Короче говоря, бросила Ханна этого брюзгу, соседа своего, и вышла замуж за Герберта. У них была настоящая свадьба, со всеми атрибутами: свадебная карета, свадебный марш из вагнеровского «Лоэнгрина», свадебное путешествие на Майорку. Так оба захотели!
ДВЕ СЕСТРЫ
Рассказ о богатой событиями жизни Ханны В. в изложении её сестры Лизбет
Перевод с немецкого Киры Немировской
(окончание. Начало в № 1/2026)
«ДЕНЬ НАРОДНОЙ СКОРБИ»
Смотрите, что я нашла в куче фотографий! На этой открытке — уголок городского парка, где стоит памятник героям войны. Очень впечатляющий! На первый взгляд он кажется незаконченным. А вы как считаете? Похож на громадный обожжённый кирпич, который только дорогу загораживает. А надпись на доске, конечно, издали и не различишь.
Я уже говорила, что памятник кажется незаконченным. Однако вначале он таким не был, потому что тогда возле этого «кирпича» стояли две бронзовые фигуры солдат, большие, метра два с половиной. Один солдат был в мундире кайзеровской армии времён первой мировой войны, второй — в мундире германского вермахта. Они держали в руках знамя, что должно было символизировать взаимосвязь времён и верность традициям германской армии. Ханна всегда возмущалась, глядя на эти фигуры. До 1983 года.
Однажды ночью обе фигуры были спилены, сброшены с постамента, лежали ничком на земле. На месте остались только бронзовые сапоги. До сих пор так и не обнаружено, кто это сделал.
Ханна, естественно, была чрезвычайно довольна. Так довольна, что я даже спросила её, не причастна ли она к этому делу. Разумеется, она категорически это отрицала. С тех пор, как тридцать лет до этого случилась история с венками, она никогда больше не посягала на памятник. Идея повалить бронзовых героев ничком на землю не была ханниной идеей. Да и сам замысел тоже не она осуществила.
Впрочем, городской совет решил не восстанавливать памятник в его первоначальном виде. Бронзовые фигуры были установлены у здания городского архива. Вместо них на памятнике появилась металлическая доска с надписью: «Война и фашизм никогда не повторятся!» Ханна расценила появление этой доски как подтверждение правильности истории с отпиливанием бронзовых фигур и той давней истории с венками.
История с венками произошла в пятидесятых годах. Точно уже не помню, когда именно. А чтобы вам было понятно, начну с самого начала.
Значит, было это так. После первой мировой войны «Немецкое объединение по охране воинских могил» решительно выступило в поддержку «Дня памяти погибших». Один раз в году, в определённый день, все немцы должны были почтить память погибших на фронте отцов и сыновей. Идея получила одобрение, и в 1922 году, через четыре года после окончания войны, в рейхстаге состоялось первое заседание, посвящённое памяти погибших. После первого «Дня памяти погибших» по всей стране, в городах и деревнях в течение нескольких лет были установлены памятники погибшим. Ничего подобного не было с начала 70-х годов девятнадцатого столетия. Мероприятия по случаю «Дня памяти погибших» стали происходить повсеместно.
Позднее «День памяти погибших» перенесли с ноября на март. В марте существует воскресный день, называемый латинским словом «Reminisere», что в переводе на немецкий означает «помни». Вот на это воскресенье и перенесли «День памяти погибших». Во времена Третьего Рейха «День памяти погибших» был переименован в «День памяти героев». В этот день Йозеф Геббельс с серьёзным видом разглагольствовал о «священной скорби».
В 1945 году после падения Третьего Рейха всё было снова переделано. Гитлеровские нововведения были объявлены недействительными. «День памяти героев» стал называться «Днём народной скорби» и снова отмечался в ноябре, а не в марте. А наши погибшие на войне солдаты должны были теперь называться кем угодно, но героями — ни в коем случае. Но для многих это не имело существенной разницы. В этот день люди вспоминали своих погибших родственников, своих близких, не вернувшихся с войны. Кто должен был им указывать, как именно они обязаны отмечать этот день?
Официальное отношение к этому дню тоже изменилось. В начале пятидесятых Ойген Герстенмайер, тогдашний глава бундестага, в своей речи, посвящённой «Дню народной скорби», произнёс такие слова: «Честь и слава павшим солдатам, честь и слава чистым сердцам, погибшим за отчизну».
Ну вот, теперь в моём рассказе дошла очередь и до Ханны. Мы вместе слушали по радио речь Герстенмайера. Ханна ужасно разволновалась: эти «чистые сердца», значит, погибли за отчизну, а как же быть с «хрустальной ночью», с преследованием евреев? «Чистые сердца» погибли за преступный режим! А выжившие участники войны уверяют, что никогда не перестанут гордиться погибшими. Стало быть, в душе они остались нацистами. А теперь ещё и власти это одобрили.
Если кто-нибудь думает, что на этом всё закончилось, тот плохо знает нашу Ханну. В тот же вечер, когда стемнело, она пришла к памятнику, изображённому на открытке, убрала с его подножия все принесённые венки и сложила их в кучу в незаметном углу позади памятника.
На следующий день в газете появилось сообщение о том, что венки, возложенные в «День народной скорби» к подножию памятника под торжественные звуки марша «У меня был товарищ», минувшей ночью исчезли. В связи с этим возникает вопрос: было ли это оскорблением памяти погибших или просто недосмотром ведомства по охране парков и зелёных насаждений? Однако по мнению этого ведомства совершить подобное ночью было бы затруднительно.
Потом в газете был подробно описан сам праздник. Опасения Ханны подтвердились: Организация «Kyffhäuserbund» и общества стрелков с их традиционными знамёнами постарались отметить праздник торжественно, с «надлежащим достоинством». Выступавшие произносили речи «о готовности жертвовать жизнью за отечество», о «героических подвигах», о «почётной смерти на поле брани». Под конец было вскользь сказано о погибших во время воздушных налётов и о гибели беженцев. Не было произнесено ни одного слова о преследовании евреев и о концентрационных лагерях. В конце сообщения о празднике газета упомянула о «путеводных словах» главы бундестага и выразила надежду, что загадочное исчезновение венков вскоре перестанет быть загадкой.
Прочитав сообщение о празднике, Ханна позвонила в редакцию газеты и заявила, что это она убрала венки с подножия памятника. И объяснила, почему она это сделала, присовокупив, что именно подробное описание праздника в газете убедило её в том, что она поступила правильно. Ведь нельзя же допустить, чтобы «День народной скорби» был снова превращён в «День памяти героев». И в этой связи она ничего не будет иметь против того, что в происшествии с венками будет названо её имя. Те, кто обнаружил пропажу венков, пусть потрудятся заглянуть за памятник. А в её доме нет места подобным «украшениям».
