИ сленгом, «тренировать на нем свои нейронные сети». Как гласит американская мудрость: “use it or lose it”. Нет языка — нет и народа: того старого народа, который говорил на языке Идиш, — от него в поисках светлого будущего отреклись. Как пелось в той рабочей Марсельезе:

Отречемся от старого мира,
Отряхнём его прах с наших ног!

Язык галута или как там ещё его унижали?! Короче говоря, не выдержал проверку временем… [4], но как учит история, у забывшего своё прошлое, нет будущего. Так что лучше не забывать. Конечно, можно выучиться говорить и на другом языке, только, как показывает история, это будут уже совсем другие люди — другой народ или, во всяком случае, не совсем тот народ, и думать, и чувствовать они будут по-другому. Вроде бы всё можно перевести с одного языка на другой, тем более что этот другой язык тоже ведь совсем не чужой — только, как часто бывает с переводом на другой язык, эта изюминка — теплота идиша и его вкус теряются. Как когда-то шутил Оскар Уайльд: «У нас, англичан, с американцами теперь и вправду все общее, кроме, разумеется, языка.»

У нас в семье, когда я был маленьким, разговаривали, а Шнеер не только разговаривал, он ещё и преподавал идиш своим студентам, а кроме того, ещё писал на идиш рассказы, правда, немного. Когда он умер, а вернее сказать погиб в Озерлаге, в сибирской Вихоревке в 52 г., мне еще не было и пяти лет, а когда забрали — год уже не вспомнить — наверно года три-четыре. Какой же это был светлый человек, если я его запомнил! Осталось только всё это вспомнить, а лучше сказать размотать

Клубок воспоминаний

Именно клубок, а не катушку ниток, как в той старой бабушкиной шкатулке вместе с наперстками и иголками, воткнутыми в этот клубок, о которые можно нечаянно уколоться, с пуговками и кусочками материи от старых рубашек, платьев и блузок для заплаток— кому они теперь нужны? Бабушка давно умерла, — никто теперь носки не штопает и бабушкину шкатулку с нитками давно убрали подальше в чулан, чтобы зря глаза не мозолила. Так и с детскими воспоминаньями, — все нитки в шкатулке памяти перепутались, одна за другую цепляются, потянешь — узелками завязываются, не размотать — зубами перекусывать или ножницами резать нельзя — это же судьбы родных и близких. Не знаешь даже с чего начать, за какую ниточку потянуть — раз так — начнем тогда с имени.

Что в имени тебе моём?..

Шнеер, так звали его у нас в семье, а иногда ласково Шнеерке, как моя мама — его племянница… Каждое имя что-то значит, в нем часто заключена какая-то тайна, особенно в библейских: «Что в имени тебе моем?» Шнеер или на иврите Шнеур — это древнееврейское, хасидское имя означает: два огня, два света. Как корабль назовешь, так он и поплывет. Вот и у него было два света, главный — это идиш: язык, которому он учил своих учеников (заодно, и мы попробуем вспомнить наш маме-лошн — когда ещё такой случай представится…), а с ним и еврейские песни (идише лидер), шутки (хохмес) — фольклор, который он собирал. Второй — это еврейский театр в России, пьесы (шпилн) и рассказы (майсес), которые он писал на идиш. Светлый человек был: нес людям свет — не побоимся высокого штиля — в ту непроглядную сталинскую тьму. (Может и не такой большой, но всё же… Вот ведь и свечи, которые зажигают еврейские женщины накануне Субботы, часто совсем небольшие.)

У него, конечно, как у многих евреев в те времена, было ещё одно имя, которое на бумаге писалось первым, — Залман, идущее от царя Соломона, — ищущий мира. Зачем заболевшему ребенку в еврейской семье давалось второе имя? Обычно, чтобы отвести лихо, снять дурной глаз, на идише: «кин айн хоре».

Пора уже назвать его полное имя и основные даты: Залман-Шнеер Бен Мордхе Окунь (1892, Селиба, Минск. Губ. — 10 мая 1952, Вихоревка, Озерлаг). Бен Мордхе — значит сын Мордхе, русифицированное (слово-то какое!) отчество: Мордухович. Теперь о фамилии, а заодно и корнях. Как и знаменитая еврейская фамилия Кац — это не кошка, а Коэн цедек — праведный жрец (священник), так и Окунь — это совсем не рыба, а, по-видимому, О’Кун или О’Коэн и ведет свое происхождение тоже от праведных священников, попавших сначала в Испанию или Португалию, а потом и оттуда изгнанных и осевших в конце концов в Литве и Белоруссии. (Интересно, что и фамилия Михоэлса Вовси возможно восходит к Неффалиму — шестому сыну Иакова, которого родила ему наложница Валла, служанка Рахили. Ведь, как сказано в книге Чисел, 3:15: «Вот имена их: …Из колена Неффалимова Нахбий сын Вофсиев.» см. [2]стр. 23–24.)

Ну, раз о корнях значит и о родителях, семье, короче, обо всей

Мишпохе

О семье я знаю чуть больше, поскольку мой дед (майн зейде) Гирш, который родился в 1879 г., был его старшим братом (брудер). Их отца звали Мойше-Мордхе и был он шейхет — резник в еврейском местечке Селиба Минской Губернии. Теперь там евреев уже никого не осталось — в войну всех, кто, к несчастью своему, еще оттуда не убежал, немцы перебили (гихаргет), а до революции, говорят, целая еврейская колония была. Там Шнеер и родился, а возможно и мой дед. Семья была большая и ортодоксальная: мой дед унаследовал профессию от отца, он оставался глубоко верующим и соблюдающим все обычаи Иудаизма до конца своих дней — а умер он 1961 г. — человеком. Я хорошо помню их среднего брата Вульфа (Велвл), который был, по-видимому, на год-два моложе моего деда, но старше Шнеера. Он, как тогда говорили, был а гишмакер ид — в дословном переводе, в котором многое теряется, это похоже на «вкусный еврей». Был он ладно сложен, очень живой и, несмотря на все тяготы жизни, запомнился мне веселым. Хорошо пел, а на свадьбах любил и поплясать, и ко всему прочему имел ещё деловую жилку. Из Белоруссии он уехал в Ригу, имел там какое-то дело, потом перебрался в Ленинград, оттуда в Москву и обратно в Ленинград, где снова женился и дожил лет до 95. (Его внук Марк Зайчик, израильский писатель и журналист, тоже оставил короткую заметку о Шнеере на одном из израильских русскоязычных каналов [5]).

Еще один их брат Мендель, по-видимому, на год-два моложе Шнеера жил после революции вместе со Шнеером в Одессе. Там они вместе создали еврейский детский дом, собрав туда сирот, потерявших семьи в результате погромов, революции и Гражданской Войны, ездя по всей Белоруссии и Украине. Многие вспоминают, что этот одесский еврейский детдом был каким-то особенным: в нем царила доброта и любовное отношение к детям. Братья, воспитывая детей, сами жили при этом детдоме и были счастливы, пытаясь, как могли, заменить еврейским сиротам их погибших родителей. Воспитанники отвечали им взаимностью. Это их почти домашнее расположение к друг другу и любовь можно почувствовать, даже взглянув на старую фотографию Менделя в кругу его воспитанниц.

Можно сказать, что это была одна большая еврейская семья и, когда у Шнеера и Менделя в их семьях родились дети, их воспитанницы боролись за право быть их няньками. У Менделя было две дочери Роза и Рина, которых я знал. К сожалению, он умер еще до войны, где-то в середине 30-х.

Что я знаю ещё про свих двоюродных дедушек и бабушек? У братьев были старшие сестры, которые, по-моему, ещё до революции вышли замуж и уехали в Америку, другие три сестры остались в России и двух из них я хорошо помню: Эстер после войны жила в Евпатории, а младшая Сара в Свердловске. Еще один брат и сестра, а может и больше, не успели эвакуироваться и погибли во время войны.

А вот до войны, в конце 20-х или начале 30-х Эстер с мужем Мойше Голодом и детишками, переехав из Белоруссии в Крым, жили там в одном из еврейских сельскохозяйственных поселений-коммун, превращенных позднее в колхозы. Об этом времени была сложена ещё одна популярная в своё время еврейская песня на слова того же Ицика Фефера в обработке известного музыковеда и фольклориста Мойше (Моисея) Береговского [6] «Эй, Джанкое», где есть и такие слова:

…недалеко от Симферополя и Севастополя находится наш замечательный поселок. Враги говорят, что евреи — не рабочий народ, но посмотрите, что у нас: у брата Абраши трактор гудит как паровоз, тётя Лея — на косилке, Бейлочка — на молотилке. Эх, Джанкой!

И припев:

Эй, Джан, эй, Джанкое — Джан, Джан, Джан!

Её любил включать в свои концерты друг Шнеера Михаил Эпельбаум, о котором речь впереди. К слову сказать, в Америке известный американский фолк-певец «старый левак» Пит Сигер распевал её в те времена, аккомпанирую себе на своем знаменитом банджо [7].

