ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Произошло настоящее чудо. Последние слова были произнесены таким тоном, что весь зал, за исключением, разумеется, президиума, буквально обрушился аплодисментами. Правда, под суровыми взглядами членов президиума рукоплескания как-то постепенно опускались ниже и ниже, как бы исчезая под откидными крышками, установленными перед каждым депутатским местом. Но все равно настоящий и никем не ожидаемый триумф писателя и гражданина состоялся!

[Дебют] Татьяна Коробчевски

КИЕВСКИЕ СТРАНИЦЫ В СТАРЫХ ФОТОГРАФИЯХ

Посвящается моим родителям и мужу Дмитрию Коробчевскому

От автора | Автор выражает признательность Зое Богорад-Наголкиной, Киев, Юлии Каганской, Нью-Йорк, Юрию Дегену, Израиль, Ефиму Гофману, Киев, Леониду Зильбербургу, Сан Франциско и Юрию Спектору, Торонто, Канада за содействие в подготовке данной публикации.

Сегодня в атмосфере усиливающегося антисемитизма во всём мире становится особенно важным вспомнить о дружбе замечательных людей разных национальностей, близких по духу, неевреев, принявших боль евреев как свою собственную и ставших на защиту еврейского народа. Среди этих людей семья Субботенко и писатель Виктор Некрасов. Почему я обратилась к этой теме?

Как-то обсуждала события Бабьего Яра с другом, и он сказал: «Зачем тебе это вспоминать? Это уже история.» — Я возразила — «Нет, для меня это не история, пока существуют антисемиты и вражда между народами, эта тема очень актуальна!» Какая же это история после трагических событий 7-го октября в Израиле и недавней резни на австралийском пляже!

Я вспоминаю трагическую судьбу литовской писательницы Руты Ванагайте, в своей книге описавшей поведение литовцев по отношению к евреям во время второй мировой войны, и вынужденную покинуть Литву после выхода книги в свет из-за всеобщего остракизма и отрицания событий, отраженных в книге.

Приведу выдержку из замечательного стихотворения Теодора Волынского, пронизанного болью, в давнем письме из Америки в Торонто моей маме Б.М. Нудлин:

А у нас на Подоле, на старом Подолe
Синагогу под утро пытались поджечь.
Сколько желтого цвета, а с ним — голубого.
И за флагами еле видны тополя.
А на доме Булгакова-непотребное слово:
Хоть и классик, но как же любить москаля!
Произносятся речи у самой Меноры,
И поэт сочиняет о братстве сонет.
Но как встарь повелось:
«Бей жидов» на заборе,
А евреев, считай, уже в городе нет.

Мне вспомнилось и многое другое, личное, как мой отец после того, как на волне антисемитизма в 1953 году был исключён из аспирантуры киевского университета, 20 лет проработал в Фастовской школе, а мы жили в Киеве. Ему, еврею, не было места в киевской школе. Вспомнила, как в школе одноклассник Александр Швец, сын тогдашнего ректора Киевского университета и племянник генерального прокурора Руденко, назвал меня ж-й. Наверное, потому что я училась лучше всех, а он не дотягивал.

Вспомнила и как я и мой брат Миша уехали из Киева учиться в Казань — для нас, как и для многих других еврейских студентов, не было мест в Киевском университете. А когда я пришла к декану Троню в Киевский институт народного хозяйства для перевода из Казани, посмотрев на мою фамилию Штейнберг, он заявил: «Такие нам не нужны» и как немедленно изменил мнение после звонка из ЦК партии и сообщил мне: «Такие нам как раз нужны». Я эту историю запомнила на всю жизнь.

Вспомнился мне и рассказ внучки известного киевского архитектора Иосифа Каракиса, построившего много замечательных киевских зданий, Юлии Каганской о ее случайной встрече с земляком-киевлянином в центре Европы. На вопрос Юлии, как найти дорогу, он спросил ее: «Вы откуда?» — «Из Америки» — ответила Юлия. «Но до Америки, откуда?». Юлия сказала: «Из Киева». «Все понятно, с Подола/район еврейской бедноты/, конечно» — с саркастической улыбкой заметил прохожий. «Да нет, я жила в центре» — возразила Юлия, но прохожий махнул рукой и удалился…