Признание Ханны наделало много шума, и во вторник в газете появилось сообщение, что исчезнувшие венки были найдены и водворены на прежнее место. Фамилия и имя Ханны (я была довольна этим обстоятельством) были даны в сообщении не полностью, а лишь инициалами. Но люди, знавшие Ханну, конечно, догадались сразу.
После этого происшествия некоторые знакомые Ханны, встретив её на улице, перестали с ней здороваться. Ханна рассказала мне, что двое знакомых, увидев её, даже перешли на другую сторону улицы.
В тот же день Ханну посетил полицейский. В то время ещё были полицейские, обязанные по долгу службы пешком обходить вверенный их попечениям городской квартал. Наш квартальный был добродушным и общительным человеком, тем не менее добросовестно исполнявшим свои служебные обязанности. Во время войны он воевал вместе с Гарри. Об обстоятельствах его смерти этому человеку тоже было известно.
Ну так вот, этот полицейский пришёл к Ханне и согласился выпить вместе с ней по чашечке кофе. Сидя рядом с Ханной за кухонным столом, он, конечно, первым делом спросил, действительно ли она убрала венки с памятника. «Да, это сделала я», — подтвердила моя сестра. — «Причём я сделала это одна. Я считаю совершенно недопустимым, чтобы в «День народной скорби» вспоминали этих самых «героев». Очень жаль, ответил на это полицейский, но Ханна совершила преступление, надругалась на чувствами возложивших эти венки. «Над какими чувствами?» — парировала Ханна, после чего обрушилась с критикой на возросшее почитание солдат, погибших в этой ужасной, преступной войне. Полицейский спокойно выслушал Ханну и сказал, что ему понятны её чувства — ведь у неё особый случай, она жена человека, расстрелянного за дезертирство во время военных действий, а большинство немцев считает подобный поступок бесчестным. На что Ханна ответила, что это не относится к теме их беседы.
По всей форме, вполне официально полицейский объяснил Ханне, что её поведение считается действием, которое карается законом. Однако учитывая, что венки, за исключением одного-двух надломленных цветов, не пострадали и водворены на прежнее место, ему поручено уведомить Ханну, что всё произошедшее может быть расценено как внезапное, неконтролируемое проявление чувств и в дальнейшем преследоваться не будет.
Однако он хотел бы предупредить Ханну: если она надумает повторить свою выходку, то это повлечёт за собой более серьёзные последствия: ему придётся дать ход этому делу, и Ханна предстанет перед судом.
«Это же замечательно!» — заявила Ханна. — «На суде я смогу публично объяснить, почему сделала это. В нашей стране нельзя возрождать чрезмерное почитание «солдатских добродетелей» и героев; так, чего доброго, и до нового немецкого вермахта дойдёт». Что касается нового немецкого вермахта, то это исключено, напрасно Ханне мерещится такая опасность, заверил полицейский, уходя. Через пару лет как раз и пришло опять такое время.
Итак, венки были водворены на прежнее место. Но случилось то, что я и предполагала: на следующую ночь Ханна снова убрала эти венки с памятника.
Через две недели она получила письмо из участкового суда. Ханну уведомляли, что в связи с нарушением норм общественной нравственности она вызывается в суд для объяснения мотивов своего поведения. Ханна обрадовалась: «Теперь я смогу публично объяснить, почему я должна была это сделать». Однако всё закончилось ничем. Насколько мне известно, дело было прекращено по причине его незначительности. Ханна так и не получила возможности изложить судьям свою точку зрения. Мне даже стало её жалко. Но с другой стороны — скажите, пожалуйста, куда мы придём, если каждый…
САДОВЫЙ ДОМИК
Вот она где, эта старая фотография! Правда, немного помята. Я на днях пересмотрела всю коробку, но эта фотография мне так и не попалась на глаза. Это снимок ханниного садового домика, его фасад. На вид — типичный садовый домик. Однако не совсем так. На снимке этого не видно. Домик с отоплением и удобствами. Можно сказать, зимняя дача. Я ведь уже рассказывала вам об этом домике. Самое примечательное в нём — комната за оклеенной обоями дверью.
Много лет назад эта комната была «любовным гнёздышком» ханниной свекрови. Вероятнее всего, Гарри был зачат именно там. В 1941-42 годах в этой комнате прятался Якоб Грундман, а потом Ханне удалось переправить его в Швейцарию. А когда разбомбили ханнину городскую квартиру, она и сама здесь жила.
Потом, уже после войны (мне кажется, об этом я ещё не рассказывала) комната за оклеенной обоями дверью стала временным убежищем американских солдат-дезертиров. Было это в шестидесятых годах. Вы, конечно, помните это время. Тогда проходили многочисленные демонстрации против войны во Вьетнаме. В Рамштайне и Штутгарте дислоцировались американские военные базы, и американские солдаты боялись отправки во Вьетнам. Ничего не поделаешь, солдаты должны подчиняться приказу! И на американских военных базах началось дезертирство — солдаты стали убегать! Совсем как Гарри в конце второй мировой войны в Голландии. Все дезертиры хотели попасть в Швецию.
Тогда-то и возникла тайная организация. Члены этой организации перевозили американцев через Германию и переправляли в Швецию. Американцы не могли это сделать самостоятельно — тут же попали бы в лапы военной полиции. Беглым солдатам нужно было временное пристанище, в котором они могли бы передохнуть и переночевать.
Одним из таких временных пристанищ и стал ханнин садовый домик. Иначе и быть не могло! Ханна никогда не знала имени своих постояльцев и никогда ни о чём их не спрашивала. К тому же большинство не знало ни одного слова по-немецки. Ханна прятала солдат у себя до тех пор, пока не представлялась возможность переправить их дальше.
Она никогда не говорила на эту тему. Но я, разумеется, обо всём знала. У нас зачастую были разные представления о порядочности, о том, что хорошо и что плохо, что правильно и что неправильно. Но мы всегда знали, что можем друг другу довериться. Я предостерегала сестру. «Ханна, — говорила я. — Не дай бог, что всё это станет известно! Ты же можешь в тюрьму угодить! И вообще — такое делать нельзя!» Однако мои уговоры на неё не действовали. Она говорила, что обязана помогать дезертирам в память Гарри.
