ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Я скороговоркой забубнил «Шма, Исраэль». В моём исполнении эта молитва тоже напоминала пародию. Пожалуй, даже ещё больше, чем прочитанный перед этим «Кадиш». «Маме, наверное, смешно», — вдруг подумал я. И прервался, не договорив «Шма, Исраэль» до конца. «Больше не хочу», — сказал я, повернувшись в его сторону. Он плакал. Лицо его оставалось бесстрастным, но из глаз лились обильные слёзы.

Михаэль Деген

НЕ ВСЕ БЫЛИ УБИЙЦАМИ

История одного берлинского детства

Перевод с немецкого Киры Немировской

(продолжение. Начало в № 2/2025 и сл.)

На наше счастье, Кэте никогда не запирала садовую калитку. Пройдя через сад, мы остановились перед закрытой дверью дома. Мы надеялись, что наша беспечная Кэте забыла закрыть какое-нибудь окно. Ничего подобного. Наверное, Кэте не приезжала домой уже давно. Когда она бывала дома или уезжала ненадолго, возле дома всегда стояла тачка или какая-нибудь садовая утварь. На этот раз всё было убрано в сарай. Мать молча взглянула наверх — труба на крыше не дымила. Это было верным признаком того, что в доме никого нет. Кэте была мерзлячкой. Войдя в дом, она сразу же принималась растапливать печь.

Всю ночь, съёжившись, просидели мы у задней стены дома, благословляя Мартхен, которая, несмотря на панику и спешку, не забыла снабдить нас тёплой одеждой. Время от времени, сморенные усталостью, мы дремали, однако о настоящем глубоком и освежающем сне не могло быть и речи. Мы ужасно боялись, что с наступлением утра нас может заметить кто-нибудь из соседей.

«У нас есть две возможности», — шёпотом сказала мать. — «Или утром мы попытаемся добраться до Кёпеника и найти убежище у Радни, или спросить у Редлиха, не сможет ли он приютить нас на несколько ночей у себя».

«А что мы ему скажем — ведь у нас должна быть какая-то причина!»

«Мы скажем, что потеряли ключи от дома, которые дала нам Кэте».

«Ну, а где же мы были до сих пор?»

«Не знаю. Может быть, где-нибудь у родственников».

Она склонила голову к коленям и замолчала. Я видел — матери очень тяжело. Тяжело просить приюта у чужих людей, не знать, где мы сможем приклонить головы на следующую ночь. И не знать, когда же, наконец, закончится эта проклятая война.

Бледные от бессонной ночи, вконец измученные, брели мы на следующий день вдоль шоссе, пытаясь притвориться, что мы просто прогуливаемся. Идти к электричке на Мальсдорф было так же далеко, как до Кёпеника, а может, ещё дальше. Автобусы ходили очень нерегулярно — если ходили вообще.

Нога матери болела всё больше. Она сильно хромала и всё чаще прислонялась к какому-нибудь дереву, чтобы передохнуть. Лес между Вальдесру и Кёпеником совсем не пострадал от бомбежек, а на шоссе, проходившем через лес, движения почти не было.

Мы с Рольфом часто приходили сюда на поиски бомбовых осколков, но в этот день лес выглядел совсем по-другому. В нём было очень сыро, пахло гнилью, он казался серым и каким-то безжизненным, хотя на деревьях уже появилась молодая листва. Однако почва в лесу была мягкая, и матери было легче идти. Это было единственным плюсом нашей вынужденной «прогулки».

Ворота птицефермы были широко открыты. Я взял мать под руку и вместе с ней направился к служебному бараку. Клиенты, проезжавшие мимо нас на машинах, здоровались со мной и что-то дружески кричали, но слов я разобрать не мог. Мне казалось, что они смеются надо мной и над моей хромавшей матерью. Может быть, их внимание привлекла наша странная одежда.

Я шёл всё быстрее. Мать тихонько стонала, но не выпускала мою руку. Дорога от ворот птицефермы до служебного барака показалась мне бесконечно длинной. Наконец мы дошли до цели. Я приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Кабинет Радни был пуст. Мы вошли, и я усадил мать на стул. Сам я опустился на пол и прислонился к спинке её стула. Я напряг всю свою волю, чтобы не заснуть сразу. «Нужно немного подождать, и кто-нибудь — или Гюнтер, или Зигрид — обязательно появятся», — уговаривал я себя. — «Как было бы хорошо, если бы мы могли чуть-чуть подремать!»

Вдруг мать толкнула меня здоровой ногой. В кабинет вошёл Гюнтер Радни, за ним — какой-то офицер. Я испуганно вскочил. Офицер, видимо, был очень важной шишкой. Я понял это сразу. Он взглянул на мать, перевёл взгляд на меня, потом вопросительно посмотрел на Гюнтера. А тот просто онемел от неожиданности. Очевидно, обоих смутила наша одежда. Мать попыталась подняться, но я с силой прижал её к сиденью.