Пришло в голову и как в 2022 году в начале войны с Украиной я написала «Киев» в ФБ и когда дочь одноклассника исправила на «Киив», я ответила — «язык не виноват», ее отец Олег Орнатский, кстати этнический русский, в ярости написал: «Еще не хватало, чтобы евреи и русские указывали мне как поступать!». И это сказал сын известного в академической среде либерального профессора КПИ Орнатского! Или вот совсем недавнее, когда я предложила мамину статью «Маца Абрама Розена» в печать в киевскую ФБ группу Киевские Истории, мне было отказано, и когда я спросила: «Почему?», последовал ответ от администратора группы, еврейки: «Слишком много еврейских фамилий», а ее коллега добавила: «Нам неинтересны узконациональные темы».

Но вернемся к Виктору Некрасову. В нашей семье имя Некрасова было на слуху. Мой дедушка, Моисей Семёнович Нудлин, был врачом-интернистом и работал в киевской больнице Юго-Западной железной дороги вместе с Зинаидой Николаевной Некрасовой, доктором-педиатром, мамой Виктора Некрасова. У них были приятельские отношения. Дедушка много рассказывал об этой замечательной семье моим родителям. Мой отец — Иона Иделевич Штейнберг — учитель истории и мама — Бася Моисеевна Нудлин — киевская журналистка с глубоким уважением относились к Виктору Некрасову. Мои родители уехали в эвакуацию из Киева и свято чтили память жертв Бабьего Яра, где погибли их родственники. Родители каждый год приходили туда в сентябре.

Мама пришла туда и в 1966 году, в том году была двадцать пятая годовщина трагедии Бабьего Яра.

«Здесь расстреляны люди разных национальностей, но только евреи были убиты за то, что они — евреи…» — «Бабий Яр, 45 лет» — писал Виктор Некрасов.

Она слушала Виктора Некрасова и Ивана Дзюбу и плакала вместе с тысячами людей, пришедших туда. Только после этого митинга появился на месте трагедии памятный знак.

Виктор Некрасов писал в “Записках Зеваки”:

“В один прекрасный день 1966-го года собралась здесь многотысячная толпа, и несколько человек, среди них даже один коммунист, обратились к этой толпе с речами. Коммунистом этим был я.

Говорил в тот день и писатель Иван Дзюба и закончил словами: “Бабий Яр — это наша общая трагедия еврейского и украинского народов. Мы должны всей своей жизнью отрицать цивилизованное человеконенавистничество, это наш долг перед лучшими людьми украинского и еврейского народов.”

«Записки Зеваки» — в первом варианте «Прогулки по городу» — Некрасов предлагал к печати в журналы «Новый Мир» и «Москва». Гонорар получил, но повесть напечатана не была. Вышла в печать уже за границей после отъезда писателя.

А сейчас я хочу рассказать об очень важном для меня и для всех людей человеке — Иване (Яне) Богораде. Однажды летним утром, мы тогда жили уже в Израиле, мама получила письмо от коллеги — журналистки Людмилы Заседы с копией старой фотографии двух друзей — Виктора Некрасова и Ивана Богорада.

Людмила писала:

«жена Богорада болеет и оригинал на вынос не дает. Удалось достать только копию.»

Мама была очень взволнована и села писать статью, которая вскоре вышла в газете «Новости Недели».

Мама хорошо знала Яню Богорада. Их комнаты в Доме Печати были рядом и однажды перед Днем Победы мама увидела у него на груди награды. ”За что?” — спросила мама — “Партизанские” — ответил он, но рассказывать ничего не стал. Не любил он говорить о себе.

В редакции «Радянськой Украины», где он работал, партийность открыла бы ему дорогу к продвижению по службе, но он в партию не вступал и лишь однажды сказал: «Вы разве не знаете, у нас в редакции беспартийных только двое — я и курьер».

Мама знала мало о его партизанских годах и вот только в Израиле она узнала, что в «Демократической Украине» — (так стала называться газета, в которой Яня работал), напечатана статья о нем.

Вскоре корреспондент “Литературной газеты” по Украине Григорий Кипнис, автор статьи, передал маме этот очерк.