Но однажды с Ханной чуть не случился «прокол». Она занималась ремонтом домика, когда перед ним внезапно остановилась немецкая полицейская машина и «джип» американской военной полиции. В это время в потайной комнате находился беглый американский солдат, да к тому же ещё и чернокожий. А Ханна как раз намазала клеем кусок обоев. И этот намазанный клеем кусок обоев лежал перед ней на столе. Обои имитировали ткань из грубого волокна и были в то время самым ходовым товаром. Не долго думая, Ханна приклеила этот кусок на старые обои на дверях потайной комнаты. Дверь исчезла — перед глазами вошедших полицейских была лишь стена со свеженаклеенными обоями. Приветливо поздоровавшись с вошедшими, Ханна предложила им кофе. Однако полицейские отказались от угощения и спросили, нельзя ли им осмотреть помещение и не видала ли Ханна в последнее время где-нибудь поблизости чёрного «джи-ай». Что? Какого ещё «джи-ай»? Ну, так бы и говорили — тёмнокожего американского солдата! Она уже неделю занимается ремонтом, сказала Ханна, и за всё это время она не видела здесь ни одного американского мундира, а тем более мундира с негром внутри. Полицейские нашли ответ Ханны очень забавным. С этой темы беседа перешла к обсуждению преимуществ и достоинств модных обоев. Побеседовав ещё какое-то время, полицейские уехали.
Позднее Ханна использовала садовый домик только как дачу. Теперь, после её смерти, на меня свалилась обуза — этот самый домик вместе с садом. А я такими вещами вообще не интересуюсь. Да и зачем мне этот домик? Да ещё и сад вдобавок. Что мне с ним делать? Ведь я живу в доме для престарелых! Конечно, я могла бы продать сестрино наследство. Но не сейчас. У меня с этим домиком связано слишком много воспоминаний. Да и не могу я вот так — взять да и продать домик. Может быть, позднее.
ВСЕ НА ДЕМОНСТРАЦИЮ!
Взгляните на этот снимок! Думаю, он может вас заинтересовать. Фотография из иллюстрированного журнала: улыбающиеся люди — пять мужчин и четыре женщины, взяв друг друга под руки, идут в первом ряду демонстрантов. Кажется, что они шагают прямо нам навстречу! А женщина между двумя молодыми людьми — наша Ханна. Впереди, как всегда. Этой фотографией она особенно гордилась, в первую очередь, текстом под ней: «Революционное движение невозможно остановить».
К обратной стороне приклеена газетная вырезка: «12 марта 1970 года: В 1968 — 1969 годах в Западном Берлине состоялось 4312 демонстраций и митингов, из которых 2966 прошли мирно, в 1346 — с вмешательством полиции. Это явствует из письма, направленного в бундестаг министром юстиции ФРГ Герхардом Яном. Демонстрации проходили под…» Последующий текст был отрезан.
Разумеется, в каждой из этих демонстраций Ханна не принимала участия. Хотя ходить на демонстрации она начала задолго до 1968 года. Ханна участвовала во всех «пасхальных маршах» пятидесятых годов и уже была, если можно сказать, опытной демонстранткой, когда во второй половине шестидесятых начались студенческие демонстрации против войны во Вьетнаме.
Каждый раз, когда извещали об очередной демонстрации (а в конце шестидесятых демонстрации проходили чуть ли не каждую неделю), Ханна спрашивала меня: «Лизбет, тебе не хочется пойти когда-нибудь вместе со мной? Ведь для тебя это что-то совершенно новое!»
В конце концов Ханне удалось вытащить меня на демонстрацию против военной диктатуры в Греции. Это было ужасно! Мы с Карлхайнцем не раз проводили в Греции отпуск и всегда отдыхали на острове Крит в маленьком семейном пансионе, владельцами которого была симпатичная супружеская пара — Елена и Ставрос. И вдруг — как гром с ясного неба — военные захватили в Греции власть!
Не поймите меня неправильно: я люблю покой и порядок. В особенности, когда отдыхаю за границей. Но в Греции установилась военная диктатура, и даже король был вынужден покинуть страну! Нет, уж этого я не могла одобрить. Поэтому я ответила согласием на предложение Ханны.
Несмотря на то, что Карлхайнц настойчиво просил меня остаться дома, я была настроена решительно. «Как мы сможем смотреть в глаза Елене и Ставросу, если спокойно примем случившееся», — сказала я мужу. — «А тебя никто не заставляет идти со мной на эту демонстрацию».
Демонстрация была не слишком многочисленной. Ханна, по обыкновению, шла в первых рядах. Я следовала за ней. Моя сестра оказалась права: для меня это было совершенно новое, не знакомое до сих пор ощущение. Только представьте: мы с Ханной шагаем в колонне демонстрантов, чуть поодаль идёт молодая пара, по виду студенты. На плечах у молодого папы удобно устроилась маленькая дочка. Замыкает колонну конная полиция. Лошади фыркают. «Папа, слышишь — лошадки «хмммм» делают!» — в восторге кричит малышка. Но сама я с полицейскими за спиной чувствую себя довольно неуютно.
И тем не менее я была довольна, что пошла на демонстрацию. Военная диктатура в Греции вскоре потерпела поражение. В стране снова восторжествовала демократия. А немногим позже популярная греческая певица Мелина Меркури даже стала министром в новом правительстве страны.
И ещё раз пришлось мне побывать на одной демонстрации. Правда, уже не по своему желанию.
Было это в Эссене, как раз в страстную пятницу. Не помню уже, в каком году. И попала я на эту демонстрацию, как говорится, «как святая дева к младенцу». Короче, мне нужно было вытащить оттуда Ханну, у которой произошёл конфликт с полицией. Впрочем, когда-нибудь это непременно должно было случиться.
В ту страстную пятницу демонстрации начались одновременно во многих городах. Демонстранты протестовали против доставки в почтовые отделения в праздничные дни газет «Бильд» и «Вельт». Не спрашивайте меня — по какой причине! Мы же читаем «Вестдойче цайтунг», всегда это делали, и никому это не мешало. В Эссене в тот день демонстранты заблокировали выездные пути машин, доставляющих свежие газеты. Полиция потребовала от демонстрантов немедленно освободить дорогу.
Вместе с другими демонстрантами Ханна перекрыла Заксенштрассе. Сначала по мегафону полицейские пытались уговорить протестующих освободить дорогу, однако их уговоры были напрасны. Тогда полицейские снова появились в десять вечера, но уже вооружённые водомётами, и стали поливать людей, сидящих на проезжей части улицы. Но те не двигались с места. Лишь утром, в половине пятого, полиции удалось разогнать демонстрантов и освободить дорогу. Но к тому времени мы с Ханной уже были дома.
В то время полиция была не так оснащена, как теперь. Ничего даже похожего на слезоточивый газ у неё в арсенале не было. Только водомёты. Да и напор воды был не настолько сильным, чтобы человека с ног свалить. Обмундирование было обычным — полицейский мундир, фуражка и неизменный атрибут стража порядка — резиновая дубинка. Больше ничего. А сегодняшние полицейские в их новом обмундировании своим внешним видом напоминают марсиан.