Пора вспомнить и мою бабушку Эстер, в девичестве Гуревич. Она умерла в 1948 г. и похоронена на Востряковском кладбище; потом после смерти Шнеера на ограде ее могилы повесили мемориальную дощечку в память о Шнеере, а на самом памятнике можно прочесть имя ее сына (бни) Абрама, погибшего на войне (о нем мы ещё расскажем). Пройдут годы и в этой же могиле похоронят сначала жену Шнеера, а ещё через 20 лет и дочь. (По-видимому, старая фотография этой могилы до всех этих печальных событий, с одной мемориальной дощечкой Шнеера и обгоняющим время комментарием приведена в [8].)

Когда бабушка умерла, мне было около года, так что я ее не помню. Она родилась тоже в Белоруссии, в еврейском местечке Березино, у них с моим дедушкой Гиршем было пять сыновей и дочка, моя мама. Они жили, пока не разъехались, в еврейском местечке (штетл) Рогачев на берегу Днепра, что примерно в часе езды от Селибы; там и родились, или где-то рядом в Тихиничах.

Фото семьи, сделанное, по-видимому, где-то в середине 30-х уже в Москве или под Москвой. Сидят моя бабушка Эстер (…-1948) и дедушка Гирш (1879–1961), стоят: моя мама Соня-Лея (1915–1995) и её братья: Шлейме (1911-1979), Макс/Мортхе (1920-1999), Зиновий/Залман (1906-1977) и Аврем (1909-1944). К сожалению, на этой фотографии нет еще одного её брата Исроэла (1913–1995). Вот его фотография с моей мамой, сделанная примерно в эти же годы.

Там же в Рогачеве родился один из выдающихся хасидских раввинов Раби Йосеф бар Эфраим-Фишл Розин (Гаон — гений из Рогачева; Рогачевер: 1858-1936 гг.), который в 1889 году, в возрасте тридцати лет, стал раввином хасидской общины г. Двинска (Даугавпилса), родине Михоэлса. Среди тех, кто получил от него смиху (рукоположение в раввины) — Менахем Мендель Шнеерсон (седьмой Любавичский Ребе, 1902–1994).

Интересно, что знаменитый художник Хаим-Ичи Сутин, который родился в Смиловичах, совсем недалеко от тех мест, был родным братом дедушкиного свояка. Он был всего лишь на полгода-год моложе Шнеера — кто знает, может, они были знакомы или во всяком случае слышали друг о друге. Михоэлс, который родился тоже не так далеко в Двинске (Даугавпилс), был на два года старше Шнеера. Интересные воспоминания о детстве и юности Михоэлса оставил его брат-двойняшка Ефим (Хаим) Вовси [9]. Все они выросли в еврейских местечках или городках, как, впрочем, и Бабель, родившийся в Одессе, и многие другие будущие известные (и не очень) писатели, поэты, музыканты и художники. Все они, как, впрочем, и мы, были

Родом из детства

Мир еврейских местечек (штетлах) с синагогами, миквами, хедерами и йешивами, в которых они все учились: Шнеер, говорят, даже в трех [10]. Известный в своё время еврейско-польский филолог и политический деятель Ноах Прилуцкий так описывает свою первую встречу с Сутиным в кафе de la “Rotonde” в Париже в 1925 г., которому тогда было уже за 30… [11]: он выглядел, «….как типичный студент йешивы (ешива бохер) и в том как он выглядел, и в том как он был одет… Было достаточно мгновенного взгляда, чтобы понять, что это человек не из этого мира…». О, эти студенты йешив — люди не из мира сего, традиционно посвящавшие себя изучению Торы и по-прежнему сохранившие свою одержимость, но на сломе эпох переключившиеся с изучения Пятикнижия и Талмуда — кто на революцию, кто, как Сутин и Шагал, имевшие врожденные способности, на живопись, а кто, как Шнеер на еврейское образование, собирание еврейского фольклора и театр, как и сам Михоэлс. (Здесь стоит вспомнить, что Михоэлс и Шагал были хорошо знакомы и вместе работали над постановкой спектакля «Вечер Шолом-Алейхема», куда были включены: «Мазлтов», «Агенты» и «С’алыгн», в московском ГОСЕКТе в 1920 г. В частности, Михоэлс играл книгоношу реб Алтера в «Мазлтов» и работал с актерами, а Шагал оформлял спектакль и разрисовал стены маленького зрительного зала («коробочка» Шагала) см. [2] стр. 74–75, а также [12], где приведены некоторые декорации Шагала к этому спектаклю и рассказано об этой и других его театральных работах.)

Полузабытый, а многими уже совсем забытый мир еврейских местечек, перенесенный ими на свои полотна, в песни и на сцену — чем он им запомнился?

Бэлц — майн штэтэлэ Бэлц,
Майн хэймэлэ, ву их об,
Майне киндэрше йорн фарбрахт.
Бэлц, майн штэтэлэ Бэлц,
Ин оремен штибэлэ
Мит алэ киндерлэх дорт гелахт [13].

Мой городок, мой домик, где я провел свои детские годы. Бэлц, мой городок Бэлц, в бедном домишке, где смеялись со всеми детишками… Как всё это по-домашнему и как нежно. Мир поголовной грамотности с учебой в хедере с 5–6 лет:

Ойфн припичек брэнт а файерл
Ун ин штуб из хэйс
Ун дэр рэбэ лэрнт клейнэ киндэрлэх
Дэм алэф—бэйс
Ун дэр рэбэ лэрнт клэйнэ киндэрлэх
Дэм алэф — бэйс
Лэрнт киндэрлэх, гэдэйнкт зе тайерэ
Вос ир лэрнт до.
Зогт зе нох а мол, ун такэенох а мол
Комэц—алэф — о!

На припечеке (перед печкой) горит огонечек и комнате жарко, а ребе учит маленьких деток алеф-бейс. Вот как она звучит в исполнении знаменитого скрипача Ицхака Перлмана [14].

Намоленный и сохраненный на протяжение веков мир еврейской мудрости и полных жизни праздников, которые не просто отмечались, а заново переживались каждым из участником торжества так, как будто это он сам со своей семьей вышел из Египта. А в Пурим, участвуя в костюмированных карнавалах пурем-шпилах, сам чудесным образом спасся со своими братьями и сестрами от истребления Аманом в древней Персии. И так каждый календарный еврейский праздник. Не зря же сказано, что в Иудаизме нет истории — только память, которая передается из поколения в поколение. Здесь, пожалуй, уместно вспомнить, что в иврите нет слова «история» (history), а только его транслитерация с греческого (ἱστορία) и, продолжая смешивать разные жанры, добавить стих:

Только Память

(History=his story not mine)

У евреев Истории нет —
только Память, одна только Память!
Нет Чужого и Мертвого нет, —
есть Живое,
что было с тобой
там в Египте — вчера на Синае
Море Красное ты пересек:
Это было с тобой с твоим сыном!
То, что надо опять Пережить,
не сыграть —
Пережить самому вместе с дочкой и сыном и внуком,
чтобы Память живой Оживала
каждый Год — в каждый Праздник
в тебе — в них самих и во всех,
кто за нами
Придет!

Обычаи — они же торжества каждой еврейской семьи, сопровождавшие ее членов со дня их рождения: брит мила, бар/бат— мицва, свадьба и так до ухода из жизни. …И в то же время живой и веселый мир еврейских мудрецов и хасидов:

Az der rebe zingt
Zingn ale khasidim
Az der rebe tantzt
Tantzn ale khasidim
…
Un az der rebe redt
Shvaygn ale khasidim!

Когда ребе поет, поют все хасиды. Когда ребе танцует, танцуют все хасиды… А когда ребе говорит, все хасиды молчат. Вот как она звучит в исполнении знаменитого поэта и барда Леонарда Коэна [15].

Как сказал основатель хасидизма Исраэль Баал-Шем-Тов (Бешт): «Кто живет в радости, тот выполняет волю Создателя.» Вдобавок одна из Мидрашей Ционит [16] рассказывает, что Бешт (Обладатель доброго имени) постоянно курил трубку. За исключением, конечно, Субботы и других еврейских праздников, когда евреи не могут зажигать огонь. Тут надо вспомнить о традиционных хасидских застольях (Фарбренген), которые обычно проводились и проводятся по субботам, праздникам и другим знаковым дням хабадского календаря и посвящены духовному общению, беседам хасидов между собой, и обсуждению с Ребе недельной главы Торы и комментариев к ней, а также других актуальных событий со точки зрения Торы. А какое застолье может быть без Лехаима с рюмкой водки («машке») или виски, и конечно с традиционными хасидскими песнями. Нужно ли говорить, что и Михоэлс, и Шнеер, и Шагал, и наверно Сутин, как и многие другие уроженцы местечек, на всю жизнь сохранили эти добрые традиции еврейских застолий своего детства и юности и их дома всегда славились радушием и гостеприимством.