“Мы познакомились в конце сороковых, я тогда делал первые шаги в журналистике, а познакомил нас сотрудник республиканской газеты Я. Богорад — бывший командир партизанского отряда, человек исключительной скромности и человечности, Виктор его очень любил. Что больше всего объединяло нас? Пожалуй, минувшая война, мы еще сильно чувствовали ее недавнее дыхание. По-настоящему сблизились к середине 50-х, когда я уже работал корреспондентом «Литгазеты». В Киеве образовалась тогда небольшая группа интересных прозаиков, пишущих на русском языке. Живя в Киеве, они, тем не менее, печатались преимущественно в Москве: для нашего местного идеологического климата их правдивые произведения не подходили.” — писал Кипнис в своих воспоминаниях.

У Григория Кипниса сохранилось несколько некрасовских писем, присланных из домов творчества в Ялте, Коктебеле, Дубултах. В каждом упоминается Богорад, которого Некрасов очень любил и часто брал с собой на отдых.

Вот два отрывка из писем разных лет:

«Янька еще загорает в Ялте» и «Ну, как там в военном госпитале? Не надо ли тебе на поправку ну хотя бы в Ялту, где зима, которую привез с собой Янька, кончилась, и опять все прекрасно.»

Кипнис вспоминал далее, как кампания шельмования Некрасова проходила в Киеве в 1963 году. Некрасов говорил с трибуны, что

“всегда поступал по совести и писал честно, что никак не может принять обвинения и признать за собой несовершенные ошибки, ибо, признав, потерял бы уважение к себе как к писателю и коммунисту.”

И кончил громко, даже с несвойственным ему пафосом, что писал и будет писать правду.

“Ничего, кроме правды! Одну только правду, за которую сражался в окопах Сталинграда!”

Что тут началось! Произошло настоящее чудо. Последние слова были произнесены таким тоном, что весь зал, за исключением, разумеется, президиума, буквально обрушился аплодисментами. Правда, под суровыми взглядами членов президиума рукоплескания как-то постепенно опускались ниже и ниже, как бы исчезая под откидными крышками, установленными перед каждым депутатским местом. Но все равно настоящий и никем не ожидаемый триумф писателя и гражданина состоялся! Когда он возвращался на место, сидевший недалеко от нас многолетний редактор журнала «Перец» Федор Макивчук, человек, у которого была слава не только остроумца, но и неуемного матерщинника, в сердцах произнес громко: «Ну, Виктор, и врезал же ты им, трам-та-ра-рам-там-там!»”.

Но вернемся к Ивану Богораду. Кем же он был, Иван Богорад, человек с невероятной боевой судьбой? Рассказывает дочь Якова Богорада Зоя Богорад-Наголкина:

“На самом деле его звали Яня. И его родителями были евреи Залман Вульфович Богорад и Лия Филипповна Лившиц.“

Из автобиографии героя и письма другу от 2 февраля 1951 г.:

«Я, Богорад Иван Данилович, родился 22 февраля 1921 г. в Харькове. В 1935 г. отца перевели на работу в Киев. Здесь я в 1937 г. был принят в комсомол. Школу окончил в 1939 г. В этом же году был призван в армию. Служил сначала в 68-м запасном полку. Затем в 1940 году попал на финский фронт, в 44-ю дивизию им. Щорса. За участие в боях получил награды. Отечественная война «меня застала на самой границе…».

После тяжелого ранения в голову Яня в беспамятстве лежал в полевом лазарете. Пришли немцы. Медсестра, неведомая честная и добрая душа, его документы уничтожила. В лагере он назывался Иваном Христюком и по одному из списков освобождаемых вышел. Скитался по проселкам Житомирщины, пока не попал в очередную «зачистку». Как человека с сомнительной справкой, «беспаспортного», его посадили в эшелон, отправлявшийся в Германию для пополнения лагерей военнопленных. Но по ходу движения через окошко товарного вагона ему удалось выпрыгнуть.

В книге «Украинская ССР в годы Великой Отечественной войны» есть такие строки:

«В с. Лебединцы Андрушевского района Житомирской области создана подпольная диверсионная группа партизанского отряда им. В.И. Чапаева, возглавляемая 20-летним комсомольцем Иваном Богорадом. В ее состав вошли 35 комсомольцев и 11 человек несоюзной молодежи…».