«Душ» из водомёта был очень неприятным. Воздух ещё не прогрелся, и было довольно холодно. Одежда на Ханне намокла. И тут она увидела, как двое полицейских избивают какого-то демонстранта. Такое тогда случалось достаточно редко. Это уже слишком, решила Ханна. Не раздумывая, она ринулась к полицейским, чтобы прекратить это безобразие. Она ухватила одного из полицейских за форменную куртку, а тот обернулся и, даже не рассмотрев как следует, кто мешает ему «наводить порядок», ударил Ханну по голове резиновой дубинкой. Не слишком сильно, не до крови, но всё же довольно ощутимо. От неожиданности и испуга Ханна отпрянула назад и даже напустила в штаны.
После этого она добралась до телефонной будки и позвонила мне с просьбой привезти ей сухую одежду и самое главное — нижнее бельё. Взяв с собой необходимые вещи, я села в машину и помчалась в Эссен. Проезжая часть вплоть до самой Заксенштрассе была запружена людьми. Но на ветровом стекле моей машины была наклейка с надписью «инвалид» — ведь у Карлхайнца была ампутирована нога, поэтому меня пропускали. Наконец я разыскала Ханну. В машине она переоделась в сухое. Моя одежда была очень велика сестре, так что вид у неё был немного странный. И всё время, пока Ханна переодевалась, мимо машины шли демонстранты с криками: «Полиции — пасхальное яйцо!» Мы обе расхохотались.
Разумеется, Ханна захотела снова присоединиться к протестующим, но я отвезла её домой. Я считала, что это самое правильное. Уже выходя из машины, Ханна сказала: «Пощупай мою голову, только осторожно». Под волосами я нащупала большую шишку. «Очень подходит к празднику!» — пошутила Ханна. «К какому ещё празднику?» — удивилась я. «Ну как же, сейчас пасха, а шишка — точь-в-точь пасхальное яйцо».
Вернувшись домой, я рассказала мужу о том, что случилось с Ханной. «Если так будет продолжаться дальше, ты, чего доброго, тоже займёшься политикой», — сказал Карлхайнц. Усмехнувшись, я встала посреди комнаты и громко произнесла: «Полиции — пасхальное яйцо!» Муж с удивлением посмотрел на меня, покачал головой и отправился спать.
Такое вот приключение произошло со мной в ту страстную пятницу.
И ещё один-единственный раз я допустила слабинку. Это было много позднее, в начале восьмидесятых. В тот день Ханна затащила меня в Бонн — там была антивоенная демонстрация.
Это было нечто грандиозное! Тридцать тысяч человек, никак не меньше. Даже известные люди тоже там были. Гарри Беллафонте, например. Он тогда совершал турне по Европе. Помните, тогда ещё все пели его песню «Banana-Boat». Не помню точно, выступал ли он в Бонне, но где-то его выступление отменили, потому что он принимал участие в боннской антивоенной демонстрации и, стало быть, не соблюдал политический нейтралитет. Такие вот дела…
Демонстрация произвела на меня огромное впечатление. Демонстранты скандировали: «Эй, земляк, довольно спать, выходи протестовать!» Я своими глазами видела, как люди, пришедшие только для того, чтобы поглазеть, становились в ряды протестующих.
Официально демонстрация проходила под лозунгом «Мир без оружия». Но был и другой лозунг: «Хлеб вместо «першингов»! «Першингами» назывались создававшиеся в те годы баллистические ракеты, которые должны быть установлены на территории ФРГ и направлены в сторону России. Все немцы были против этого.
Однако боннская демонстрация не принесла ожидаемых результатов. По решению бундестага «першинги» были установлены. Ханна тогда ужасно разозлилась на депутатов бундестага: «Ведь мы живём в демократическом государстве! Но разве депутаты считаются с мнением народа? Демократия — это демократия. А депутаты — это депутаты. И пусть народ хоть из кожи вон лезет, толка всё равно не будет!»
ПОКА СМЕРТЬ НЕ РАЗЛУЧИТ ВАС…
Нужно признать, что участие Ханны в демонстрациях было чётким и планомерным. Зато её личная жизнь, наоборот, была неупорядоченной. Но, может быть, мне это лишь казалось. Когда в течение пятидесяти лет живёшь с одним и тем же мужчиной, всё другое представляется неправильным, выходящим из обычных житейских рамок. Ханна трижды выходила замуж, а кроме того, у неё были, так сказать, неофициальные отношения с одним мужчиной. Хотя по правде, эти отношения больше напоминали добрососедские и могут не идти в счёт. Но при всём этом Ханна всю жизнь оставалась, в сущности, женой Гарри.
Последним мужем Ханны был Герберт. Тот самый, рядом с которым, по известной формуле, она должна оставаться до тех пор, «пока смерть не разлучит их». Когда Ханна умерла, его уже давно не было рядом. Может быть, он до сих пор и не знает, что стал вдовцом. Адреса его я не знаю, да наверное, определённого адреса у него и вовсе нет.
Вот она, их свадебная фотография, видите? Конечно, Герберт к этому времени был отнюдь не юноша, но всё же сразу видно, что он моложе Ханны. Поженились они в 1974 году, за два года до выхода Ханны на пенсию. Ей было пятьдесят восемь, Герберту — около пятидесяти.
Вы только поглядите на этот снимок. Если вы спросите меня, я вам отвечу: я всегда считала эту свадьбу неприличной, просто смехотворной! Ну кто же надевает (в 1974 году было то же самое, что сегодня) цилиндр во время бракосочетания? Ишь, вырядился, как будто и в самом деле что-то из себя представляет!
А это что за штука у него на пиджаке? Похожа на какую-то военную награду. Интересно, в какой войне этот тип участвовал? Вероятнее всего, в потасовках с какими-нибудь бабами. Я уверена, что его брак с Ханной далеко не первый. И наверняка после этих связей оставались дети. Все они, конечно, уже взрослые.
А на снимке он выглядит этаким франтом. Чёрный костюм, белый галстук-бабочка. Обратите внимание — брюки сидят на нём просто отвратительно!
Есть такой тип людей — как их ни одень, сразу видно, что за фрукт. С первого взгляда ясно — из грязи да в князи. Какая ухмылка презрительная! Как будто он над нами смеётся! И это на собственной свадьбе! Так и хочется по физиономии съездить! Моя сестра, конечно, заслужила лучшего.
А вот и наша Ханна рядом с ним. А одета как! Наверняка это он ей насоветовал. Разоделась, будто ей двадцать! Будто в первый раз замуж выходит! Белые туфли-лодочки, шлейф. Смех, да и только! И букет, небось, тоже марок сто стоил, никак не меньше. И свадебное белое платье, которое даже чуть-чуть стройнит располневшую Ханну. Она же раньше была очень стройная, совсем как молодая девушка.