«Нас разбомбило», — громче, чем нужно, заговорил я. — «У нас сгорело всё. А эти вещи нам дали в приёмном пункте. Моя мама зацепилась за мотоцикл и повредила ногу».

«Нужно болтать всё, что угодно, только без остановки», — лихорадочно соображал я. — «Им надо задурить мозги. А тем временем я придумаю что-нибудь правдоподобное, если этот офицер спросит о мотоцикле».

«Нас подобрал на улице патруль во время налёта. Патрульные посадили нас в коляску мотоцикла и привезли к бомбоубежищу. И тут поблизости так грохнуло, что один из патрульных хотел нас побыстрее высадить и не заметил, как мамина нога за что-то зацепилась».

«Но он же хотел помочь вам, разве не так?»

«Да-да», — закивал я.

«Вам оказали медицинскую помощь?» — обернулся офицер к матери.

Она утвердительно кивнула, а Радни объяснил офицеру, что мы — его хорошие знакомые и что он сам только что узнал о постигшей нас беде.

«Если вам понадобится помощь, вы знаете, где меня найти. И не забудьте, пожалуйста, — вы обещали откормить для меня цыплят к пасхе». Уже не обращая на нас внимания, он пожал Радни руку и вышел из кабинета.

Гюнтер сел на крышку своего письменного стола. «Откуда вы на самом деле?» — напрямую спросил он.

«Из Вальдесру», — ответил я.

Мать закрыла мне рот рукой. «Вчера рано утром мы убежали из дома Карла Хотце. В дом нагрянули гестаповцы. У нас оставалась единственная возможность спастись — мы выпрыгнули из окна второго этажа. При прыжке я повредила ногу».

Радни медленно кивнул. «Карл арестован. И его жена — тоже».

«А что со свояченицей?»

«Не знаю. Знаю только, что Карла и его жену забрали гестаповцы».

Мать замолчала. Я понимал — она не решается попросить Радни приютить нас на пару ночей. Она была совершенно измучена, силы её были на исходе. Состояние матери сделало меня агрессивным.

«Хорошо бы нам сейчас поспать», — сказал я.

Мать сидела, уставившись на свои ноги. Радни молчал.

«Мы провели ночь в саду нашей знакомой. Её не было дома, дом был заперт, и мы всю ночь просидели у задней стены».

Радни покачал головой. «Я не могу оставить вас у себя».

«Может, завтра мы что-нибудь придумаем», — без обиняков сказал я. — «Мама просто не в состоянии идти дальше, да и я, если хотите знать, тоже».

Мать гордо выпрямилась на стуле. «Ну, хватит», — набросилась она на меня. «Мне очень жаль, что всё так получилось», — с напускным достоинством, насколько позволяло её состояние, обратилась она к Радни. — «Мне очень жаль. Не сердитесь на нас. И забудьте о нашем разговоре». Прихрамывая, она направилась к двери.

«Я в самом деле не могу вас здесь оставить, фрау Деген», — сказал Радни тихо. — «Мы с Карлом — очень близкие друзья, а я не уверен, сможет ли он ещё раз выдержать эти допросы. Он может расколоться, понимаете? Расколоться и назвать фамилии своих знакомых. Я ему всегда говорил — перестань распространять эти чёртовы листовки. А он вообразил себя очень хитрым, оставлял листовки в учреждениях под пачками бланков. «Когда-нибудь эти бланки используют и увидят листовки», — говорил он мне. После налётов он разбрасывал листовки на улицах — гестапо, мол, подумает, что их англичане со своих самолётов сбросили. Я думаю — Карл слишком понадеялся на свою хитрость. Если его причастность к этому делу докажут, мы никогда больше его не увидим. А ведь он мне твёрдо обещал, что прекратит этим заниматься. «Я возьму в помощники парнишку, чтобы он не слонялся по улице, а ты дай мне слово, что прекратишь заниматься таким рискованным делом», — сказал я ему. Карл пообещал, но продолжал этим заниматься. А ведь я ему поверил ! Мы все можем дорого заплатить за это. Год назад я женился, я хочу пережить войну и весь этот ужас. Я хочу выжить. Вместе с моей женой. Когда я представляю себе, что эти садисты мучают мою Зигрид, я последних сил лишаюсь, просто умираю».

«Я вас прекрасно понимаю», — сказала мать. Втроём мы вышли из кабинета.

Некоторое время Радни молча шёл рядом с нами. Мы тоже молчали. У ворот он погладил меня по голове и повернул обратно.