“Однажды в апреле 1942 года в наш дом на хуторке Жерембивщина, окраинном уголке Лебединцев, — вспоминала Нина Феодосьевна Богорад — постучался военнопленный. Назвался Иваном Христюком, попросил у мамы иголку и нитку, чтобы зашить разорванную галошу. А я в это время находилась в другой комнате, в тайнике, и все слышала. Дело в том, что мне и моей двоюродной сестре Юле недавно удалось удрать из колонны односельчан, когда нас через лес вели в Андрушевку на угон в Германию. Добралась до хутора Жерембивщина, но мало кто знал, что я снова дома и скрываюсь. Вдруг незнакомец спросил: «А где ваша Нина?» Мама ответила, что меня забрали в Германию. Правда, говорят, что двое девчат сбежали, но дома дочери нет.

Мама покормила пленного, зашила ему галошу. Он попросился переночевать на сеновале. Это было уже под вечер. А утром мы познакомились и я сказала, что я та самая Нина. Вскоре пленный нанялся у нескольких хозяев на хуторке пасти скот за корм и ночлег. Тут надо сказать, что на Жерембивщине проживало пять семейств и все родственники, в большинстве Субботенки. У них было шестнадцать детей, из них шесть уже взрослые. Как раз эта молодежь и стала формироваться вокруг пришельца, получившего вскоре кличку Иван Пастух. Стали приходить ребята из Лебединцев и других сел. Среди них был и недавний десятиклассник Юра Шлапак. Он-то, как оказалось, и посоветовал Пастуху отыскать наш дом, рассказав, очевидно, и о дерзком побеге. Мы ведь как бы подали пример хоть какого-то сопротивления фашистам, и слух об этом прошел.”

1 мая 1942 года вблизи могилы советского летчика Макарова, сбитого немцами в начале войны над Лебединцами, на конспиративной сходке молодежь, потянувшаяся к Пастуху решила создать диверсионную партизанскую группу. Командиром избрали Ивана Пастуха, комиссаром Антона Зелинского. С декабря 1942 г. после знакомства с Сергеем Порфирьевичем Маленко и руководителями Коростышевского подполья братьями Цендровскими была добыта взрывчатка и начались диверсии на железной дороге, по которой шли грузы в немецкие части на фронт. Всего было подорвано 9 составов, 106 вагонов, 2 железнодорожных моста… С апреля 1943 г. начались аресты подпольщиков. Погибло 40 партизан. Нина Феодосьевна отмеченa за боевые подвиги медалью «За отвагу».

13 декабря 1943 года отряд соединился с наступающими советскими войсками.

Подвигам были свидетели и свидетельства: на линиях Бровки-Фастов и Бровки-Казатин в откосах валялись искореженные вагоны и платформы.

Из письма Богорада от 14 января 1944 года родным в Удмуртию, где они еще находились в эвакуации.

«Впервые за весь период войны получил возможность сообщить о себе. С июня 41-го года в боях, в августе был ранен. Попал в немецкий плен, удалось уйти. Зимой 42-го года был забран снова, но по дороге бежал. Уже давно не Яня, а Иван. Днем пас скот, а ночью подрывал немецкие эшелоны. В тех местах, где я действовал, ходят чуть ли не легенды о Ваньке Пастухе. Во время партизанщины еще был ранен в правую руку. Меня представили к наградам. Когда-нибудь получу… Пишите мне по адресу: Житомирская обл., Андрушевский р-н, с. Лебединцы. Зелинскому Антону Андреевичу. Этот Зелинский — самый лучший человек из тех, кого я знаю. Может быть он будет и родственником. У него очень хорошая двоюродная сестра».

И несколько слов из письма товарищу по школе Михаилу Факторовичу в январе 1945 года:

«В августе 41 г. под Уманью был тяжело ранен в голову, оказался на оккупированной территории. Два раза уходил от неминуемой смерти. Мое православное происхождение ни у кого не вызывало сомнения. Официально назывался «командир отдельно действующей диверсионной группы». На моем счету 12 разбитых немецких эшелонов, десятки убитых врагов. При немцах я стал Иваном Даниловичем, а сейчас не так просто восстановить настоящее имя, нужно ждать конца войны.»

Сразу после освобождения района Богорады стали супружеской парой. Нина Федосеевна рассказывала:

«В конце сороковых Яня захотел восстановить свои паспортные данные: имя, отчество и национальность. Пошел на прием к знаменитому Ковпаку, партизанскому бате, который был тогда заместителем Председателя Президиума Верховного Совета республики. Объяснил: ”Родители евреи, сам я числюсь русским, жена-украинка. Как спрашивается, записать ребенка и какое дать ему отчество. Давно, мол, хочу поставить все на свои места.”