До Герберта она выходила замуж за одного инженера, специалиста по строительству подземных сооружений. Второго ханниного мужа звали Хорст. Этот Хорст был неплохим человеком. Даже странно, что имена её трёх мужей начинались на одну и ту же букву. (Примечание переводчика: немецкое написание — Harry, Horst, Herbert). Хорст часто бывал в командировках, иногда даже за границей. Его первая жена умерла от рака. А он остался один с тремя мальчишками-подростками. Ханна вышла за него то ли из сочувствия и жалости, то ли из-за того, что своих детей не было.
Со вторым мужем Ханна познакомилась благодаря одному из его сыновей. Она заметила мальчика во время одной из демонстраций. Решив, что мальчик ещё слишком юн для подобных мероприятий, Ханна взяла его под своё покровительство. Ну а потом, естественно, познакомилась и с его отцом.
Спустя три года с Хорстом случилось несчастье. Его переехал самосвал. Я до сих пор не могу говорить об этом без содрогания. Отказали тормоза, самосвал поехал назад и… Это было что-то страшное! Несчастного Хорста буквально расплющило! По частям собирать пришлось! И осталась наша Ханна одна с тремя мальчишками и полной учительской нагрузкой. Детей она не бросила, по-матерински заботилась о них, всех троих вывела в люди. Они тоже были очень к ней привязаны и со своими семьями часто приезжали сюда навестить.
Когда дети выросли и стали жить самостоятельно, Ханна осталась одна. И тогда она, ко всеобщему удивлению, сошлась со своим соседом по даче. Это был пенсионер, бывший шахтёр. Угрюмый, нелюдимый тип с желчным лицом язвенника. Хотела бы я знать, что Ханна в нём нашла, если в нём вообще можно было что-нибудь найти. Но ведь нашла же, иначе они не жили бы вместе. Собственно говоря, совместной жизнью это нельзя было назвать — каждый жил в своём доме.
У него был артроз, ни садом, ни домом он уже не мог заниматься. За него работала Ханна. Засучила рукава — и вперёд! При ней сад и дом соседа были в полном порядке.
Этот тип чуть было не ухайдакал Ханну. Жену свою он своим брюзжанием и вечными придирками в могилу свёл. Он и к Ханне придирался, когда она хотела идти на очередную демонстрацию. А ведь это было вовсе не его дело! Ханна молча сносила все его придирки.
Вы должны понять меня — уж очень этот тип был неприятный — угрюмый, неприветливый, неразговорчивый. Я же говорю — он чуть Ханну не ухайдакал. Хотя она никогда на него не жаловалась, только всё больше грузнела и становилась всё тише. Непонятно, почему она выносила этого типа столько времени…
Тут-то и появился этот самый Герберт. Ханна была с ним знакома ещё раньше. Тогда он был по уши в неё влюблён, но она была замужем за Хорстом.
И Герберт куда-то уехал, исчез, бродяжничал где-то, может быть, даже был на ком-нибудь женат. А потом они с Ханной снова встретились. Или, можно сказать, снова «нашли друг друга». Как только Герберт появился, Ханна стала совсем другим человеком. Ну прямо расцвела. Похудела, стала стройнее.
Короче говоря, бросила Ханна этого брюзгу, соседа своего, и вышла замуж за Герберта. У них была настоящая свадьба, со всеми атрибутами: свадебная карета, свадебный марш из вагнеровского «Лоэнгрина», свадебное путешествие на Майорку. Так оба захотели!
Однако семейная жизнь продолжалась только три года и закончилась вскоре после выхода Ханны на пенсию. Герберт нигде не работал, был полностью на её иждивении. А когда Ханна вышла на пенсию, он, наверное, не мог вынести, что она всё время дома. Вот он и начал шляться. Он всегда был бабником. Под конец Ханна не выдержала и выставила его из дома. С тех пор он снова исчез, сгинул, пропал куда-то. Каждый год в день рождения Ханна получала от него поздравительную открытку без обратного адреса. Ханна с тех пор жила одна. Со своей политикой.
НЕДЕЛЯ БОЙКОТА
А вот Ханна с висящими на ней спереди и сзади плакатами: «Не покупайте фрукты из Южной Африки!» Ах нет, это не она. Это Хельга Майер из евангелической общины. В тот день было холодно и сыро, мы кутались в пальто и шарфы и с низко надвинутыми капюшонами выглядели одинаково. Ханна тоже тут стояла с листовками в руках. А я стояла рядом. Вам, наверное, и в голову не приходило, что я ещё когда-нибудь на улицу выйду. Я тоже не могла себе это представить.
Когда это было? Да вот, на обороте написано: «Неделя бойкота. Март 1981». И приписка: «Лизбет тоже с нами». Совсем не обязательно это было подчёркивать. Я всегда интересовалась Африкой и даже хотела когда-нибудь туда съездить. Тогда все газеты писали о том, как обращаются белые с коренным населением Южной Африки. Слово «апартеид» было у всех на слуху. Поэтому я считала, что мы, женщины, тоже должны выступить против апартеида. Правда, когда Ханна спросила, не хочу ли участвовать в акции «Политика и продовольственная корзина», я вначале колебалась, но вскоре охотно присоединилась к участницам акции. Почти все они жили по соседству, я хорошо знала этих женщин.
Собственно говоря, бойкот южноафриканских фруктов проводился по инициативе женщин-членов евангелической общины. Но ведь бананы всегда только бананы. Никакого отношения к конфессиям южноафриканские фрукты не имеют. Да и Ханна никогда не видела разницы между католиками и евангелистами. Женщины из соседней евангелической общины спросили у моей сестры, согласна ли она принять участие в их акции — ведь Ханна лучше их знала, как проводить подобные мероприятия. Разумеется, Ханна была согласна: «Хорошо, что это можно сделать здесь. Мне никуда не надо ехать». А кроме того, ей доставляло удовольствие сделать вместе с этими домохозяйками нечто такое, в чём у них не было опыта.
Сперва женщины заявили: «Мы слишком мало знаем о ситуации в Южной Африке». «Не знаете — можете ознакомиться!», — невозмутимо сказала Ханна. — «А разве можно стоять с плакатами и листовками на пешеходной зоне и призывать прохожих не покупать фрукты из Южной Африки? Это не карается законом?» — «Об этом тоже узнать можно».
Эти женщины решили послать представительницу в общество женщин-евангелисток — разузнать обо всём и посоветоваться. Может, нужно какие-то семинары по подготовке акции проводить или ещё что-то… Сначала хотели послать туда Ханну, чтобы, как они выразились, «им самим не опозориться». Однако сестра решительно отказалась: «Туда должен поехать кто-нибудь из вас!» Сама же Ханна хотела только поучаствовать в мероприятии — ведь она неоднократно принимала участие в уличных выступлениях и кое-какой опыт у неё был.
