Не меняется ничего
Хоть в столетия, хоть в года.
Зыбкой дымкою над травой
Незаметно ползет беда.
О ПРОЩЕНИИ
Сцена из Варшавского гетто
«Но был один, который не стрелял»
Владимир Высоцкий
«И горит на знамени зеленом
Клевер, клевер, клевер золотой»
Александр Галич, «Кадиш»
Опять за стеною гвалт
Доносится поутру,
И вновь поезда гудят,
Надежды даря искру.
Пылинки летят, как снег,
Шумит на углу паяц,
И вновь колесо телег
Грохочет по Умшлагплац —
Туда, где неведом тиф,
И голод, и нищета.
И манит далекий миф —
Куда же идет состав?
Мерещится, как во сне,
Далекой свободы вальс,
И я, подходя к стене,
Украдкой взгляну на вас.
Неслышно крадется вор,
Котомка почти пуста…
Скажите мне, пан майор,
Куда же идет состав?..
Нас душит, как смрад могил,
Июльского солнца жар.
Подросток, упав без сил,
Ложится на тротуар.
Он в стену впечатал взгляд,
На тощих локтях привстав…
Ответьте мне, комендант,
Куда же идет состав?
И время чеканит шаг
По вымытым мостовым,
А вы подаете знак
Движением головы.
Стирает простой кивок
Невидимый наш барьер.
На Лешно идет кино,
И музыка — в кабаре.
И кажется, смерти нет,
Но ваши глаза строги,
В них виден сигнал-совет,
Несказанное: «Беги».
И слышится скрип ворот
В арийский цветной уют.
Вы ведали наперед,
Куда поезда идут.
И ветер, как ваш кивок,
Ворвался в убогий двор…
Ты сделал мне все, что мог.
Но я остаюсь, майор.
Монолог Шиндлера
Не стоит о гибели всуе,
Не стоит о жизни — не сглазь.
Уже никого не спасу я:
Ни новых, ни прежних из вас.
Под гогот кабацкого смеха,
Как прежде, ликует народ,
Но поезд великого Рейха
Упрямо несется вперед.
Мы пишем колонки фамилий —
Ряды равнодушных столбцов.
Но те, кого мы сохранили,
С надеждой нам смотрят в лицо.
Вагоны проносятся мимо,
Дрожит раскаленная медь.
Мы вносим последнее имя,
Мы пишем, боясь не успеть.
Дрожат, растекаясь, чернила,
Торгуется вновь полицай.
Вагоны проносятся мимо,
Едва не касаясь лица.
Все ближе Освенцим и Плашов,
Рейхсмарки считает конвой.
Ну что ты? Мне вовсе не страшно,
Ты скоро вернешься живой.
И вот закорючку рисует
Конвойный на белом листе…
Не стоит о гибели всуе,
И так слишком много смертей.
Беженцам
Казалось бы, те же листья,
Казалось бы, те же тени —
Но только чужие лица,
Но только чужие стены.
Нащупать опору — где бы,
Когда после всех лишений
Сам воздух — и тот враждебный,
Пропитанный сокрушеньем.
А нам говорят: «Привыкнешь,
Ведь это не так уж сложно,
К интригам циничных игрищ,
К допросам чужих таможен;
Мы даже похожи, вроде,
Мы все на земле — скитальцы;
И нет уже прежних родин,
И не о чем сокрушаться».
И правда, не так уж сложно
Забыть о родном пороге,
Привыкнуть к пыли дорожной,
К отчаянью и тревоге,
И лишь глубоко под сердцем
Таится в груди разломом
Печаль о давно прошедшем,
О том, что зовется домом.
Анне Франк
Не меняется ничего
Хоть в столетия, хоть в года.
Зыбкой дымкою над травой
Незаметно ползет беда.
Улетают птицы на юг,
Крысы прыгают с кораблей,
А героев те предают,
Кто трусливее и подлей.
О потерянном не жалей:
Люди слабые, Бог простит.
Мы пройдем по своей земле,
Собирая золу в горсти.
Кто поймет, через сколько лет,
Кто ответит, какой ценой
Мы напишем на той золе
Свой единственный позывной?
А пока — выживай, терпи
Каждый новый кровавый шаг,
Где без крови нельзя ступить,
Где без боли нельзя дышать;
Где мучителен каждый миг,
А в награду за этот мрак
Детским почерком в свой дневник
Напиши о нас, Анна Франк!
Чтобы выдержать, не предать,
Не сломаться в последний час,
Судьбы буквами в календарь
Ты на небе впиши за нас.
Земля Обетованная
Восходит утро раннее,
Природу веселя.
Земля Обетованная —
Кровавая земля.
Уже не спросишь, не с кого:
«Доколе?» и «За что?».
От моря Галилейского
До южных блокпостов
Сегодня смерть свирепствует,
И выбор снова прост:
Опять судьба еврейская —
Война иль Холокост.