Сидор Артемьевич внимательно выслушал бывшего партизана и стал его убеждать: «Брось ты эту затею. Видишь, как стали прижимать евреев; то космополитизм, то еще что-то. Зачем тебе и твоим детям новые переживания? Ничего не надо менять. Оставайся Иваном Даниловичем, каким тебя знают партизаны и будь здоров!»

После войны Яня собрался было поступать в политехнический институт, но это был теперь не его удел. И он стал журналистом — сначала работал в «Правде Украины», потом на Республиканском радио, а с 1951 года в газете «Радянська Україна». Писал много, сохранилось более 400 его статей, репортажей, юморесок, с подписями И. Богорад, Я. Богорад, И. Пастух. «Сатирические бывальщины» подписывал — Буслик, Саливон Тырса.

В Киеве в «Правде Украины» Богорада и писателя Виктора Некрасова познакомила заведующая библиотекой редакции Евгения Гриднева, и они как-то сразу же сблизились. Знакомство переросло в крепкую дружбу. История Богорада оставила след в творчестве писателя — его фамилию носит герой одного из самых пронзительных рассказов Некрасова, «Вторая ночь». И хотя ни внешность героя, ни сюжетные повороты не повторяют историю реального однофамильца, в образе Лёньки Богорада, попавшего на фронт наивным и чистым юношей, угадываются черты характера и судьба молодого Яни Богорада.

Взаимопонимание началось с того, что оба любили Ремарка и Хемингуэя, как писала хорошо знавшая Вику и Яню Паола Утевская. Покорила Вику, добавляет она, история, рассказанная искусствоведом Михаилом Факторовичем, с которым Некрасов также приятельствовал. В школе Яня дружил с девочкой, отца которой в апогей арестов репрессировали. На комсомольском собрании лишь один Богорад проголосовал против исключения из комсомола дочери «врага народа».

Эта принципиальность, конечно, была с ним и в журналистике. Виктор Некрасов восхищался тем, как серьезно Богорад относился к каждому письму в редакцию. Однажды в «Правду Украины» написал инвалид войны, потерявший обе ноги, — просил помочь с получением коляски. Не будучи в силах помочь самостоятельно, он со всеми делился этой историей, и наконец она дошла до того, кто сумел найти такие деньги. Узнав об этом от друга, Некрасов, не раздумывая, заплатил за коляску три тысячи рублей из своей недавно полученной Сталинской премии. Но на этом друзья не остановились — родилась идея помочь и другим фронтовикам-инвалидам. Богорад подготовил обращение к правительству, которое подписали лауреаты Сталинской премии: Корнейчук, Василевская, Гончар, Первомайский, Некрасов. Их голоса были услышаны — инвалидные коляски стали предоставлять фронтовикам бесплатно.

Большой отдушиной для Некрасова стали совместные поездки к друзьям и родным Богорада. Виктор Платонович быстро находил общий язык с партизанскими побратимами Богорада, с поколениями Жерембивщины. Шли откровенные разговоры о наболевшем, и все это Виктор Платонович впитывал.

Шли годы, до позорного обыска в квартире Некрасова в Пассаже было еще далеко. Но тучи вокруг него сгущались. Его все чаще окружали подосланные сотрудники «органов», в виде «собутыльников» или даже «диссидентов». И тогда, чтобы избавиться от «заклятых друзей», особенно после смерти его мамы Зинаиды Николаевны, Некрасов вдруг исчезал, вначале на вечер, а потом и на несколько дней.

Некрасов бывал в доме родителей Яни — Залмана Вульфовича Богорада и Лии Филипповны Лившиц, на Куреневке. Рассказывает дочь Богорада Зоя Наголкина-Богорад:

“Мой дедушка Богорад Залман Вульфович не любил и боялся Советскую власть — считал ее бандитской и лживой и никогда ни в каких комсомольских или партийных организациях не состоял. Он был тип такого мудрого образованного еврея. Вика Некрасов любил бывать у нас и разговаривать с моим дедушкой. Дедушка родом из белорусского местечка из под Витебска — плохо говорил по-русски, но много читал. Хорошо знал иврит и идиш. У нас были книги и словари на идиш. Я помню, что к дедушке обращались из журнала «Совьютиш Геймланд» с вопросами о правописании. Одно время был такой журнал, который издавался на идиш в Украине. Мою бабушку в быту звали Лия Филипповна (ее папа носил имя Липпа).”