В общество женщин-евангелисток поехала Гизела Беднарц. Возвратилась она оттуда в полном восторге, уверенная в успехе дела и получившая кучу полезной информации, в том числе многочисленные брошюры и озвученные диапозитивы. После этой поездки Гизела даже руководила подготовкой к предстоящей акции. И с Ханной она тоже постоянно советовалась. В ходе подготовки мы всё больше утверждались в сознании, что обязательно должны участвовать в «неделе бойкота». О том, карается это законом или нет, никто и не вспоминал.
Число участниц в готовящейся акции становилось всё больше и наконец вышло за рамки евангелической общины. Однако мы, как и прежде, заседали в здании общины. Однажды на наше заседание пришёл пастор. До него дошли слухи, что мы хотим принять участие в «неделе бойкота», поэтому он советовал бы нам быть немного осмотрительнее, так как правление общины ещё не приняло никакого решения по этому вопросу. Лично он хочет спросить собравших дам — можно ли проведением бойкота южноафриканских фруктов помочь коренному населению или, может быть, следует найти лучшую, более действенную возможность, чтобы его поддержать.
Вопрос пастора развеселил всех участниц — разумеется, этим вопросом мы тоже давно занимались. Дружески распрощавшись с пастором, мы обсудили наши дела и на следующую встречу пригласили представительниц правления общины. Впоследствии две женщины из правления присоединились к нам.
Дома у меня, конечно, возникли некоторые затруднения. Я подозреваю, не только у меня. Карлхайнца раздражало моё частое отсутствие по вечерам. Когда я объяснила мужу причину, он заявил, что подобные дела лучше оставить студентам.
Я стала вырезать из газет всё, что касалось Южной Африки. Это тоже выводило моего мужа из себя — иногда я делала вырезки ещё до того, как Карлхайнц прочтёт газету. И вообще, он совсем не против того, чтобы у меня появилось какое-нибудь хобби, но неужели это обязательно должна быть политика? Мой муж всегда так считал.
Наконец наступил срок проведения акции. Целую неделю шесть участниц мероприятия, сменяя друг друга через каждые два часа, стояли возле магазина. У двух женщин на спине и груди висели плакаты: «Не покупайте фруктов из Южной Африки!» Две другие раздавали прохожим листовки и отвечали на вопросы, разъясняя ситуацию. Ещё две женщины собирали подписи в защиту коренного населения.
Перед началом акции мы предупредили о ней заведующего магазином. Тот ничего не имел против и даже пожелал нам успеха.
Всё прошло очень хорошо. Даже лучше, чем мы думали. Только с погодой нам не повезло. «Вот так всегда — стоит затеять что-нибудь подобное, погода портится, становится холодно и сыро!» — негодовала Ханна. При всей радости и гордости за удачно проведённое мероприятие мы, тем не менее, были довольны, что всё уже закончилось.
ПЕРЕПИСЬ НАСЕЛЕИЯ
В 1987 году была перепись населения и все получили специальные анкеты для заполнения. А через два года о ней и думать забыли, потому что в бывшей ГДР люди вышли на улицу, сместили тогдашнюю власть и, наконец, обе Германии объединились. Сегодня об этой переписи никто не знает. Вы-то сами помните? Нет? Ну, вот видите!
Однако к Ханне с этими анкетами приставали до конца 1989 года. Собственно говоря, я не одобряла ханнины разборки с властями, но и сейчас твёрдо убеждена: то, что устроили тогда с моей сестрой, было чистой воды бюрократизмом. Как будто эти крючкотворы ничего другого придумать не смогли! Ведь и ситуация к этому времени изменилась. И перепись эта уже была не актуальна.
Значит, получили мы весной 1987 года эти анкеты. Не помню, сколько там страниц было — уж во всяком случае не меньше десяти. Анкеты было нужно внимательно прочесть и заполнить. Причём нужно было указать не только фамилию, имя, дату и место рождения, но также написать, с кем живёт анкетируемый, кто он по профессии, где работает, сколько комнат занимает, сколько у него домашних животных, есть ли у него машина и собственный дом (указать количество!). Всё это составители анкеты могли бы узнать из других источников, а если они что-нибудь не смогли узнать, то это, собственно, к ним и не имело никакого отношения.
Заполненные анкеты нужно было представить до 25 мая.
Ханна сразу почувствовала какой-то подвох. Она и её друзья по демонстрациям в защиту мира предполагали, что всё это было нужно для подготовки новой войны — все сведения можно было собрать под видом переписи населения. И Ханна твёрдо решила: от неё они ничего не получат!
Ханнины друзья из евангелической общины немедленно нашли соответствующее место в Библии — перепись населения, организованную царём Давидом. Это ещё больше «подлило масла в огонь». Тем, кто хотел слушать и даже тем, кто слушать не хотел, Ханна рассказывала эту библейскую историю. Даже царь Давид, говорила она, преследовал определённую цель: с помощью переписи населения он хотел реформировать свою армию. Господу эта затея не понравилась, и он поразил страну чумой.
Ханна не стала заполнять присланную ей анкету. И получила от службы общественного порядка извещение о штрафе размером в 200 марок. В ответ Ханна отправилась в эту самую службу и заявила: принимая во внимание печальный опыт минувшей войны, она не считает для себя возможным участвовать в мероприятии, которое, быть может, служит для подготовки ещё одной войны. И конечно, упомянула о переписи, устроенной царём Давидом, и последовавшей за этим божьей каре.
Однако чиновников из службы общественного порядка это не убедило, и через три дня Ханна получила извещение о том, что за неуплату штрафа она должна уплатить ещё 400 марок — всего 600 марок. Плюс почтовый сбор. Означенная сумма вычитается из её пенсии.
Тогда Ханна обратилась с жалобой в земельное управление. Там ей объяснили (я эту формулировку помню до сих пор), что «своевременный и подробный сбор данных производится исключительно в интересах общества». И прислали Ханне новую анкету для заполнения. Да ещё пригрозили ей штрафом в 10000 марок.
Но моя упрямая и богобоязненная сестрица не изменила своего решения. Она написала ещё одно письмо. Хотелось бы знать, спрашивала она, что это за «общество», которое преследует «подобные интересы». Разумеется, ответа на своё письмо Ханна не получила, однако сумма штрафа постепенно стала уменьшаться, и к лету 1988 года, спустя год после срока сдачи анкеты, она уменьшилась до первоначального размера в 200 марок. Но одновременно ей угрожали тюремным заключением сроком до шести недель.