Два следующих дня были очень тяжёлыми. Ночью мы забирались в пустующие траншеи, а если во время налётов в траншеях появлялись их владельцы, мы оправдывались, что воздушная тревога застала нас врасплох. Почти все люди были слишком уставшими и апатичными, чтобы рассердиться по-настоящему. Однако когда мы израсходовали наши продовольственные карточки и к бессонным ночам прибавился голод, мы сдались окончательно.

«Мама», — осторожно начал я. — «Если мы и дальше будем отсиживаться в траншеях, долго нам не выдержать. Нам нужно связаться с Лоной. Она не была так близко знакома с Хотце, как Гюнтер, и быть может, не так испугается».

«Ты слышал, что сказал нам близкий друг Хотце? Теперь все боятся. А в это самое время ещё и мы навязываемся. Я прекрасно могу это понять. Не знаю, как я повела бы себя в такой ситуации. А как повёл бы себя ты?» Она ухмыльнулась и принялась растирать больную ногу.

«Я повёл бы себя как Карл», — хмуро ответил я.

«Да, конечно». Она кивнула. Это, пожалуй, самый мужественный человек из всех, которых я знаю. Я недооценила его — ведь он всегда так высокопарно выражался! Он понимал, что его могут схватить в любую минуту. Однако он сразу подумал о нас, сумел вовремя предупредить нас, чтобы мы незаметно выпрыгнули из окна».

«Нас предупредила Мартхен».

«Ну да, твоя Мартхен». Мать поморщилась — то ли от того, что я сказал, то ли её нога опять напомнила о себе. Как только мы где-нибудь присаживались, она начинала массировать и осторожно поворачивать свою щиколотку.

«Мы ни в коем случае не можем подвергать Лону риску. Ведь мы многим ей обязаны. Пойми — мы должны оберегать её так же, как она оберегала нас».

«А тётя Регина? Где она сейчас?»

«О, Регина устроилась просто потрясающе. Она живёт с неким господином Карфункельштейном. Он еврей, но женат на арийке, к тому же очень некрасивой. Официально он разведён, но его арийская экс-жена во всём ему помогает. Нелегально, конечно. Такой вот фокус. Да ещё при его деньгах. Этот Карфункельштейн очень богат и всё имущество переписал на свою жену. Когда они развелись, она при всей своей некрасивости могла заполучить любого красавца. Ещё бы, с такими-то деньгами! Но она оплачивает тайную квартиру господина Карфункельштейна, а господин Карфункельштейн проводит там время с моей сестрой. Я не знаю, где находится эта квартира. Некоторое время связь с Региной я поддерживала только через Лону. Но думаю, что её адреса Лона тоже не знает».

«Или мы с помощью Лоны свяжемся сейчас с Региной, или…» Я замолчал.

«Что «или»?» — настороженно спросила мать.

Я попытался перевести разговор в другое русло. «Если этот Карфункельштейн не знает, куда деньги девать, тогда, может быть, он нас поддержит! А может, у него найдётся и для нас местечко! Где двое, там и четверо. Регине наверняка удастся его уговорить».

«А ещё что ты придумаешь?»

Я ответил не сразу. «А ещё — ещё мы можем постучаться к Рольфу и сказать ему всю правду».

«Кто этот Рольф?»

«Рольф Редлих. Сын старого Редлиха».

«Как ты надоел мне со своими глупостями!»

«Извини».

Мы замолчали. Через некоторое время мать спросила: «А что они с нами сделают, эти Редлихи? Они не донесут на нас? А может быть, мы всё-таки сможем у них остаться?»

«Наверняка сможем».

«Но есть ещё и третий вариант». Мать, кажется, совсем не слушала меня. «Они нас просто прогонят. А если нас прогонят, для меня это будет хуже всего — хуже доноса, ареста и отправки в концлагерь».

Она непрерывно двигала больной ногой. «Нельзя двигать только по часовой стрелке. А ты как думаешь? Надо стараться двигать в разные стороны. Как в вальсе. Знаешь, кто хорошо умел танцевать вальс? Твой папочка! Правда, он постоянно наступал мне на ноги, но при этом соблюдал правильный ритм и двигался в хорошем темпе. Когда мы танцевали вальс, у меня под конец просто дыхания не хватало, а ему — хоть бы что! Хотя к тому времени у него уже были больные лёгкие».

«Мама, что же мы будем теперь делать?» — перебил я её. Я ужасно замёрз и видел, что ей тоже холодно.

«Тебе решать».

«Почему мне?»

«Они же твои друзья».

«Думаешь, старый Редлих захочет говорить со мной? Он же первым делом про тебя спросит!»

«Тогда ты позовёшь меня».

«А где ты будешь?»

«Я подожду на улице».

«Мама, это, наверное, наш последний шанс». Я сдерживался, чтобы не заплакать.

«Ты прав».

На этом наш разговор закончился.