На сломе «железного» ХIХ века «бездомным» ХХ, весь этот привычный им мир разрушался на их глазах. Только в октябре 1905 г. в черте оседлости произошло 292 погрома, из которых 23 (есть чем «гордиться»!) в Белоруссии [17]. Этому миру, в котором они родились и выросли, приходил конец. Но они сохранили и унесли его в своих сердцах, и этот мир заново возродился в поэтическом мистицизме Шагала в его летающих над Витебском ангелах, любовниках и коровах, или совсем уже по-другому в натюрмортах Сутина.

В 2018 мне посчастливилось побывать на его выставке: «Chaim Soutine: Flesh» в Еврейском музее в Нью-Йорке [18]. Поскольку музей еврейский, а на Идише: fleish — это мясо, то большинство посетителей, я думаю, поняли эту игру слов. Тем более, что на этой выставке были представлены его 32 натюрморта, где этой плотью, а вернее мясом были окровавленные туши быков, волов, зарезанные, ощипанные и подвешенные тушки курей, индюшек и уток, а таже блюда с рыбой и фруктами, ну и конечно его знаменитые натюрморты с тремя селедками на блюде (1916), и ужасающим ощипанным гусем (1933) c почти отрезанной головой, лежащей параллельно его телу.

Постоянно голодный, десятый, предпоследний ребенок из бедной семьи еврейского портняжки он впервые увидел все эти свои, вызывающие ужас и эмпатию (модное слово в месиве новых войн!), «натюрморты» в детстве и юности, наблюдая за шейхетами и прислуживая в мясных лавках в родных Смиловичах. Ну и конечно погромы, громыхавшие где-то рядом, позволили гению увидеть в участи животных страшное будущее многих своих односельчан, да и миллионов своих соплеменников, а возможно и свою смерть в августе 1943 то ли в гробу, куда его спрятали от фашистов, добираясь по долгой кружной дороге из маленького городка Ришелье на западе Франции, где он скрывался, через Нормандию в оккупированный Гитлером Париж на операцию запущенной язвы желудка, то ли сразу после операции [19], (см. также [20]).

Это же предчувствие катастрофы (Шоа) можно услышать в очень популярной песне на Идиш о теленке «Дос кэлбл», которого везут на бойню. Впоследствии она была переведена на многие языки и стала известна во всем мире (даже в Японии!), как «Донна Донна». Вот как она звучит в прекрасном исполнении Джоан Баез в 60-х [21] и Юлии Беломлинской в 2014 [22]. История этой песни берет своё начало в еврейском фольклоре начала ХХ-го века. В начале 30-х прошлого века известный еврейский драматург и поэт Аарон Цейтлин написал первоначальный текст этой песни, который он в начале 40-х переработал для мюзикла «Эстерке», поставленного в Еврейском художественном театре в Манхэттене на Второй Авеню; музыка легендарного Шолома Секунды. Вот слова этой песни на Идиш и в переводе на русский Анатолия Пинского:

Афн фурл лигт дос кэлбл, Лигт гебундн мит а штрик. хойх ин химл флит дос швэбл, Фрэйт зих, дрэйт зих hин-ун-црик. Припев: Лахт дэр винт ин корн, Лахт ун лахт ун лахт, Лахт эр оп а тог а ганцн Мит а халбэр нахт. Дона, дона, дона… Шрайт дос кэлбл, зогт дэт пойер: Вэр же хэйст дих зайн а калб? Волст гекэрт цу зайн а фойгл, Волст гекэнт цу зайн а швалб. Припев Биднэ келбэр тут мэн биндн Ун мэ шлэпт зэй ун мэ шехт, Вэр с’хот флигл, флит аройфцу, Из ба кейнэм нит кейн кнэхт.

Вот на рынок катит бричка, Грустный в ней телок лежит. А высоко в небе птичка, Вьется ласточка, кружит. Припев: Как смеется ветер, Гонит тучи прочь, Он смеется день и вечер, И ещё всю ночь. Дона-дона, дона-дона… «Хватит хныкать, — крикнул возчик. — На кого тебе пенять? Сам родился ты теленком, Сам не хочешь, брат, летать». Припев И зачем телят зарежут, Им никто не объяснит. А кому мила свобода, Тот, как ласточка взлетит.

 

Между двух мясников

Пока эти два мясника резали своих «телят», а потом начали рубиться между собой, Михоэлсу и Шнееру удавалось не только избежать этой еврейской «телячьей» участи многих из своих соплеменников, но и помогать им отвлечься (каждый в силу своих способностей и таланта) от обступающего их кошмара.

В последнее время в России, славящейся неизбывным народным терпением и рабской покорностью (были бы только хлеб, а заодно и зрелища?!) вновь стали очень популярны строки обнявшего свой «железный век» застойного лирика, наблюдающего за ним то ли из своего «чудесного дымящегося сада», то ли примостившись на «блестящей тучке»:

Времена не выбирают,
В них живут и умирают.

Вроде бы, как ещё один теперь «еврейский голос» присоединился к старому блоковскому хору и увещевает:

Будьте ж довольны жизнью своей,
Тише воды, ниже травы!
О, если б знали, дети, вы,
Холод и мрак грядущих дней!

Хотя эти «холод и мрак грядущих дней», предсказанные «трагическим тенором эпохи», настали, Михоэлс, как и многие другие еврейские поэты, писатели и артисты, в том числе и Шнеер, даже в те зловещие времена не пригибались «ниже травы». Совсем напротив…

Здесь стоит вспомнить, что в борьбе со своим бесноватым визави советский мясник, с присущими ему восточной хитростью и звериным чутьем, решил уже в самом начале войны разыграть беспроигрышную во время гитлеровского холокоста «еврейскую карту». С этой целью по его указания Берией был организован Еврейский антифашистский комитет (ЕАК), председателем которого был назначен «еврей номер один» — Михоэлс. В марте 1943 Михоэлс и, приставленный к нему Берией, И. Фефер уезжают в семимесячную поездку по США, Англии, Канаде и Мексике, где Михоэлс, выступая на многочисленных митингах и встречаясь с виднейшими политическими деятелями, руководителями крупнейших еврейских организаций, а также с учеными, писателями и артистами, включая Эйнштейна, Фейхтвангера, Драйзера, Шолома Аша, Чаплина, Шагала, Поля Робсона и др., сумел буквально совершить переворот в сердцах и умах американцев и жителей других стран, которые он посетил. Все эти события подробно описаны в [2] стр. 223–252. В результате этой поездки, и деятельности ЕАК в целом, были собраны десятки миллионов долларов; на эти деньги было куплено и передано России огромное количество военного, технического, санитарного оборудования, медикаментов, продовольствия и одежды. Трудно переоценить вклад Михоэлса и всего ЕАК в победу СССР в войне, — не только в материальном плане, но и в плане повышения международного авторитета страны, см. например [23]. Всё это наш мясник ему припомнил и «отблагодарил» его и многих членов ЕАК вскоре после войны. Как говорится, ни одно доброе дело не остается безнаказанным, тем более в России. Сослал он в Вихоревский Озерлаг и Шнеера, где тот погиб за три месяца до той «Ночи казненных поэтов», и уже собирался довести до конца дело нацистского мясника, но случилось в очередной раз чудо Пурима, на этот раз в 5713 (1953 г.). Меньше через месяц было прекращено так называемое «дело врачей» и 3 апреля как раз на Песах все арестованные были освобождены и восстановлены на работе. Чем ни новое Чудо? Так что в этот год вещий смысл предпоследнего куплета традиционно завершающей сейдер песни еврейского мальчика «Хад гадья» (Один козлик) осознавался участниками торжества на фоне чудом миновавшего их кошмара совсем по-другому:

Подкралась смерть исподтишка,
Свела в могилу мясника,
Что на убой вола обрек,
Который выпил ручеек,
Тушивший ярый огонек,
Тот самый, что дубинку сжег,
Свалившую полкана с ног,
За то, что на кота насел,
Который козлика заел.
Отец мне сам его купил,
Две целых зузы заплатил.
Козлик, козлик.

Как, впрочем, и последний, начинающийся словами: Отнимет Б-г у смерти меч, // Спешивший мясника упечь… и далее по тексту предыдущего куплета.

Не вызывает сомнений, что не случись чуда Пурима, то «дело врачей» окончилось бы расстрелом, а более вероятно публичным повешением на центральных площадях главных городов этих «наемных агентов иностранных разведок», а «бедного козлика», т. е. всех нас ожидали «стихийные» погромы доведенного до истерии «возмущенного народа» и как спасение — уцелевших козликов посадили бы в уже заранее приготовленные товарные вагоны и вывезли бы в Сибирь и на Дальний Восток, где для них уже были выстроены бараки — ведь параноидный сов. мясник со своим «карательным Госпланом» любил рассчитывать свои преступления до мелочей.