С отцом Яни подружился, выслушивая жизненную повесть о волне репрессий, разочарований. Собственно, эти времена Некрасов описал в повести «Кира Георгиевна».

Наступил момент вынужденного отъезда Некрасова за рубеж. На проводах Богорады были, но, вглядываясь в возможное дальнейшее, Вика и Яня, по предложению автора «В окопах Сталинграда», условились не переписываться. Ведь Некрасов знал, как в «конторе глубокого бурения» Богорада, инвалида Отечественной войны, совсем недавно в течение нескольких часов «уговаривали» дать на опального писателя компрометирующие сведения, но он отказался. «Беседа», что и говорить, была нелегкой…

В конце “Записок зеваки” Некрасова автор сам задает себе вопрос:

“Ну а как Киев, твой родной Киев? Небось скучаешь? Нет, вот только друзей вспоминаю, скучаю по Яньке, по жене его и дочке и по внуку, и по старушке маме, всегда считавшей, что у меня слишком громкий голос!»

Два последних года жизни Богорад посвятил работе над воспоминаниями, но завершить их не успел. У Нины Федосеевны хранилась рукопись последней работы Богорада. Всего 25 страниц, на большее не хватало сил. Вот отрывок из нее:

«На меня наседают, уговаривают: пиши о партизанах. Не можешь сам — бери литзаписчика, двенадцать диверсий на железной дороге, не говоря о других боевых операциях стоят того. Сделай это в память погибших, сделай для своих детей и внуков. Пусть они знают, кто был их сегодня немощный отец и дед. О художественной книге не может быть и речи. Из-за отсутствия таланта. Его нет. Кажется Толстой сказал. что писать надо тогда, когда не можешь не писать. А я как раз могу.»

Ошибся автор: талант есть, душа в словах видна. И очень жаль, что страниц всего 25…

22 июля 1984 года Яков Залманович Богорад скончался после продолжительной болезни, у него был тяжелый сахарный диабет, оставив супругу, сына Владимира и дочь Зою. Нинa Субботенко прошла с Богорадом совместный сорокалетний жизненный путь. Когда весть о его смерти достигла эмигрантского Парижа, Некрасов прислал вдове короткую, но полную боли телеграмму: «Нинка, реву целый день. Вика».

Спустя четырнадцать лет, 28 июля 1998 года, Федосию и Марии Субботенко, а 25 февраля 1999 года и их дочери Нине Субботенко-Богорад было присвоено звание «Праведник народов мира» — высшее признание подвига тех, кто спасал евреев в годы Холокоста.

История Якова Богорада и семьи Субботенко — о том, как в самые страшные времена человечность побеждала страх, а истинное мужество не имело национальности. Еврей-партизан, вставший на защиту своей земли, и украинская семья, рисковавшая жизнями себя и своих детей ради чужого человека, — их подвиг стал символом того, что перед лицом общего врага все люди равны, а милосердие сильнее ненависти.

Виктор Некрасов имел много друзей евреев, очень уважал он и своего учителя в строительном институте архитектора Иосифа Каракиса.

“Некрасов бывал у нас в доме, — рассказывает внучка Каракиса Юлия Каганская. — Когда книги Некрасова начали изыматъ из библиотек и уничтожатъ, мы сохранили их. А это было опасно!”

«Дружил Некрасов и с Ионом Дегеном-известным в Киеве врачом, поэтом фронтовиком, а с Яном Богорадом они приятельствовали.» — рассказывает сын Дегена Юрий, ныне живущий в Израиле.

 

 

“Он не был моим учителем. Потому, что не литература, а врачевание стало делом моей жизни. Но именно Виктора Некрасова я считал бы своим учителем, если бы я учился писательскому ремеслу.

Никогда не называл его по имени и отчеству, так, как называл всех своих учителей. И, тем не менее, его портрет органично вписывается в галерею портретов людей, повлиявших на мое становление в медицине. Потому что врач — в первую очередь — человек с повышенной чувствительностью к чужой боли. У кого, если не у Виктора Некрасова, следовало учиться этой чувствительности?” — писал Ион Деген.