На следующее утро мы стояли у дверей дома Редлихов. Было уже не очень рано. Утро было каким-то особенно ясным. Совсем как тогда, в те солнечные воскресные дни, когда мы с отцом гуляли по берлинским улицам.

«Почему ты не звонишь?» — нетерпеливо спросила мать.

«Потому что ты стоишь рядом со мной. Ты же хотела подождать на улице. А кроме того, всё вокруг выглядит вполне спокойно».

«Но ведь время сейчас совсем не спокойное». С этими словами мать отошла от дверей дома и стала нервно прохаживаться по улице.

«Она уже может довольно хорошо ходить», — подумал я, глядя вслед матери. Эта мысль немного успокоила меня. Но лишь теперь я до конца осознал, что творится у неё в душе. Моя красивая мама заметно постарела, сморщилась, даже стала как-то меньше ростом.

К горлу подступил комок. Мне захотелось подбежать к матери, обнять её. Но вместо это этого я должен бы притворяться храбрецом, этаким железным Максом Гембергом, которому всё нипочём. Кто бы знал, каким отчаявшимся, каким потерянным чувствовал я себя на самом деле!

И если бы сейчас рядом со мной не было матери с этим её жалким видом, я бы бросил всё, прекратил бы всякие поиски пристанища. Сможет ли мать вообще когда-нибудь оправиться от этого ужаса? Если мы выживем, сможет ли она забыть все унижения, выпавшие на её долю? Станет ли снова красивой, как раньше?

Я повернулся к двери и позвонил. В ответ — ни звука, ни шороха. Вне себя от отчаяния я начал колотить в дверь кулаком. Дверь рывком распахнулась.

«Ты что, свихнулся?» — спросил старый Редлих и втащил меня в прихожую. Захлопнув входную дверь, он посмотрел на меня. «Ты нездоров?»

Я провёл рукой по лицу. «Со мной всё в порядке».

«Я совсем не знал, что вы вернулись. Рольф часто о тебе спрашивал. Один раз я встретил на улице Кэте Нихоф. Она рассказала, что вы уехали в Укермарк к родственникам. Заходи в гостиную».

Я подумал о матери, ждавшей на улице.

«У меня мало времени. Мама ждёт меня на улице. Я только хотел узнать, как поживает Рольф».

«О, Рольф делает карьеру! Он сейчас проходит военную подготовку, учится обращаться с бронебойными орудиями. И уже умеет стрелять из ручного противотанкового гранатомёта».

Казалось, старому Редлиху это весьма по душе. Всю мою напускную смелость как рукой сняло.

«Ему нужно быть осторожным — как бы эта штука в обратную сторону не выстрелила!» — попытался пошутить я и поднялся со стула. Говорить старому Редлиху о наших бедах не имело никакого смысла. Я не представлял, как я преподнесу эту новость матери.

«Твоя мама не может дольше ждать? Вы куда-то торопитесь?»

«Нет».

«Тогда лучше позвать её в дом. Иди, позови её!»

Он открыл дверь и пошёл к садовой калитке. Я бежал следом. Выглянув из калитки на улицу, Редлих жестами позвал мать. Она нерешительно приближалась к нам.

«У неё что-нибудь болит?» — спросил он меня.

«Во время налёта она слегка повредила ногу».

«Господи, неужели вашу последнюю квартиру тоже разбомбило?»

Я ничего не ответил.

«И ты, наверное, схватил первое, что под руку попало — куртку твоего отца?»

Тем временем мать подошла к нам. Редлих протянул ей руку. При этом вид у него был довольно смущённый. «Я слышал, вы повредили ногу. Идёмте, я возьму вас под руку».

«Ничего, ничего», — пробормотала мать, но всё-таки оперлась на руку Редлиха. Мы привели её в комнату и усадили на диван.

«Положите ногу повыше», — сказал Редлих, — «и снимите ботинок. У меня есть немного натурального кофе. Думаю, на нас двоих хватит».

Он заметно повеселел. Не дожидаясь согласия матери, он вышел на кухню. Поставив кофейник на плиту, он тот час же вернулся обратно.

«Если вы не возражаете, я осмотрю вашу ногу повнимательнее», — предложил он. — «Я закончил курсы по оказанию первой помощи. Растяжение сухожилия, ушибы — это как раз по моей части». Он приветливо улыбнулся матери. Та выглядела весьма довольной. Она вытянула больную ногу, и Редлих осторожно снял с неё ботинок. Лицо его приняло озабоченное выражение. Иногда он выбегал на кухню, чтобы присмотреть за кофейником, и тут же возвращался обратно. Двигался он с лёгкостью, которую было трудно заподозрить в таком крупном человеке.