Чтобы представить себя на месте своих родителей и дедов, переживших эти годы, стоит вновь послушать эту давно знакомую детскую песенку. Вот как она звучит в прекрасном исполнении детского хора [24], а также йеменских евреев справляющих пасхальный сейдер [25].

Фрейлехс

Поскольку мы сильно забежали вперед по времени, то придется отмотать наш клубок семейных воспоминаний (а может и прочитанных где-то свидетельств) назад и вернутся в страшную зиму сорок первого года, когда оба мясника ещё здравствовали. Именно в это беспросветное время Михоэлс уже начал задумываться о постановке веселого и шумного спектакля на сцене ГОСЕТа после Победы над гитлеровским мясником (когда театр вернется из Ташкента, куда он был эвакуирован в октябре того года). Туда же, в Ташкент попал и Шнеер, эвакуировавшись с семьей и многими другими одесситами, в июле 1941 г. из Одессы, где они жили до войны. В Ташкенте им выделили узенькую комнатушку в старом городе, а Шнеер, чтобы как-то выжить и прокормить семью стал чинить старые галоши — всё-таки на все руки был мастер. Там же в Ташкенте жила во время войны семья его старого одесского друга и еврейского писателя Ирме Друкера [26], о котором потом часто вспоминала дочка Шнеера Рина, как и о мешках старых галош, починкой которых занимался её отец. Накануне 1943 г. Ирме Друкер, в то время военный корреспондент, навещая свою семью, встретился и со Шнеером. Их встречу Друкер очень живо описал в своем очерке «Веселый творец Фрейлехс» [27], где он также пересказал рассказ Шнеера о его недавней встрече с Михоэлсом и их беседу. Шнеер впервые познакомился с Михоэлсом наверно во время гастролей ГОСЕТа в Одессе в 1932 г., а может ещё раньше во время сьёмок там в 1925 г. фильма «Еврейское счастье». Сам Михоэлс с семьей добрался до Ташкента где-то к концу 1941 г. [28] и, встретив там своего давнего знакомого, решил поделиться с ним своей мечтой о создание веселого спектакля о жизненной силе еврейского народа, что называется — назло всем бедам и смертям. Друкер так описывает эту встречу: Соломон Михайлович спросил Шнеера, как это можно было бы показать на сцене. На что Шнеер ответил: «Дур хасене!» (через свадьбу); Михоэлс обнял Шнеера и произнес слова, которые всегда произносили евреи, желая кому-либо удачи в важном деле: «Зол зайн ин а гутер ун ин а мазлдикер шо!» (В добрый и счасливый час!). И вынес окончательное решение: «Ломир правен а хасене!» (будем справлять свадьбу). Так зародился замысел этого замечательного спектакля, который в первоначальной редакции был поставлен в Ташкенте В.Л. Зускиным под названием «Свадьба». Премьера спектакля «Фрейлехс», где «Свадьба» игралась во втором акте после «Гершеле Острополер» Мойше Гершензона, состоялась 15 июля 1943 г. Леонид Флят в [8] приводит афишу этого спектакля, который имел подзаголовок «еврейская комедийная игра».

В конце 1943 года ГОСЕТ возвращается обратно в Москву, с ним уезжает и Шнеер, ставший зав. литом театра. Примерно в это же время возвращается в Москву из своей зарубежной поездки в качестве председателя ЕАК по сбору средств для Победы над мясником, сотворившим Шоа, Михоэлс. Взяв за основу ташкентскую «Свадьбу», они вместе со Шнеером, композитором Пульвером, художником Тышлером, балетмейстером Мэйем и всей труппой, примерно за полтора года, фактически создали новый «Фрейлехс». За это время Шнеер смог восстановить свою оставленную в Одессе фольклорную коллекцию еврейского юмора, шуток и словечек, а также свадебных песен и танцев, что несомненно помогло превратить одноактную комедийную игру «Свадьбы» в двухактный свадебный карнавал «Фрейлехс», премьера которого состоялась 23 июля 1945 г. Для полноты приведем здесь афишу этого спектакля 1948 г., — уже после зверского убийства Михоэлса, — которую я позаимствовал у Леонида Флята [8].

Хоть мне и не довелось видеть этот легендарный спектакль, хочется хоть немного к нему прикоснуться, тем более что, как мне известно, после разгрома ГОСЕТа он никогда больше нигде не ставился. Лучше всего это сделать обратившись к полным трагизма воспоминаниям Аллы Зускиной, дочери великого еврейского актера Беньомина Зускина (также расстрелянного в ту «Ночь казненных поэтов»), который играл роль Первого бадхена («свадебного духа») [29], тем более что ей посчастливилось ещё подростком видеть этот спектакль много раз (в нем участвовала и её мама, актриса ГОСЕТа — Эда Берковская) , включая премьеру, когда Алле было всего 9 лет.

Давайте постараемся увидеть этот свадебный карнавал ее глазами:

«Вихрь.

Из глубины сцены прямо на нас стремительно несётся пляшущая толпа. Впереди — Первый Бадхен по имени Реб Екл. Это Дух Радости и немного Дух Печали. Это Вениамин Зускин, мой отец. (Cегодня, 23-го июля 1945-го года, через два с половиной месяца после окончания Второй мировой войны, в Московском государственном еврейском театре идёт премьера спектакля «Фрейлехс», что означает «свадебное веселье».)

Увлекая толпу за собой, Зускин летит.

Я не оговорилась: именно летит, подобно персонажам Шагала.

(Спектакль «Фрейлехс» я видела много раз, ведь он шёл до самого конца, а я к тому времени уже успела подрасти. Потому-то мне так легко увидеть себя в зрительном зале, где передо мной разворачивается прекрасная сказка, и в ней над сценой, над моей жизнью парит отец.)

Свадебная музыка набирает силу. Звучит своё, знакомое, давно не слышанное, давно вроде бы позабытое, но всегда ощущаемое внутри себя, всегда бережно сберегаемое от посторонних. Жизнь возрождается. Полёт Реб Екла, а с ним и толпы становится быстрее, невесомее, вдохновеннее.

Реб Екл останавливается, и толпа замирает. Реб Екл прислоняется к правому косяку нарисованной двери. Всё в этом чудо-спектакле неспроста. В традиционном еврейском доме к правому косяку двери прикрепляют мезузу, трубочку со спрятанным внутри священным текстом. «За дверью, за косяком её, оставь замету на память», — повелевает пророк Исайя. Замета на память — суть этого чудо-спектакля. Обращаясь к зрителям, Реб Екл голосом, полным боли, тепла и печали, произносит монолог о пережитых страданиях, поминает дорогих и близких.

Тотчас на смену возвышенно-грустному монологу приходит рассказ о предстоящей свадьбе. Реб Екл даёт объяснения то скороговоркой, то речитативом, успевая при этом немножко полетать.

Затем запевает старую народную песенку: «Жил-был ребе Элимелех, он сыграть затеял фрейлех»[30]. Ах, как он её поёт! Вернее, как он ею живёт! Элимелех из песенки собирается поиграть то на скрипочке, то на флейте, и голосовые модуляции Зускина, его телодвижения, жестикуляция, рука, протянутая к оркестру, виртуозно переплетаются со звучанием того музыкального инструмента, о котором он в данный миг поёт.

Под звуки песенки сцену заполняют участники свадьбы с бокалами в руках, усаживаются за празднично накрытые столы. Внезапное появление бедной заплаканной тётки, которую никто не звал, грозит омрачить общее веселье, но Реб Екл возражает: «Ну уж нет! Без грусти веселья не бывает!». Кто, как не Зускин, знает, что смех и слёзы нераздельны.

Взмахом платка Реб Екл вызывает гостей и «виновников торжества». Они выходят, один за другим, на середину сцены и танцем рассказывают о себе. Вот надменная молодящаяся мать жениха и его чванливый отец, вот родители невесты, умоляющие будущих свёкра и свекровь о снисхождении, а вот и бабушка-примирительница. Уморительна пара старичков, степенны франтиха и её кавалер, задевает за живое бывший николаевский солдат на одеревенелых ногах, вызывает смех подвыпившая кума, трогательна стайка подружек невесты, а сама невеста и жених торжественны и величавы.

Всё это, на фоне великолепной музыки и блистательных декораций, иронически-задорно комментирует, всем этим верховодит, всему этому придаёт возвышенную духовность Реб Екл, Вениамин Зускин.

Реб Екл-Зускин, лицедействуя, насмешничая, напевая, танцуя и летая, как положено Духу Радости, не забывает, что он и Дух Печали, несущий «суму горестей». Подвижный, как ртуть, он покоряет зрителя «неотразимым обаянием, редкой способностью быть одновременно и смешным, и грустным, этим удивительным сочетанием задушевности и комизма, юмора и патетики, внешней подвижности и внутренней сосредоточенности»; умением возвести в самую высокую степень нетленный дух еврейского народа.