И дальше:

”Со времени, когда я прочитал «Сталинград», Виктор Некрасов казался мне недосягаемой высотой. К тому же, он на четырнадцать лет старше меня. Тем удивительнее, что с первой минуты мы перешли на «ты». Это некрасовский талант общения с людьми.

Мне часто приходилось быть свидетелем, как он, ни в малейшей степени не насилуя своей природы, не принуждая себя, на равных беседовал с выдающимся академиком и с крестьянином, с трудом наскребавшим пару десятков слов. Причем, для Некрасова это было таким естественным, что беседа и с первым и со вторым протекала, казалось, в одном ключе.”

Однажды Иосиф Юльевич Каракис, рассказал Дегену, как они встретились в купе поезда Москва-Киев. В Москве на перроне среди провожавших Некрасова были преимущественно евреи. Провожали его в Москве и Лунгины, у которых он подолгу жил. И в Киеве его встречали тоже евреи. Каракис спросил Вику о причине такого подбора друзей, чем объяснить такой состав провожавших и встречавших, и Некрасов невинно ответил: «Иосиф Юльевич, даже не обратил внимание на национальность провожавших и встречавших, я просто люблю интеллигентных людей». Фраза была только полуправдой. Некрасов постоянно был в окружении евреев.

Вспомним некоторых из них. Почему именно их, ведь у Некрасова было много друзей евреев? А потому что до сих пор свежи в моей памяти мамины рассказы о друзьях-коллегах — Теодоре Волынском, литсотруднике детской газеты «Юный Ленинец» и Владимире Кисилеве — корреспонденте «Литературной газеты» по Украине. О судьбе Семена Глузмана и его дружбе с Некрасовым мама узнала от друга — профессора психиатрии доктора Бориса Куценка, заведовавшего Республиканским консультативно-диагностическим центром МОЗ УССР.

Семен Глузман рассказывал газете «ФАКТЫ»:

«Некрасов прочел мои рассказы и сказал: “Вам, конечно, надо писать. Но печатать вас никогда не будут»”. Глузман продолжал: “Мне он давал более осознанное отношение к тому, что происходит в стране, через какие-то свои личные воспоминания, через самиздат. Самиздатовская литература была у него везде — на кухне, на окошке… Не знаю, кто и когда приносил эти тексты. Он не был героем. Был порядочным человеком, русским интеллигентом, который, кстати, пошел на войну, порвав свою бронь.”

Некрасов познакомил Глузмана с писателем Иваном Дзюбой, автором нашумевшей книги «Интернационализм или русификация».

Некрасов подтолкнул Глузмана к написанию психиатрической экспертизы по делу генерала Григоренко. Он прочитал экспертизу и встретился с Сахаровым. Сахаров очень высоко оценил экспертизу. Сахаров и Боннэр понимали, что своими руками они отдадут Глузмана под суд, если Глузман согласится поставить подпись. Им стало его жалко. И экспертиза была напечатана ими в газете «Русская мысль» только после того, как Глузмана осудили. За дружбу с Некрасовым и независимую психиатрическую экспертизу диссидента генерала Григоренко, которому советская карательная психиатрия поставила диагноз «вялотекущая шизофрения», а он этот диагноз развенчал, Глузман попал за решетку. А у Некрасова вырвали ещё одного верного друга.

За границей он не забыл Глузмана. Кроме Некрасова и родителей, кто осмелился бы посылать посылки в лагерь? Некрасов сделал всё, чтобы имя Глузмана стало известным на Западе. В марте 1975 года в своем выступлении в Торонтском университете Некрасов говорил о карательной психиатрии и диагнозе «вялотекущая шизофрения».

Теодор Волынский, писатель, журналист, будучи студентом-филологом выбрал тему, посвященную книгам русских писателей о Сталинградской битве и встретился с Некрасовым, собирая материал для дипломной работы. Позднее они подружились. Волынский писал:

“Работая в литературном отделе газеты, я часто встречался с писателями. Были среди них даровитые, умные люди. Но ни один не вызывал у меня восхищения или радостного удивления. Некрасов же восхищал и удивлял. Поражала его простота. Не подвыпившего рубахи-парня, а простота и изящество подлинного интеллигента-аристократа, близкого по духу офицерам из «Дней Турбиных» или из «Северной повести» Паустовского.Да и внешне он отличался от всех литераторов. Ни галстука, ни шляпы. Распахнут ворот белоснежной рубашки. Никаких панибратских возгласов при встрече, никаких сплетен по поводу неурядиц, семейных дрязг в писательских домах. Людей, которые ему были неприятны, он презирал молча.”