Мать спустила чулок, и Редлих осторожно снял чулок с её ноги. Затем умело размотал повязку, стягивающую щиколотку. «Да, нога выглядит очень неважно», — заявил он. — «Будем прикладывать холод, пока не спадёт опухоль».

Он снова вышел и вскоре вернулся с дымящимся кофейником. «Ну-ка, парень, беги на кухню, достань из шкафа кофейные чашки. А на подоконнике стоит бутылка с яблочным соком. Это для тебя. Не забудь захватить ложки! К сожалению, молока у меня нет, но немного сахара найдётся. Сахарница в шкафу».

С этими словами он выпроводил меня на кухню.

Вернувшись из кухни с чашками, я попытался побыстрее расставить их на столе. Внезапно я почувствовал, как задрожали мои колени. Я едва успел расставить чаши на столе и быстро прислонился к стене.

Редлих не помогал мне. Он всё ещё возился с маминой ногой. «У вас растяжение связок. Постепенно пройдёт. Будем прикладывать холод. И ещё нужно наложить на ногу небольшие шины».

Мать испуганно смотрела на меня. Заметив это, Редлих оторвался от своего занятия и обернулся ко мне. «Господи, да ты же совсем зелёный! И едва на ногах держишься!»

Он осторожно положил на диван мамину ногу и подошёл ко мне.

«Пустяки, только небольшая слабость», — защищался я.

«Небольшая слабость? Да ты просто голоден!»

Он опять выбежал на кухню и вернулся с буханкой хлеба и ножом, на ходу отрезая от буханки большой кусок. «Сначала съешь это», — сказал он, — «а когда тебе полегчает, можешь поискать что-нибудь в кладовке. Думаю, вам тоже нужно сперва подкрепиться, а уж потом выпить кофе».

С этими словами он протянул матери кусок хлеба и снова занялся её ногой. Он осторожно поворачивал ступню в разные стороны, видимо, не причиняя матери сильной боли. Затем снова исчез на кухне и вернулся со старомодной грелкой, набитой льдом. «Будет довольно неприятно, но это единственное, что помогает».

Он осторожно положил грелку со льдом ей на щиколотку. Мать вздрогнула.

«Если будет слишком холодно, обмотаем ногу полотенцем, но лучше без него». Он подпёр грелку подушкой, чтобы она не падала, и налил кофе.

В кладовой я обнаружил длинный, ещё не высохший кусок сырокопчёной колбасы, помидоры, банку с топлёным салом и принёс всё это в гостиную.

«Сыр у меня тоже есть. Эдамский, из Голландии. Когда я там бываю, мне иногда удаётся достать что-нибудь. В Польшу я скоро, наверное, ездить больше не буду. Тогда и колбасе конец придёт».

Он подмигнул мне. Похоже, он был в отличном настроении. Он был просто неузнаваем. Мать медленно пила свой кофе, заедая его хлебом. Было видно, что заботливость старого Редлиха глубоко тронула её. Редлих положил ей на хлеб кусочки колбасы и ещё раз напомнил — на ногу нужно наложить шины. А врач для этого вовсе не нужен — он всё сделает сам.

«Почему он старается подчеркнуть, что маме не нужен врач?» — спрашивал я себя.

«Я наложу вам шины, а потом, когда вы будете у фрау Нихоф, вы и сами сможете накладывать их на ногу. Вы ведь опять у фрау Нихоф живёте?»

«Мы всё утро ждали её, потом хотели отправиться в Кёпеник, в лагерь, но пришли к вам». Мать, по-видимому, уже немного отдохнула. Придуманная история о ноге, повреждённой во время налёта, была достаточно убедительной.

«Ну вот и хорошо, подождите её здесь. Наверное, фрау Нихоф задерживает что-то важное. А Рольф ужасно обрадуется, когда тебя здесь увидит».

«А вдруг Кэте перевели на работу в Губен?» — предположил я.

«Она бы сразу дала нам знать. Она же знает наш адрес!» — отмахнулась мать.

«Если это произошло неожиданно и быстро, то она, наверное, не успела нас предупредить».

«Не беспокойся, мой мальчик. Здесь для вас тоже места хватит. Дом-то ведь громадный, для большой семьи был построен. Когда наешься, можешь осмотреть его», — сказал Редлих и добавил: «Порой так случается, что обязательно нужно помочь кому-то. И самое скверное, когда не на кого положиться».

Он налил себе остаток кофе, от которого отказалась мать. Затем, поставив на стол пустую чашку, снова обратился ко мне: «Сейчас мы оставим твою маму одну. Пусть она немного поспит. А ты поможешь мне смастерить шины для её ноги. Или ты хочешь сперва наверх подняться?»

«Ах, это успеется», — возразила мать. — «Да мне и спать не очень хочется».