Зускин уже четверть века на сцене. Эта роль объяла всё, что было ему наиболее дорого, — внешнюю необузданную театральность и внутреннюю бездонную глубину. После множества блистательных ролей, после самого любимого им трогательного Сендерла и незабываемого Шута, после скучноватых пьес советского репертуара, после полного печального юмора Гоцмаха, он снова летит, поёт, пляшет, забавляет и забавляется, и грустит. Снова живёт.

Живёт своей истинной сущностью, сущностью актёра лирико-трагикомического.

Он невесом, темпераментен, ни малейших признаков усталости, спада, срывов в жестах, движении, тексте, песнях. «Мазл тов! Поздравляем!» — восклицает Бадхен и восторженно поёт:

Будут, будут праздники
У народа нашего!
Будут свадьбы-свадебки?
Нечего и спрашивать!»

Тут следует вспомнить, что второго бадхена — свадебного профессионального шута играл другой замечательный актер Зиновий Каминский. Как пишет о нем хранительница традиций ГОСЕТа и ученица Михоэлса Маня Котлярова, которой тоже довелось играть в этом спектакле, Каминский был не просто актер, а прирожденный актер из знаменитой театральной династии еврейских актеров [31]. А роль бедной тетки в спектакле исполняла Нар. артистка РСФСР Либа-Рейза Ром. Она, приплясывая, неожиданно появлялась на сцене с песней на мотив казачка:

Khatskele, Khatskele, shpil mir a kazatskele!
Khotsh an oreminke, dokh a khvatskele!
Orem iz nit gut, orem iz nit gut,
Lomir zikh nit shemen mit undzer eygn blut!

(Хацкеле, Хацкеле, сыграй мне казачка! Хоть бедненькая, да задорная! Плохо быть бедной, но не будем стыдиться родной крови!)

Родня жениха — сваты выходили на сцену, сопровождаемые шутками гостей, под песню Марка Варшавского «Сваты идут» [32]. Веселье еще больше ширится под песню «Фрейлехс». Послушаем как её исполнял оркестр московского ГОСЕТа [33]. Наконец, гости усаживаются за свадебный стол, который Михоэлс в своих записках называл «столом жизни», и запевают традиционные свадебные здравницы: «Ломир але инейнум» (Давайте все вместе). Вот как её исполняет Ефим Александров [34].

Ну, а теперь, «побывав» на спектакле, послушаем, как о нем отзывались критики и современники. Вот, например, что писал известный театральный критик Юрий Головашенко [35]:

«В спектакле «Фрейлехс», быть может, как ни в одном другом из своих сценических произведений, С.М. Михоэлс продемонстрировал умение показывать «мир малых вещей», и одновременно «мир огромных закономерностей», — умение, которым он восхищался у Шекспира, говоря, что великий английский поэт играет, как пианист на рояле, двумя руками — «на мире малом, конкретнейшем из конкретных, и на мире большом… где сила обобщений, сила образности колоссальна». «Фрейлехс» был великолепен в своей «материальной конкретности» и поразителен в своих идейных взлетах, во взлетах острой, страстной мысли.»

И далее:

«Народная песня или национальный танец возникали в спектакле не сами по себе, не как украшения действия, а как проявления характеров и чувств. Этнографические формы становились поэтическими. И если те старинные свадебные обряды, которые возникали на сцене в спектакле «Фрейлехс», составляли сюжетную канву театрального представления, то его внутренней сутью было утверждение неистребимой человеческой силы, воли. … Свадьба становилась проявлением естественного стремления человека к счастью, ибо любви не погасить, как не погасить волю к жизни. Когда в спектакле звучали слова о том, что у людей никогда не было недостатка в женихах и невестах, и в дальнейшем не будет, в шутливой форме выражалась мысль о продолжении человеческого рода — мысль о людском бессмертии.»

Конечно, в «показе (этого) мира малых вещей, …материальной конкретности», народных песен и танцев, переводе «этнографических форм» на язык поэзии текст Шнеера и его помощь трудно переоценить.

Здесь надо отметить, что у Михоэлса и ГОСЕТа было много почитателей среди тогдашней русской интеллигенции: знаменитых артистов (Книппер-Чехова, Качалов, Завадский, Охлопков, Садовский, Тарханов, Хмелев, Берсенев, Образцов, Уланова, Штраух, Яблочкина), певцов (Иван Козловский, Барсова), композиторов (Мясковский, Шостакович), скульптор (Мухина), писателей (Алексей Толстой, Фадеев, Леонид Леонов, Всеволод Иванов, Андроников), театральных критиков (Павел Марков, Юрий Головашенко), дипломатов (советский граф Алексей Игнатьев) и других, которые, не зная идиш, часто посещали ГОСЕТ, хотя в то время никакого дублирования/синхронного перевода или субтитров ещё не было. В частности, Галина Уланова после очередного посещения «Фрейлехс» назвала его «шедевром гармонии и ритма» [2] стр. 253.

Пятого июня 1946 г. Михоэлсу, Зускину и Тышлеру за «Фрейлехс» была присуждена Сталинская премия.

Посещали ГОСЕТ и поэты. Мандельштаму, который погиб в лагере в 1938 г., пав одной из многочисленных жертв сов. мясника, не пришлось дожить до постановки «Фрейлехса». Будучи погодком Михоэлса (и Шнеера) и тоже родившись в еврейской семье, Мандельштам, как и Пастернак, о котором речь впереди, не знал идиша и был достаточно далек от еврейской культуры. Тем не менее он был большим поклонником таланта Михоэлса и, посетив спектакль ГОСЕТа «200 000» в Москве еще при Грановском в 1926 г., где Михоэлс играл заглавную роль портного Шимеле Сорокера, оставил об этом событии пусть коротенькую, но замечательную двухстраничную заметку [36]. Как бы вновь погрузившись во время спектакля в «Хаос иудейский» — но уже без его неприятия и былого страха — он был восхищен игрой Михоэлса и назвал пляшущего Михоэлса вершиной национального еврейского дендизма, сравнивая его то с фавном, попавшим на еврейскую свадьбу, то с «водителем еврейского хора».

Другое дело Пастернак. Дожив до постановки «Фрейлехс», но буквально возненавидев своё происхождение, сторонясь и отрекаясь от всего еврейского, он никогда ни только не переступил порог ГОСЕТа, но даже не брал себе в свою «православную голову» посещение этого спектакля. Тут можно вспомнить, что когда в августе 1941 г. Соломон Михоэлс пригласил Пастернака выступить на антинацистском митинге Еврейского антифашистского комитета, тот отказался, сославшись на то, что не хочет сводить свой антифашизм к еврейству. Посвятив многие годы своей жизни переводам, он, в отличие от Ахматовой [37], никогда не перевел ни строчки еврейских поэтов, даже своего хорошего знакомого — Переца Маркиша (уже после реабилитации Маркиша, будучи умелым и довольно хитрым дипломатом Пастернак сумел отказать его жене Эстер в переводе поэмы «Михоэлсу —Неугасимый светильник» под благовидным предлогом, что-де «Маркиш для него слишком велик», несмотря на то, что переводил Шекспира, Гёте и других величайших поэтов.) Ну, а полностью свести свои «счеты с еврейством», как он писал своей сестре Ольге Фрейденберг, решил в своем нашумевшем романе «Доктор Живаго», где устами своих героев выступает, фактически, за полную ассимиляцию еврейского народа и присоединение евреев к христианству ради их же блага. Недаром премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион назвал «Доктор Живаго» «одной из самых презренных книг о евреях, когда-либо написанных человеком еврейского происхождения». Ещё много чего можно было сказать на его счет, но бог с ним, его — пастернако-гундяево-путинский…

Лучше вспомним, что, вернувшись из Ташкента, Шнеер со своей женой Гитей и дочкой Риной получили комнату в коммуналке, переделанной из бывшего общежития для студентов ГОСЕТа,