Эту угрозу Ханна восприняла без особого волнения. «Ханна, — уговаривала я свою сестру, терпеливо, как, уговаривают старую, упрямую лошадь, — да заплати ты наконец эти несчастные 200 марок, и дело с концом!» Но на мои уговоры она не поддавалась.
В октябре 1989-го произошло падение Берлинской стены, и все материалы переписи 1987 года были переданы в архив. Именно в тот самый день Ханна, которая по-прежнему не желала платить штраф, получила повестку в участковый суд: она должна была представить подробную справку о своих доходах и своём состоянии. Перед этим Ханну посетил судебный исполнитель, однако ничего мало-мальски ценного не нашёл.
Ханна, конечно, в участковый суд явилась, но справку о своих доходах и состоянии представлять отказалась.
Дело приняло серьёзный оборот. Поскольку Ханна отказалась представлять требуемую справку, она приговаривалась к шестимесячному тюремному заключению с отбытием его в женской тюрьме города Эссен. «Арест», «тюремное заключение», «решение суда» — я никогда раньше не сталкивалась ни с чем подобным, но теперь эти слова были напрямую связаны с жизнью моей сестры.
В письме к друзьям Ханна сообщила, что должна отсидеть полгода в тюрьме. «В средние века меня, наверное, сожгли бы на костре, — писала она. — А в каком-нибудь социалистическом государстве я бы уже давно сидела за решёткой».
Ханна всегда твёрдо придерживалась своих принципов, однако к людям относилась с неизменным дружелюбием. Это сразу ощутил пришедший к ней судебный исполнитель: Ханна приветливо приняла его и даже предложила кофе. И полицейский, прибывший к моей сестре, чтобы на служебной машине доставить её в тюрьму, заявил: «Нет, везти вас в тюрьму я не могу!» «Не беспокойтесь, — ответила Ханна. — Я ведь и сама могу добраться туда на электричке». На что потрясённый ханниным дружелюбием полицейский возразил, что он — при исполнении и непременно должен доставить Ханну в тюрьму лично.
К тюрьме сестра подготовилась основательно. К Рождеству она, как и просила, получила от меня тренировочный костюм, а от своих друзей — кассетник, чтобы слушать в камере музыку. Собрала Ханна и книги, которые давно хотела прочесть, но всё как-то не было времени.
«С этим я спокойно проведу полгода», — говорила она. Ханнины заявления я оставила без ответа. Ведь я же не знала, покажутся ли ей мёдом эти тюремные полгода. Как правило, о тюрьмах рассказывали совсем другое. Однако Ханну это не беспокоило.
В конце концов случилось то, что всегда происходило с Ханной: этот случай угрожал стать достоянием гласности. Об этом позаботились её друзья. Они решили даже, что доставку Ханны к месту заключения будет сопровождать «почётный эскорт» машин. Публично.
И тут эти крючкотворы из участкового суда струсили. Может быть, им кто-то из высших инстанций «втык» сделал. Мол, не к чести судебных чиновников приговаривать семидесятитрёхлетнюю женщину из-за сущих пустяков к шести месяцам тюрьмы.
К 1 января 1990 года Ханна получила извещение о том, что судебное производство по её делу прекращено, а тюремный срок заменяется условным наказанием.
Я была рада, что вся эта бодяга наконец закончилась. Ханины друзья, напротив, были раздосадованы — как же, такое сенсационное мероприятие сорвалось! «Ну конечно, как всегда, сор из избы выносить не хотят!» — прокомментировала произошедшее Ханна.
МЕЖДУ ФРОНТОВ
Этот снимок сделан в аэропорту Франкфурта. Ханна вернулась из Багдада после своей очередной авантюры. Вон, видите? Ханна в футболке с надписью — что-то в защиту мира. Кажется, это была её последняя выходка. Или нет — после этой была ещё одна похожая.
Откровенно говоря, это было просто безумие. Иначе и не назовёшь. В её возрасте — ей тогда уже семьдесят четыре исполнилось — понесло мою сестру в Ирак. В самый разгар военных действий. Чтобы помочь мирному урегулированию конфликта.
Перед этим кто-то из её друзей (они называли своё движение «Мир в Персидском заливе») позвонил Ханне и спросил, не хочет ли она отправиться вместе с ними в Ирак. Там как раз назревал военный конфликт, и эти люди, по их мнению, должны были предотвратить его.
Разумеется, войну они не предотвратили. И она (это была первая война в Персидском заливе) не заставила себя ждать: американский президент Буш — не тот, который был после него, а его отец — в 1991 году объявил войну Багдаду. Сразу же за этим американцы начали бомбить Багдад. Поводом для войны послужило нападение Ирака на Кувейт. Кувейт — ближайший сосед Ирака и с давних пор благодаря своим гигантским нефтяным месторождениям тесно связан с Соединёнными Штатами.
Вы следите за ходом моего рассказа? Ещё раз, уже с другой стороны: тогдашним президентом Ирака был Хуссейн, который позднее, во время второй войны в Персидском заливе, был новыми властями Ирака схвачен и повешен. Но к моменту первой войны Хуссейн, как я уже говорила, был президентом Ирака. И его армия вступила на территорию Кувейта. Армию Хуссейна нужно было остановить.
До этого конфликта Америка и Ирак были друзьями. Десятью годами раньше американцы поддержали Хуссейна в другой войне, когда Ирак конфликтовал с Ираном. Америка никогда не симпатизировала Ирану, а армию Хуссейна во время того военного конфликта она снабжала оружием. Поэтому Хуссейн, который хотел прибрать к рукам Кувейт, думал, наверное, что американцы ему ничего не сделают — ведь они с Америкой были, как говорится, «братьями по оружию». Как бы не так!
Война была объявлена, и в ноябре 1990 года Ханна вместе с другими 34 миротворцами из 11 стран вылетела в Багдад. Официально война началась только через два месяца. Ханна рассказывала, что их группу очень приветливо приняли и буквально затаскали по пресс-конференциям. И Ханна, и остальные члены группы старались держать себя нейтрально и всякий раз подчёркивали, что далеки от политики и что их цель — способствовать мирному разрешению конфликта.
Потом миротворческая группа прибыла в палаточный лагерь. Этот лагерь был разбит в пустыне, приблизительно в 400 километрах от Багдада. Собственно говоря, палатки обычно служили для отдыха паломников, желавших посетить Мекку. Здесь Ханна и её друзья отпраздновали Рождество. Для них этот прекрасный праздник был особенно знаменательным — ведь они праздновали Рождество в том самом месте, где, видимо, вскоре должны были произойти вооружённые столкновения между американскими и иракскими военными силами. Поэтому они и хотели остаться здесь. На следующее утро после Рождества миротворцы в этой каменистой пустыне посадили, как символ мира и надежды, оливковое дерево. Сохранилось ли там это дерево — не знаю.