«Как хотите. В любом случае — я буду в гараже. У меня там мастерская». Он медленно поднялся. «Но если вы всё же хотите уйти, скажите мне. Тогда и шины мастерить ни к чему».

Редлих вышел. Услышав, как хлопнула входная дверь, мать сказала: «Он с самого начала нас раскусил. Интересно знать, как скоро здесь появится гестапо», — произнесла мать с таким вялым безразличием, что мне стало не по себе.

«Ты же обещала мне, что мы пробъёмся», — напомнил я.

«Совершенно верно. Если что-то пообещал, надо держать слово. Ты прав. Поищи-ка где-нибудь полотенце. Эта грелка со льдом как огонь жжёт».

Когда я вернулся в комнату с полотенцем в руке, мать попросила отрезать ей ещё немного колбасы. Ей явно нравилось, что за ней ухаживают. Я с облегчением вздохнул. Слава Богу, ей, кажется, не приходит в голову снова куда-то бежать.

Набив желудки хлебом и колбасой (в основном хлебом, съесть без остатка колбасу мы не решились), мы стали ждать. Мать и в самом деле заснула. Я тоже задремал.

Я не слышал, как вернулся старый Редлих. В руках он держал пару довольно широких и тонких досок, соединённых куском парусины.

Я вопросительно взглянул на него, и он прошептал: «Она должна накладывать шину только тогда, когда хочет двигаться. Но сперва нужно примерить. Возможно, мне придётся кое-что поправить. Парусина хорошо держится, я прикрепил её к дощечкам гвоздями. Посмотри, как это сделано. Гвозди забиты шляпками внутрь. А сверху ещё один слой парусины, чтобы нигде не давило».

Когда мать проснулась, он примерил ей шину и ещё пару раз сбегал в свою мастерскую. Наконец работа была закончена. Мать казалась вполне довольной.

«Вы должны это запатентовать», — сказала она с улыбкой.

Рольф явился домой, одетый по всей форме. Увидев нас, он был страшно удивлён. «Откуда ты взялся? Мне кажется, я сплю и вижу».

Учтиво поклонившись, он поздоровался с матерью и спросил, указав глазами на её ногу: «Как это произошло?»

«Во время воздушного налёта. Я чуть-чуть замешкалась у входа в бомбоубежище», — ответила мать и с улыбкой взглянула на Рольфа.

«А, понимаю. Янки застали вас врасплох, прежде чем ты успел вытащить свой кольт», — пошутил он.

Старый Редлих смотрел на сына взглядом, исполненным гордости. «Сейчас я приготовлю всем нам поесть. Гемберги не застали фрау Нихоф дома. Не могут же они неизвестно сколько времени ждать её на улице! Кто знает, может, её задерживают какие-то обстоятельства. А может быть, как предполагает твой друг, её и в самом деле направили работать в Губен. Тогда мы что-нибудь придумаем».

«Ты что, действительно имеешь дело с ручными противотанковыми гранатами?» — спросил я Рольфа, когда некоторое время спустя мы сидели в его комнате.

«Я получаю настоящую военную подготовку. На крайний случай»

«Скажи ещё, что ты метишь в русские Т-34. Да их твоими ручными гранатомётами и не пробьёшь. А потом эти танки тебя самого в лепёшку расплющат».

«Ну, тогда я пойду в морской флот».

Мы сидели рядом на его кровати. Он положил руку на моё плечо.

Я оглядел его с головы до ног. «Ты теперь всегда так ходишь?»

«Да».

«Красивая форма. Ты, наверное, вожак в стае «юнгфольков».

«Прекрати свои идиотские шутки, дурень! Кстати, где твоя форма?»

«Сгорела. Во время последнего налёта».

«Разве тебя не учили? Форменную одежду нужно беречь пуще глаза. И при налёте нужно прежде всего позаботиться о сохранности форменной одежды».

«При налёте я сначала позабочусь о себе самом. Но ещё раньше — о своей матери», — сухо сказал я. У меня не было никакой охоты продолжать эту бессмысленную игру в вопросы и ответы.

«Я бы сделал то же самое», — успокоил меня Рольф. — «Только прекрати, пожалуйста, дурачком прикидываться».

Он легонько ткнул меня кулаком в грудь. Когда мы спускались по лестнице в гостиную, Рольф сказал: «Если захочешь, я мог бы взять тебя разок с собой. Наверное, это можно сделать. Впрочем, нет — ты же не уберёг свою форму!»

«Он похож сейчас на гестаповца», — подумал я. — «Вот, стоило ему надеть эту форму, и наша дружба полетела ко всем чертям».

«Моя мать могла бы раздобыть мне новую». Я притворился непонимающим. «Но скоро она нам, может быть, уже не понадобится».

Рольф ухмыльнулся: «Что ж, верно. Может, нас сразу в вермахт засунут. Но перед этим тебе не мешало бы немного прибавить в весе — ты худой как щепка, пушечное мясо из тебя плохое».