На Малой Бронной

Шнеер прожил там лет 7–8, оттуда его и забрали, а жена с дочкой лет 30. Я много раз бывал у них в гостях. Вход был со двора, темноватая лестница на второй этаж, где они жили и по сторонам входной двери в эту коммуналку штук десять звонков с фамилиями под ними бывших артистов и сотрудников ГОСЕТа, которые там жили. Попробую их вспомнить, но могу и ошибиться. Кроме Окуней там, по-моему, жили Моисей Беленький с женой Эльшей Безверхней, Этя Ковенская, Эль Трактовенко, Либа Ром, Вольф (Беня) Шварцер, бывший директор ГОСЕТа Фишман и возможно Маня Котлярова и Спивак. Сразу за дверью, насколько помню, довольно большая прихожая с вешалкой для верхней одежды и полкой под ней на полу для галош и другой обуви; налево кухня, направо темный коридор с комнатами жильцов этой коммуналки и где-то там в конце коридора общие удобства. Небольшая, немного удлиненная комната Окуней с большим окном, выходящим во двор, была направо в середине этого коридора. После разгрома ГОСЕТа постоянной работы у большинства из живших там артистов долго не было, и они перебивались поденщиной массовок или другими случайными заработками. Да и кто бы их взял в сов. театр с еврейским акцентом, не говоря уже об анкете с пятым пунктом? Хотя кое-кому из более молодых удалось устроиться побыстрее. Кто-то мне говорил, что раньше из этой коммуналки можно было попасть прямо в театр, не выходя на улицу, но потом этот проход после закрытия ГОСЕТа заложили кирпичами, построили стенку и не только в этот театр… так что выход для них был только на улицу. Нехама Сиротина рассказывала своему сыну, что в первые дни после закрытия ГОСЕТа, во дворе театра стали жечь декорации, еврейские книги и архивы — чем лучше, чем гитлеровские костры 33 года? Некоторые актеры, кто посмелее, побежали во двор, чтобы хоть что-то спасти. Его отец успел унести несколько десятков фотографий и еврейских книг [3]. Ну, а Шнеер со дня на день ожидал ареста. Уехать к родственникам и там переждать этот шабаш сталинских ведьм, как ему многие советовали, он посчитал ниже своего достоинства [5], а чтобы как-то отвлечься от сгущающейся тьмы, помогал дочке, которая работала учительницей русского языка и литературы, проверять тетради. За ним пришли то ли в конце 50 года, то ли в начале 51 года — когда точно? — спросить уже не у кого. Когда его увели, с его женой Гитей случился удар: она потеряла речь, которая потом немного восстановилась, но оставалась частично парализованной до конца жизни и с трудом передвигалась по квартире.

Чтобы, хоть немного, отвлечься от этого кошмара, надо, пожалуй, вспомнить историю этого еврейского уголка старой Москвы, где они жили. Почти рядом с их подъездом, позади ГОСЕТа находился Московский дом народного творчества им. Крупской, с очень необычной для старой Москвы архитектурой. Как я узнал много позже, этот дом был построен в 1886 г. на средства крупного банкира Лазаря Соломоновича Полякова, предполагаемого отца балерины Анны Павловой, в качестве его домашней синагоги. (Он же выделил деньги на строительство Московской хоральной синагоги.) Оригинальный фасад здания был исполнен в мавританском стиле и украшен иудейской символикой, а верх увенчан небольшим куполом со звездой Давида. В молельном зале, говорят, был даже оборудован спуск в подземный ход, чтобы можно было покинуть помещение в случае погрома. Ещё в царские времена синагога неоднократно закрывалась, но чудесным образом открывалась вновь и так просуществовала до 1937 г., когда сов. мясником был расстрелян её кантор Мошко-Хаим Айзик-Гершович Гуртенберг (1882–1937). Тогда синагогу решили «окончательно» закрыть, а здание передали для нужд ВЦСПС, а в 1940 г. здание перешло к Московскому дому народного творчества. За годы, прошедшие с момента закрытия синагоги, она неоднократно перестраивалась. В результате её внутреннее убранство было полностью утрачено, а фасад в мавританском стиле попытались ликвидировать. Несмотря на весь этот совковый вандализм, этот «дом им. Крупской» выглядел подозрительно еврейским и я, уходя от моей тетушки — Риночки, как мы ласково называли её в нашей семье, часто гадал, что бы такое могло быть здесь раньше?

Но, как говорят американцы: never say “never”! В 1990 г. произошло очередное чудо: Любавичский ребе Менахем-Мендл Шнеерсон прислал своего ученика — раввина Ицхака бен Авраама Когана [38], который вместе со своими помощниками сумел заставить одряхлевшую к тому времени Софью Власьевну вернуть награбленное её законным владельцам — еврейской общине, а затем стал во главе этой синагоги и начал её Возрождение. Перед своим отъездом из России я встречался с ним в конце 1991 г., чтобы передать в синагогу молитвенники (сидурим) и религиозные книги, оставшиеся в нашей семье от моего дедушки. Я до сих пор хорошо помню нашу с ним встречу. Приехав к назначенному времени в синагогу, с которой уже сняли эту табличку «дома им. Крупской», и зайдя во внутрь, я к своему удивлению, встретил там своего погодка — как потом узнал уроженца Ленинграда — прекрасно говорившего по-русски. Только взгляните, что раввину Ицхаку Когану удалось совершить за сравнительно короткий срок: Синагога на Большой Бронной

Наконец из моего клубка воспоминаний, который становится всё тоньше, как из тумана, выплывает

Одесса-мама

Да, она былой мамой многих удивительных еврейских талантов конца ХIХ начала ХХ века от Бабеля с Багрицким до Утесова с Ойстрахом, ушедших в русско-советскую культуру и прославивших её. Шнеер, который приехал в Одессу 1919 г. почти к концу Гражданской войны, — с начало 1920 г. там установилась Советская власть — к ним не относится. Он оставался в еврейской культуре, даже в советские времена. Ещё до «философского парохода» из Петрограда, с конца 1919 до 1921, а может и позже, из Одессы уходили «еврейские пароходы», увозившие цвет еврейской культуры в Эрец-Исраэль. На них уехали Рахель Блувштейн и Хаим Бялик, Барух Агадати и Рахель Коэн-Каган, Зеэв Рехтер и Иосиф Клаузнер, и многие другие [39], [40]. Бялика, а возможно и других, Шнеер хорошо знал. Ещё до гражданской войны, в конце 1917 г. в Одессе умер классик еврейской литературы Менделе Мойхер-Сфорим. От этих потерь еврейской культуре в России никогда не суждено было оправиться.

Вскоре после революции руководство еврейской культурой — какая же культура без пролетарского руководства? — было передано Евсекции. Поставив одной из основных своих целей борьбу со «штетл» культурой, Евсекция поспешила закрыть все хедеры, ешивы, а заодно начала переделывать синагоги в рабочие клубы. Она также запретила религиозно-буржуазный иврит и перевела всё обучение, да и всю еврейскую культуру на идиш — чем ни пролетарская «cansel culture»? Ну, и поскольку евреи во все времена любили обезьянничать, то стала издавать свою газету «Правда» на идиш: «Дер Эмес»! И то хорошо. Шнеер, который прекрасно знал идиш и еврейскую литературу на идиш, получив в 26г диплом преподавателя, стал преподавать эти предметы в различных еврейских профтехшколах и училищах, и стал — куда деваться? — публиковаться в еврейско-пролетарских литературных изданиях типа литературного еженедельника «Комунистише Штим» (Коммунистический голос), а также газеты «Дер Одессер Арбетер» (Одесский рабочий), где заведующим отделом литературы работал его друг Ирме Друкер, пока их тоже не начали прикрывать за несколько лет до войны.

Одной из жертв Евсекции оказалась еврейская студия «Габима», игравшая на иврите. В 1926 она была вынуждена покинуть Страну Советов. Уезжая на гастроли по Западной Европе, из которых она обратно не вернулась, «Габима» посетила Одессу и дала несколько представлений одного из самых знаменитых своих спектаклей «Гадибук, или между двух миров» [41], поставленного ещё Евгением Вахтанговым по пьесе Семена (Шлиома) Ан-ского (переведенной на иврит Хаимом Бяликом). Главную роль Леи в спектакле играла замечательная Хана Ровина, ученица Станиславского и Вахтангова. В России ее мастерством восхищались сам Станиславский, Луначарский и Горький, а в Израиле Хаим Вейцман. Ицхак Рабин писал, что при ее появлении на сцене все генералы вставали. Она была ровесницей Шнеера, а родилась в местечке Березино, там же где и моя бабушка, что примерно в получасе езды от Селибы. Говорят, что репетиции проходили на квартире Шнеера [10], так что, когда они встретились, им было что вспомнить и о чем поговорить, тем более что Шнеер, как и автор пьесы Семен Ан-ский, был знатоком и собирателем еврейского фольклора. Еще до Первой мировой войны Шнеер поехал в Варшаву, чтобы встретиться там с Ицхоком-Лейбушем Перецом; вполне возможно, что Шнеер познакомился там и с Ан-ским.

Несмотря на все козни Евсекции и её приемников (но иногда и с их помощью), то тут, то там появлялись какие-то отдушины. Так в 1935 г. в Одессе открылся еврейский театр, где завлитом был хороший знакомый Шнеера поэт Айзик Губерман, и он начал получать заказы на осовременивание пьес еврейских классиков для их постановки с учетом новых требований; возможно и пьесы Авраама Гольдфадена «Цвей Куни — лемлех», которая в 1940 г. была поставлена на сцене ГОСЕТа. Кроме того, он продолжал собирать еврейский фольклор, поговорки, песни и сказки; и 1939 г. выпустил в издательстве «Эмес» книгу еврейских сказок. К тому же Шнеер был ещё заведующим еврейской академической библиотекой, которые многие называли «библиотекой Шнеера» [27]. Да и сам он часто выступал с чтением рассказов еврейских писателей и авторскими моноспектаклями; ведь обладая ярким актерским даром, он мог сымитировать десятки голосов и вживую воспроизвести различные еврейские типы и характеры. В частности, он часто выступал перед концертами известного певца (драматический баритон) и актера, уроженца Одессы Михаила Эпельбаума, которого называли «еврейским Шаляпиным»: послушаем в его исполнении известную еврейскую народную песню «мухатенесте майне» (моя сватья), которую вполне возможно можно было услышать и во «Фрейлехс». Шнеер и сам часто пел в домашнем кругу, а аккомпанировала ему дочь, хорошо игравшая на пианино — как это было всё давно, но я — на удивление! — запомнил.