Владимир Киселев, киевский писатель, журналист, друг Некрасова, писал:

“Он был впереди нас, лучше нас, добрее и умнее. И обладал той особой способностью, по которой сразу, с ходу узнаешь любого инопланетянина. Он обладал способностью замечать наши нелепости, наши глупости, мерзости и не соглашаться с тем, что в действительности так и нужно. Он обладал способностью видеть правду, как бы ни закрывали ему глаза и что бы ему ни врали. Живой, ловкий, стремительный. С той стеснительной улыбкой, которая не давала ему носить шляпу. Нельзя при такой улыбке ходить в шляпе”.

Вопреки официальной власти, поддерживающей антисемитскую версию о том, что евреи не воевали, Некрасов намеренно вывел в своем романе «В окопах Сталинграда» лейтенанта Фарбера. Лейтенант Фарбер, наполненная болью статья в «Литературной газете» против превращения Бабьего яра в танцевальную площадку, вознесли Виктора Некрасова в глазах советских евреев. Он приобрел трудную и почетную должность их полномочного представителя во враждебном окружающем мире. Эта к тому же опасная должность сделала Виктора Некрасова знаменем истинной нееврейской интеллигенции. По этому признаку люди поставили Некрасова в один ряд с Львом Толстым, Горьким и Короленко.

По этой же причине власть предержащие увидели в Некрасове особу крамольную, вырывающуюся из стройных рядов партийнопослушных писателей, строителей коммунизма. Бабий яр, в котором немцы и их подручные украинцы расстреляли десятки тысяч киевских евреев, стал незаживающей раной в сердце русского писателя Виктора Некрасова.

Вот какое замечательное сплетение ярких судеб — еврейских и славянских — и хочется, чтобы росло взаимопонимание и дружба между народами и чтобы никогда не повторилась трагедия прошлого.

Библиография и источники

Виктор Некрасов, “Записки Зеваки”, Континент, номер 4, 1975 год,

журналисткa Маргаритa Яковлевa, автор проекта «Слово праведника».

Праведники народов мира Богорад Нина (Субботенко); Отец: Субботенко Феодосий; Мать: Субботенко Мария // архив Яд Вашем, дело M.31.2/7414. Богорад (Суботенко) Ніна Феодосіївна // ПРАВЕДНИКИ УКРАЇНИ.

Круг друзей Виктора Некрасова — Киев: Иван Богорад // Международный интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова». Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове

Круг друзей Виктора Некрасова — Киев: Теодор Волынский // Международный интернет-проект «Сайт памяти Виктора Некрасова». Воспоминания о Викторе Платоновиче Некрасове.

Агентурное дело «Круг» 2-го Управления МГБ УССР, 3-го отдела, 3-го отделения, 2.04.1945 (22.09.1944) — 28.05.1949. ОГА СБУ, Киев, ф.65, ‒д.С-6974, т.1.Награждение Богорада Ивана Даниловича Орденом Отечественной войны I степени // ОБД «Подвиг народа в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»

Юрий Виленский. Иван, он же Яня // «Еврейский обозреватель», № 02/266, Февраль 2015.

Бася Нудлин, Иван Богорад,он же Яня,// Израиль, Новости Недели, 6 июля 1995 года

Ион Деген, Виктор Платонович Некрасов, «Заметки по еврейской истории»,№ 6, Июнь 2010 года.

Ирина Десятникова, О Викторе Некрасове, газета «ФАКТЫ» 15.09.2006, 16.09.2006

Григорий Кипнис, «О Викторе Некрасове. Воспоминания (Человек, воин, писатель)». — К.: Український письменник. — стр. 137–156, 1992; Григорий Кипнис «Виктор Некрасов». — К.: Альтерпрес, 2011

Владимир Киселев, «О Викторе Некрасове. Воспоминания (Человек, воин, писатель)». — К.: Український письменник. 1992, стр. 157–160

Запись выступления Виктора Некрасова в Торонтском университете в 1975 году (передача прошла на RCI в день смерти писателя 3 сентября 1987 года)

staroeradio.ru/read/p3.php?id=3582

staroeradio.com/read/p3.php?id=3520