Мы вошли в гостиную. Мать всё ещё лежала на диване и слушала рассуждения старого Редлиха. «С поездками в Польшу покончено — русские уже у самой Варшавы. А захвати они её — там уже до Познани и Кёнигсберга недалеко».

Я взглянул на Рольфа. «Может, тебе повезёт и форма солдата вермахта тебе не понадобится», — подумал я.

«Сейчас я езжу в Голландию и в Данию», — рассказывал Редлих. — «Там, пожалуй, полегче с продуктами. Но польской водки мне будет недоставать».

«Вероятно, её опять можно будет купить, когда война закончится», — предположила мать.

Старый Редлих с сомнением покачал головой. «Да захотят ли поляки нам вообще что-нибудь продавать?»

В эту ночь нас снова разбудила воздушная тревога. Старый Редлих сказал матери, что с больной ногой она вряд ли доберётся до бомбоубежища. «А если начнут бомбить, мы все сможем укрыться в подвале и переждать бомбёжку. В моём подвале — железная дверь, на полках — много бутылок с вином. Там и выпить можно — это хорошо отвлекает от того, что творится снаружи», — объяснил Редлих. Он по-прежнему был приветлив и доброжелателен. «А Кэте Нихоф, возможно, так и не появится. У нас в доме комнат тоже достаточно», — добавил он. Я взглянул на мать. Похоже, слова старого Редлиха убедили её. Рольф смотрел на отца так, как будто видел его впервые.

Мы спустились в подвал. Снаружи всё было спокойно. Только пару раз прогрохотали зенитки, однако гула бомбардировщиков слышно не было, и мы ожидали скорого отбоя. Отбой прозвучал далеко за полночь, и Редлих предложил нам переночевать здесь, в подвале. Он даже предусмотрительно принёс в подвал перины.

«Возьмите в руки — чувствуете, какие лёгкие? Мне их в Польше сделали. Из гусиного пуха. У нас в Германии уже давно ничего подобного нет. Наше начальство посылало эти перины домой в почтовых вагонах. А кое-что мы и для себя припасли. Ведь эти перины почти ничего не стоили! Да ещё мы бутылки с водкой в них заворачивали. Правда, водка стоила гораздо дороже».

Как мы и предполагали, на следующий день Кэте Нихоф тоже не появилась. Мать стала готовить на всех еду. Редлих, похоже, был очень рад этому.

« Сейчас он чувствует себя кормильцем, отцом семейства. Этого ему давно уже нехватает. Машинистом он работает теперь не всегда, от случая к случаю, если где-то поезд взорвался и погибшего машиниста заменить некем. Год назад его уволили по болезни — нервы были не в порядке. И теперь он вроде пенсионера», — рассказал мне Рольф, когда старый Редлих снова был в отъезде. «Ему запрещено рассказывать о своей работе, но он нарушает этот запрет и всегда рассказывает мне, куда и зачем он ездил. Когда-нибудь ему достанется из-за его легкомыслия».

«А что же у него было с нервами?» — спросила мать.

«Это с ним уже давно. С тех пор, как мать не живёт с нами. Поэтому он так радуется тому, что вы теперь для нас готовите. Теперь он чувствует себя дома».

«Но ведь он же здесь на самом деле у себя дома!»

«Он никогда этого не ощущал. И всегда говорил об этом», — объяснил Рольф. — «Но мне этот дом очень нравится. А ты как считаешь?»

«Мне бы хотелось остаться здесь».

Рольф похлопал меня по плечу. «Надеюсь, что фрау Нихоф не спешит возвращаться».

«Он мой лучший друг», — думал я. — «Однако он что-то не договаривает, скрывает от нас, хотя наверняка в курсе дела».

Я заговорил об этом с матерью, но она только сказала: «Конечно, Редлихи всё знают, но мне это безразлично. Пока они не побежали доносить гестапо».

Когда старый Редлих возвращался из своих поездок, он всегда привозил какие-нибудь продукты. Он набивал дом разными припасами, как хомяк набивает припасами свою нору. Теперь в распоряжении матери было достаточно муки и сахара. Иногда Редлих привозил яйца. Мать даже могла печь любимые всей нашей семьёй пирожки с картофелем и жареным луком.

Когда Редлих попробовал эти пирожки в первый раз, он пришёл в неописуемый восторг. «Где вы научились это делать?»

«Меня научила моя русская подруга», — ответила мать коротко, положив этим конец дальнейшим расспросам.