Молодой, красивый и обладавший большой харизмой он пользовался большим успехом у женщин. Зная это, его жена Гитя отшучивалась, мол, что ей повезло иметь долю в хорошем деле, что намного лучше звучало на идиш. Она сама была из известного еврейского рода Хромченко, родилась в Златополе на Украине и у неё было 6 братьев и 3 сестры. Там же родился её двоюродный брат в будущем известный певец, солист Большого театра Соломон Хромченко, который в детские годы был мэшойрэром (певчим) в одесском синагогальном хоре. Так что возможно, что в Одессу ещё до революции перебрались не только ее отец Янкель с семейством, но и его старший брат Матвей (Мотл). А Соломон исполнял не только арии и романсы русских и западноевропейских классиков, но и не забывал еврейские народные песни.

Где Шнеер и Гитя познакомились? Об этом теперь можно только гадать — спросить не у кого. Возможно, что еще в Златополе, где неподалеку в Елисаветграде Шнеер во время гражданской войны вместе со своим младшим братом Менделем занимался еврейскими сиротами (как местными, так и вывезенными из разоренной Польши), чтобы собрать их всех в скором будущем в еврейском детском доме в Одессе — кто знает?.. Поженились они наверно все-таки Одессе, где-то в 1920 г. Через год у них родился сын, а через три — дочь Рина. У её отца Янкеля, чтобы содержать такую большую семью и помогать своим уже выросшим детям, было какое-то дело. Так что, по-видимому, он помогал Гите и Шнееру с маленькими детьми, пока они не встали на ноги. К несчастью, их сын, видно, родился не под синей звездой. Подростком, купаясь в море, он нырнул и разбил голову, налетев на подводную скалу… вскоре он умер.

С Одессой связано и много других добрых и не очень… воспоминаний в нашей семье. После революции штетл, просуществовавший на западных окраинах России несколько сот лет, с помощью той же Евсекции начал уходить в небытие. Моего деда Гирша, как служителя религиозного культа — шейхета, объявили лишенцем, ну и соответственно лишили избирательных прав и наложили множество других ограничений и запретов, в частности его дети были лишены возможности получить высшее образование, да и вообще никаких перспектив в Рогачеве, как и в других еврейских местечках, для молодежи не было. Поэтому в 1928 г. мою маму, когда ей было всего 13 лет, напуганные родители отправили одну в Одессу — как она потом с горечью вспоминала, даже без смены белья. Хорошо, что там жили Шнеер с семьей и её старший брат Аврем, который учился там в Университете, а перед войной работал уже доцентом на кафедре механики. Ей удалось поступить там в Одесский кинотехникум, жила она в общежитии на маленькую стипендию, чтобы немного отогреться и поесть заходила в гости к Шнееру. Вспоминая, она иногда пела эту песенку из «Фрейлехс»: «Хацкеле, шпил мир а Казацкеле». У ней тоже был очень хороший голос, и она часто пела еврейские песни, которых знала с детства во множестве — эти песни и её голос до сих звучат в моей памяти — но получить музыкальное образование в те нелегкие времена ей не удалось. Вспоминала она и опухших от голода крестьян, валявшихся и умиравших на улицах Одессы в годы Голодомора — никто к ним не подходил… как в том стихотворение Мандельштама:

Природа своего не узнает лица,
И тени страшные Украйны и Кубани…
На войлочной земле голодные крестьяне
Калитку стерегут, не трогая кольца…

Окончив техникум, мама по распределению уехала в Москву. К этому времени перебрались в Подмосковье и её родители с младшим братом. Шнеер с семьей навсегда покинули Одессу в июле 1941 г. — в это время уже начались бомбардировки и обстрелы города. Как пел когда-то Леонид Утесов:

Красавица-Одесса под вражеским огнём…

Кто мог представить, что это вновь повториться? …Похоже, что старуха История ходит по кругу с завязанными глазами, украв эту повязку у российской Фемиды.

Что ещё осталось мне вспомнить о той Одессе? Мамин брат Аврем (Абрам) с женой и маленьким сыном эвакуировался из Одессы в Чимкент. Как доцент университета, он имел бронь, но ушел на войну и погиб под Киевом в начале 1944 г. [42]. Сколько их там осталось в братских могилах, 10–15 миллионов + ещё миллионов 10, если не больше, — гражданских: «Мы за ценой не постоим» и можем повторить! Половина из них, наверно, совершенно бессмысленные жертвы, ведь у большого мясника были и малые, такие как маршал Жуков и прочие советские полководцы, большинство из которых привыкли выполнять сталинские приказы любой ценой. То же самое можно сказать и про НКВД, и про весь Архипелаг Гулаг — культ требует жертвоприношений! Вот и опять повторили. О потерях на войне уже написаны тысячи страниц, счет потерь идет на миллионы: миллион туда — миллион сюда, — никто же их толком не считал, а статистика всё стерпит. В победном этом угаре почти никогда не вспоминали о миллионах женщин, оставшихся без мужей, а часто и без детей. Среди них и дочка Шнеера Риночка, 1923 г. рождения. Миллионы её сверстников погибли. У меня о тех временах остались такие детские воспоминания:

Еще ты помнишь времена хрущевские
и сталинские помнишь времена,
а я вот помню: бани Усачевские —
нам с мамой шайка на двоих одна.

Мне не до шайки: тетьки вокруг голые! —
без мамы мне до душа не дойти, —
не старые, а что-то невеселые,
друг дружке мылят всё подряд почти…

— Закрой глаза, чтоб мыло не попало…
(в пять лет могла быть подлинней,
она их вовсе не смущала:
ведь ихние куда были видней).

Глаза закрою — вижу эти попы
и сиськи, как …Сокровища страны,
а где же их все Вани и все Степы,
любить их не пришедшие с Войны?

…забуду времена «хрущевские»
и «сталинские», к черту, времена,
но не забуду Бани Усачёвские!
…всего семь лет как кончилась
Война.

Не вернулись ни только Вани и Степы — не вернулись и Авремы и Мойши, Ицхаки и Янкели… Пришлось миллионам еврейских женщин, как и их русским сверстницам, коротать свой век одним-одинешеньким. Работала она учительницей русского языка и литературы в 425 школе на Большой Сталинской, переименованной при Хрущеве в Большую Семеновскую. О, эти советские школы после войны, — учителя почти все: нервные, рано постаревшие женщины, многие одинокие, — хоть с чужими детьми можно было немного забыться и душу отвести. При Хрущеве эту школу (потом переведенную в 444) сделали математической. Известный педагог-математик Семен Шварцбурд, в будущем чл.-корр. АПН и автор многочисленных учебников и пособий по математике для средней школы, создал там в 1959 г. первый специализированный математический класс. Он в детстве переболел полиомиелитом и всю жизнь передвигался на костылях; в 1940 г. он окончил физико-математический факультет Одесского университета и был оставлен преподавателем на кафедре теоретической механики. Так что наверно знал Аврема Окуня, работавшего там доцентом, и конечно Шнеера. Как я помню, в середине 60-х из 444 школы вышло много известных в дальнейшем математиков.

После 30 лет жизни в коммуналке на Малой Бронной, Риночке с мамой наконец дали двухкомнатную квартиру в Давыдково, недалеко от ближней дачи сов. мясника — выходит, что он напоминал ей о себе до конца жизни.

Может я опять не за ту нитку потянул в своем клубке воспоминаний и сильно отошел от основной линии, но мне кажется, что все-таки не зря… Так или иначе пора заканчивать мой рассказ, тем более что мой клубок размотан уже почти до конца. Осталось только вспомнить, как Шнеер погиб — а случилось это

На сцене в Вихоревке

Чтобы как-то отвлечься, Шнеер организовал в Вихоревке театр, где с помощью самодеятельных артистов-политзэков, решил поставить комедию Гоголя «Ревизор». Хоть с ее написания прошло тогда уже больше ста лет, но не так много поменялось в России, а тем более в вихоревской колонии. Ведь как сказал еще Петр Столыпин: «В России за 10 лет меняется все, за 200 лет — ничего». Так что это было весьма остроумным решением. Давайте пофантазируем на кого могли быть походить основные действующие персонажи. Городничий, конечно, на ИВС, на роль Хлестакова — очень много претендентов из тогдашнего руководства, от Хрущева до Берии и Маленкова, на роль Держиморды — ещё больше, от Игнатьева до Рюмина и Гоглидзе, Земляника — Каганович, а возможно и Микоян. Состав подбирался очень представительный.