Однако миротворческая группа смогла остаться в лагере только до официального начала войны. Миротворцы были вынуждены вернуться в Багдад. И в плотно набитом людьми бомбоубежище Ханна пережила воздушные налёты американцев на город.
Через месяц миротворческая миссия закончилась. Иракские власти объявили Ханне и её друзьям, что не могут гарантировать безопасность их пребывания в стране. Миротворческая группа была выслана из страны и 1 февраля приземлилась в аэропорту Франкфурта.
В аэропорту Ханну встретила моя дочь Ирма. Она отвезла мою сестру домой. Мы были рады, что с Ханной ничего не случилось. Но проснувшись на утро после приезда, сестра начала сетовать на бесцеремонность, с которой её и её друзей выдворили из Ирака. Такая уж она была! Однако через какое-то время Ханна успокоилась и заявила: «Я буду заниматься миротворческой работой здесь, в Германии, постараюсь делать это по возможности спокойно, без напряжения».
Она купила пишущую машинку и стала переписываться с разными людьми. Переписка была очень интенсивной, круг её знакомых заметно расширился и даже вышел за пределы Германии. Я смогла убедиться в этом три недели назад, на траурной церемонии. Церковь была битком набита! Сколько хорошего было сказано о моей сестре! Я со счёта сбилась, считая выступавших.
Однако после своей багдадской авантюры Ханна отправилась в путь ещё раз. Это было летом 1993-го. В то время началась война в Югославии. Правда, страна уже не называлась Югославией — на её месте возникли Сербия, Босния, Хорватия, Герцеговина. А Сараево, столицу Боснии, осадили сербы.
Ханна снова обратилась к своим друзьям-миротворцам. Противники войны собрались в хорватском городе Сплит — раньше мы туда отдыхать ездили. В этот раз миротворческая группа составляла уже 3000 человек. Группа хотела добраться до осаждённого Сараева и попытаться добиться от сербов снятия осады. Разумеется, мирным путём. Но попытка миротворцев успехом не увенчалась. Подъезды к городу были перекрыты. Разрешить конфликт мирным путём оказалось невозможно.
Ирма снова поехала во Франкфурт встречать Ханну. Сестра снова вернулась домой. Она выглядела очень уставшей и заявила, что уже стара для чего-то подобного. Раньше таких слов я от неё не слышала.
В следующем году мы с Ханной переехали в дом престарелых. Ханна больше никуда не ездила, однако возобновила свою обширную переписку. Часто ночью, проснувшись, я слышала, как в её комнате стучит пишущая машинка — Ханна всегда спала урывками.
Хотите узнать моё мнение? Я считаю, что на восьмом десятке можно сбавить скорость, хватит уже по свету разъезжать! Я всегда говорила: «Не нужно впадать в крайность!»
ИНОГДА МНЕ ХОТЕЛОСЬ БЫТЬ ТАКОЙ, КАК ОНА
Ну вот, а теперь приходите вы и хотите узнать всё о моей сестре. Ведь Ханну-то расспросить вы уже не можете! Наверное, это даже к лучшему.
К чему были все её старания? Кому моя сестра должна служить примером для подражания? Это смешно! Вы же слышали, конечно, о случаях, когда жизнь действительно становится таким примером. Мне хочется думать, что таких, как Ханна, сегодня уже больше нет. Да и при её жизни таких тоже больше не было. Моя сестра была в своём роде единственной. Как сегодня говорят — уникум!
Сейчас я спрашиваю себя: чего Ханна достигла? Разве мир её стараниями лучше стал? Вспомните Ирак. Ведь всё только хуже стало! И все ханнины безумные миротворческие усилия были напрасны. Но думаю, что обо всём этом кто-нибудь обязательно должен написать книгу.
А мы? Я сама? Долгие годы я старалась жить честно и добропорядочно. Вырастила детей, за мужем ухаживала до самой его смерти. А ведь будущие поколения, как было однажды сказано, «не сплетут венков» для таких, как я. Всегда кто-нибудь не должен подчиняться общепринятым правилам, действовать по своему усмотрению.
Но за чей счёт? Если бы я не была постоянно рядом с сестрой, не стремилась остановить её… Я всегда считалась старшей сестрой, а значит, до некоторой степени была обязана делать это. Всё равно, как.
Временами мне хотелось стать хоть немножечко такой, как она. Пару раз ей удавалось уговорить меня на какие-то совместные действия. Однако я всегда без обиняков высказывала Ханне своё мнение. Всё, что я считала правильным. Не могла же я, когда сестра после очередной эскапады сидела, подавленная, дома, оставлять её одну! Я приводила её к себе, угощала свежеиспечёнными пирожными. Родная кровь — это родная кровь! Я, старая женщина, могу сказать вам это!
Мне недостаёт её. Мы же всегда были рядом! А она ложится вечером спать, а утром её уже нет, во сне умерла. Прекрасная смерть! Но для кого? Для неё, для Ханны. А я что? Я чувствую себя оставленной, брошенной моей сестрой. Я теперь одна, и не могу сказать Ханне, как я это нахожу.
Мой муж умер пятнадцать лет назад. А мои дети? Ирма замужем, живёт в Утрехте. Калле живёт во Франкфурте, свободного времени у него мало. Он говорит, что я должна обзавестись компьютером, тогда можно будет чаще «общаться». Но я, наверное, ничем таким и заниматься не смогу.
В нашем доме есть пара мужчин, умеющих обращаться с компьютером. Они меня уговаривают заняться этим. И, конечно, они смогут мне помочь, всё объяснят и покажут. До сих пор я категорически отказывалась иметь дело со всеми этими новомодными штуками. А теперь, когда Ханна умерла, а я сижу тут одна со своими воспоминаниями и коробкой с ханниными фотографиями… И вдруг приходите вы и хотите узнать всё о моей сестре. Вам действительно это хочется?
Ну что же. Ханна всегда говорила: «Делай, что ты хочешь, и тогда не сойдёшь с ума». В конце концов, я же не хочу, чтобы вы сошли с ума! Делайте, что задумали! А я расскажу вам, что знаю. Приходите ко мне завтра со своим — как вы его называете? — диктофоном. И я всё опять вам расскажу. С самого начала.
Автор благодарит:
Карлхайнца Лемана из Бургдорфа за предоставленные материалы по делу о реабилитации моряка-дезертира.
Биргит Элизабет Рюэ-Фрайст из Хере за поиски материалов по делу Евы Борман.
Уллу Брауэр из Мюнстера за ценные юридические советы.
Иоганнеса Винтера из Франкфурта за советы по главе «Буква «J» в удостоверении личности».
Анну Барбару Хагин и Эрдмана Линде из Бохума, Эккехарда Польмана из Берлина за проверку текста и ценные советы.