К чему теперь иллюзии:
Сражайся иль терпи,
И где звучала музыка —
Сейчас зола и пыль.
Горит земля изрытая,
Любимая, своя,
За каждого убитого
К отмщению зовя.
И кто поймет: надолго ли,
Пронизывая тишь,
Звучит над синагогами
Пронзительный кадиш.
Будущей родине
Припасть к твоей земле, прильнуть к твоей груди,
Уснуть в твоих цветах и в реках раствориться,
И жить одной тобой — до смерти, до седин,
Как лучшею из роз для Маленького Принца.
Назвать тебя родной, назвать тебя своей —
Единственной страной, единственной планетой;
Напиться допьяна росою на траве,
Войти в твою судьбу легко и незаметно.
И, как хранят огонь — до пепла, до золы,
Хранить тебя, как дом — святыню и жилище…
Но только где же ты, в каком конце земли?
Когда же наконец друг друга мы отыщем?
О прощении
Если что-то даётся в награду нам
За прожитый кошмар боевой —
Лишь священное право оправдывать,
Дивный дар не судить никого.
Это право почти что божественно —
Как прощать, если ты не распят? —
Вот реальная плата за жертвенность,
Вот цена за сошествие в ад;
Вот награда за страх и беспомощность.
У того, что не ведает цен,
Есть одна непреложная стоимость,
Есть один нерушимый процент —
Снисхожденье, что больше, чем проповедь,
Милосердье, что выше суда.
Смел не тот, кто и страха не пробовал —
Тот, кто в страхе себя не предал;
Кто дожил, дотерпел, искалеченный,
Кто сильней, чем тюрьма и нужда…
Не прощается только злоречие
Тех, кто сам никогда не страдал.
Кто прошёл сквозь мучения адские,
Как лишений чужих не поймёт?
Не прощаются только нотации,
Безупречности ложной налёт.
Кто умеет не плыть по течению,
Знает сам, как опасна вода…
Не прощается лишь непрощение
Не имеющих права суда.
Веронике Долиной
Может быть, выживем. Это неточно.
Сами нарушили древний завет:
Не возвращайтесь в Варшаву, пан Корчак,
Там ничего драгоценного нет.
Души сгорели, пусты оболочки,
Голые стены тепло не хранят.
Не возвращайтесь в Варшаву, пан Корчак,
Чтобы тоску на свободу менять.
Правды не выдержит замок песочный,
Наших стихов палачи не поймут.
Не возвращайтесь в Варшаву, пан Корчак,
Эта Варшава теперь ни к чему.
Их приговоров безжалостный росчерк
Даже любовь объявляет виной.
Не возвращайтесь в Варшаву, пан Корчак,
Наша Варшава — не наша давно.
Всё, что любили — разорвано в клочья,
Всё, что осталось — уже не спасёшь.
Не возвращайтесь в Варшаву, пан Корчак,
Жизнь продолжается где-то ещё…
Святая земля
В нездешних боях израненных,
Слепых от нездешней тьмы,
Внебрачных детей Израиля
Святая земля, прими!
Непризнанных, неопознанных,
Забытых в чужой стране,
Чужими омытых грозами
И солнцем, чужим вдвойне.
Кому ты была завещана —
Земля, что других родней,
Где время сокрыто в трещинах
Покрывших её камней;
Где звезды горят неистово,
Врезаясь в ночной покров;
Где кровь запеклась на выступах
Десятков её голгоф?
Суровая и бесстрашная,
Обещанная, как дар,
Но всё же дана не каждому
Из тех, кто о ней мечтал.
И всё же всегда желанная,
Как мир посреди боёв,
Надежда обетованная
Увидеть лицо твоё.
Поэт, вернее поэтесса изрекает одну «истину» за другой, типа:
«Есть одна непреложная стоимость,
Есть один нерушимый процент —
Снисхожденье…»
Это из стихотворения «О прощении», как названа и вся подборка этих вполне профессиональных и, пожалуй, можно сказать очень легко написанных стихов взятых , по-видимому, из блокнота-таблета дорожных впечатлений нашего журналиста и «эксперта ведущих западных аналитических центров» …и вот оказывается, что Снисхождение — это нерушимый процент и непреложная стоимость. » Сплошная политэкономия нашего западного эксперта, а заодно и поэта. А перед этим:
«И кто поймет: надолго ли,
Пронизывая тишь,
Звучит над синагогами
Пронзительный кадиш.»
И вот уже кАдиш становится «кадИшем», а как же?.. ведь такая прекрасная рифма: «тишь — кадИш» Совсем какие- то мелочи, зачем придираться? Подборка названа «О Прощении» и первое стихотворение в этой подборке «Сценка из Варшавского гетто»- т.е. опять наша поэтесса-журналист, можно сказать, довольно легко пишет о том, что ей самой слава Б-гу никогда не пришлось и дай Б-г не придется испытать. И вот, прочтя эти все очень складно зарифмованные строчки, так и хочется спросить их автора кого она «Прощает»?
Именно так.