К концу апреля в Вихоревке начало теплеть и почти сошел весь снег, но к майским праздникам не успели. К тому же Шнеер стал прихварывать, у него почти 60-летнего прихватило сердце, и врачи предписали постельный режим. На 10 мая, которое выпало на субботу, а значит на рабочий день тем более в колонии, была назначена одна из последних репетиций. Праздник 9 мая Сталин уже отменил — да и что было праздновать в полностью разоренной стране с 40 миллионами погибшими? — ну, а тысячи обрубков —самоваров, инвалидов ВОВ, на самодельных досках с колесиками, которые сильно портили вид советских городов, к его 70-летию вывезли на остров Валаам и в другие богадельни. Так что собрались они в субботу вечером, усталые после целой рабочей недели, чтобы еще раз порепетировать. Что-то там видно не заладилось у самодеятельных артистов: не было жизни в движениях у Городничего (Сталина) и Хлестакова (Хрущева). Шнеер, которому полагалась лежать или тихо сидеть на стуле, выскочил на сцену, чтобы показать им как надо двигаться. Но сердце его не выдержало, и он упал, чтобы уже больше никогда не подняться.

Нам остается только с большим опозданием сказать по нему Кадиш Ятом:

Итгадал веиткадаш шеме раба… И скажите: Амен.

В заключение хотел бы выразить искреннюю благодарность своей двоюродной сестре Эмме Гельфанд за помощь с фотографиями и поправки к первоначальному варианту текста, а также моим троюродным брату Арнольду Шеру и сестре Наташе Фридман за фотографии и сведения о нашей с ними общей родне.

Примечания

1. К.Л. Рудницкий. Михоэлс: Статьи, беседы, речи. Статьи и воспоминания о Михоэлсе. (teatr-lib.ru)
2. Матвей Гейзер, Михоэлс. М. Молодая Гвардия, 2018.
3. Александр Сиротин-Лахман, Еврейский театр прощается… но не уходит. Бостон 2023.
4. Согласно статистике, которой известно всё, в мире осталось около 600,000 говорящих на идиш, по сравнению с 11 миллионами перед Холокостом. Около 150,000 из них живет сейчас в штатах, в основном в ортодоксальных общинах Бруклина и Манси (Monsey, NY) см. Aviva Kushner, The Grammar of God, Speigel & Gray, New York, NY, 2015 pp. 13–15.
5. Марк Зайчик, Трагедия театра ГОСЕТ: Грановский, Залман Шнеер, Шагал, Зускин и другие (9tv.co.il)
6. «Мотивы Моисея Береговского» документальный фильм Елены Якович, 2020.
7. The Yosl and Chana Mlotek Yiddish Song Collection at the Workers Circle (yiddishsongs.org) — Dzhankoye.
8. Леонид Флят. З. Шнеер (Окунь) и Московский ГОСЕТ. «Заметки по еврейской истории» №3 (173), март 2014.
9. Ефим Вовси. Воспоминания о детстве и юности С. М. Михоэлса. Альманах «Еврейская старина» №2(85), 2015.
10. Игорь Гусев. Дер хавер Шнеер. Альманах «Дерибасовская — Ришельевская», Кн. 34, Одесса, 2008.
11. Noah Prylucki, Etel Tzukerman and Nochum Gelfand (Translation by Ofer Dynes) The Yiddish Life of Chaim Soutine (1893-1943): New Materials. In Geved A Journal of Yiddish Studies, 27 April 2020. In APPENDIX [1]: (A typical yeshiva student—both in his looks as well as in the way he dresses [ . . .] It’s enough to look at him for a second, and you know, that this is not a man of this world. He is devoted to his field, and is, in his own style, a cunning young man—one of those shy and smart fellows, who don’t trust people from other social circles. When they hear the foolish talk of these people, an ironic sparkle lights their eyes, and they enjoy ridiculing them behind their backs.)
12. Александра Шатских, Театр в биографии Шагала, Журнал «ТРЕТЬЯКОВСКАЯ ГАЛЕРЕЯ» (tg-m.ru)
13. Песня На Идиш Белц, Майн Штетеле Белц xvid (youtube.com)
14. Ицхак Перлман. Ойфн Припечек (На припечке) (youtube.com)
15. Leonard Cohen — Un As Der Rebbe Zingt — Arena
16. БААЛЬ ШЕМ ТОВ. ЖИЗНЬ ПРАВЕДНИКА, June 7, 2003 Автор: рав Зеев Мешков, http://midrasha.net/baal-shem-tov-zhizn-pravednika-2/
17. Валентин Михедько, Беларусь Власть, революция и погромы в Беларуси в начале ХХ в. ЦАЙТШРИФТ журнал по изучению еврейской истории, демографии и экономики, литературы, языка и этнографии ТОМ 8 (3) Минск — Вильнюс, 2013, стр. 20 —34.
    ** (Погром — одно из очень маленького числа русских слов, вошедших во все языки мира. Так что русской культуре есть и в самом деле, чем «гордиться».)
18. Chaim Soutine: Flesh, May 4 — September 16, 2018. The Jewish Museum New York, NY.
19. Хаим Сутин: жизнь и смерть художника напоминает легенду | homsk.com
20. Борис Э. Альтшулер: «Зверь из Смиловичей» — пророк европейского Апокалипсиса. О жизни и смерти художника Хаима Сутина, Мастерская, 29.03. 2014
21. Joan Baez ~ Donna, Donna (youtube.com)
22. Юлия Беломлинская ДОННА ДОННА (youtube.com), а здесь в исполнение Венского ансамбля «Яношка» и венского хора мальчиков в марте 2022 в знак поддержки народа Украины: Dona Dona (Sholom Secunda) — Janoska Ensemble [Live in Vienna 2022 — Voices for Peace] (youtube.com)
23. С Пречистенки на Лубянку: история Еврейского антифашистского комитета: МОХ (moh.moscow/komitet/)
24. Хад Гадья — песня на Песах. Община «Ле-Дор ва-Дор» (Из поколения в поколение).
25. Boaz gadka — Had gadia (Official music video).
26. Друкер Ирма Хаимович (odessa-memory.info);
    Там также приведена фотография одесских еврейских писателей, сделанная, по-видимому, в начале 30-х, на которой среди других запечатлены Шнеер и Друкер.
27. Druker I. Der frejlekher shefer fun “Frejlekhs”/газ. “Folks-shtime” (идиш), №15–18, Варшава, 1970
28. Макс Вексельман. С. М. Михоэлс в Ташкенте. Московский Государственный Еврейский Театр (декабрь 1941 — сентябрь 1943гг.). Семь Искусств №3(16) — 2011.
29. Зускина-Перельман А. В. Путешествие Вениамина. Гешарим, Иерусалим — Москва, 2002. Cм. также «Заметки по еврейской истории» №14–19.
30. Раз нам не довелось услышать эту песню в исполнении Зускина, так послушаем ее в исполнении сестер Якубсфельд: Еврейская песня «Ребе Элимелех» (автор Моше Надир) в исполнении сестёр Якубсфельд. (youtube.com) или здесь: Der Rebbe Elimelech Einat Betzalel Music & Lyrics Moyshe Nadir (youtube.com)
31. Мария Котлярова, Метод Каминского. Лехаим (lechaim.ru) 18 февраля 2020.
32. Послушаем ее в прекрасном исполнении Миши Александровича: Misha Alexandrovich Mekhutonim Geyen song of Mark Warshawsky (youtube.com), или в исполнении Джуди Бресслер: youtube Judy Bressler sings «DI MEKHUTONIM GEYEN«.
33. Песня на идиш — «Фрейлехс» скачать, слушать онлайн — еврейская музыка | Иудаизм и евреи на Толдот.ру (toldot.com).
34. Lomir Alle In Eynem — Efim Aleksandov youtube
35. Ю. Головашенко «Фрейлехс» в К. Л. Рудницкий. Михоэлс мысли и образы 5, стр. 393–401.
36. Осип Мандельштам. Московский Государственный Еврейский Театр (Михоэлс). Малое собрание сочинений, Азбука, 2011, стр. 654–56.
37. Рукопись переводов Анны Андреевны Ахматовой из еврейских поэтов. 28 с. «Литфонд» (litfund.ru).
38. С благословения Любавичского ребе. ЛЕХАИМ ДЕКАБРЬ 2000 КИСЛЕВ 5761–12 (104) МОСКОВСКОЕ ВРЕМЯ (lechaim.ru)
39. Моше Клейман, Наш отъезд из России, Лехаим сентябрь— октябрь 2006 (lechaim.ru)
40. Дорит Колендер, Корабль из Одессы, который изменил Израиль (vesty.co.il)
41. Семен Акимович Ан-ский и его пьеса «Диббук»: жизнь меж двух миров (livejournal.com)
42. Окунь Абрам Гиршевич :: Память народа (pamyat-naroda.ru)

Примечание

[1] Отрывок из поэмы Маркиша “Михоэлсу — Неугасимый светильник».