Оба Редлиха — старый и молодой — боялись только одного: неожиданного появления Кэте Нихоф. Я, в свою очередь, тоже был вполне доволен её отсутствием. Лето прошло просто замечательно. После налётов мы с Рольфом отправлялись в лес и искали там бомбовые осколки. Однажды мы нашли даже части сбитого самолёта, хотя поблизости не было ни одного мёртвого янки или англичанина. Мне было хорошо в доме Редлихов и хотелось, чтобы эта жизнь длилась как можно дольше.

Однако осенью 1944 года это прекрасное время закончилось. Бомбардировщики союзников проникали всё дальше на восток — наверное, для того, чтобы расчистить путь русским.

Во время одного из ночных налётов дом Редлихов превратился в руины. Мы с матерью сидели в подвале. Оба Редлиха были приглашены к кому-то на день рождения и ещё не вернулись. Этот налёт был особенно яростным. Разрывы бомб следовали непрерывно, один за другим. Залпов зениток мы уже не слышали, зато пулемётные очереди и разрывы бомб слышались всё ближе и ближе. Отвратительно свистели авиационные мины. Мы уже думали, что налёт вот-вот прекратится, как вдруг услышали несколько не очень сильных глухих ударов.

Звук был такой, как будто кто-то стучал в железную дверь. Потом что— то затрещало. Шум шёл со стороны сада, и свет, проникавший в подвальное окошко, становился всё ярче. Внезапно раздался мощный удар. Пол подвала повело в сторону. На меня посыпались пакеты с мукой и сахаром. Лампочка в подвале погасла. Однако благодаря багровым отблескам в подвальном окне я смог как-то ориентироваться.

«Мама!» — закричал я.

В ответ — ни звука. Хорошо, что подвал не был таким уж большим. Ползая по полу, я шарил вокруг руками, пытаясь отыскать мать, и не переставая звал её. Наконец я услышал тихий стон.

Её отбросило к окну. Она слабо шевелилась, постанывая.

«Что с тобой? Ты ранена?»

«Думаю, что нет. Не шуми, тише. Вдруг снаружи люди!»

«Ты ударилась? Где у тебя болит?»

«Меня что-то ударило по голове».

Я ощупью подполз к ней и сел у стены. Положив голову матери к себе на колени, я осторожно ощупал её лицо.

«Нет, не здесь», — сказала она. — «Мне что-то свалилось прямо на голову. Наверное, одна из бутылок с вином с полки упала».

Я провёл рукой по её голове. Волосы были чуть жестковатые, как солома. Мать тихо вскрикнула.

«Ну и здоровая же шишка у тебя на затылке!. Нужно проверить — нет ли крови».

«Пощупай ещё разок, а потом постарайся на свету рассмотреть свои пальцы».

В подвале становилось всё жарче. Я ещё раз ощупал затылок матери. Она снова вскрикнула. Осторожно усадив её у стены, я встал и посмотрел на свои пальцы. Крови на них не было.

«Ну, значит, ничего страшного».

Она попыталась подняться и чуть не упала.

«Наверное, у тебя сотрясение мозга. Или перелом черепа. А может, ещё что-нибудь приятное в этом роде».

«Прекрати эти дурацкие шутки!» — рассердилась мать. Я с облегчением вздохнул: сердится — значит, всё в порядке.

«Открыл бы ты дверь! Здесь невыносимо жарко».

Я попытался нажать на ручки железной двери подвала. Они были страшно горячие.

«Не могу», — сказал я. — «Дверь заклинило!»

Мать со стоном поднялась и стала рядом со мной. Дотронувшись до двери, она тут же отдёрнула руки.

«Господи, она же горячая, как печная конфорка! Почему дверь такая горячая?»

«Думаю, наш дом горит. И сад тоже. Другой причины быть не может».

Мы подошли к окну. «Давай», — сказала мать. — «Я приподниму тебя, а ты попытайся расшатать оконную решётку. Вдруг она откроется!»

Мать снова была решительной и собранной. Что за женщина! Она приподняла меня, и я стал осматривать решётку в поисках какого-нибудь шарнира или задвижки. Ничего! Тогда я изо всех сил, обжигая руки, попытался потянуть решётку вниз.

Мать больше не могла держать меня и опустила на пол. Я поискал скамейку, и мы сели.

«Так бы и я могла», — услышал я голос матери.— «И поднимала я тебя зря. Бесполезно».

Жара становилась всё невыносимее.

«Если мы ещё какое-то время будем оставаться здесь, мы задохнёмся».

«Задохнёмся?» Мать нервно захихикала. «Я бы этого не сказала. Мы просто зажаримся — так будет вернее».

«Ну, хватит. Кончай шутить! Нам нужно отсюда выйти».

«Да, ты прав. Конечно же, нам нужно отсюда выйти! У нас с тобой два выхода — либо через дверь, либо через окно. Какой из двух мы выберем?»

Она захихикала ещё громче.

«У господина Редлиха золотые руки. И дверь, и оконная решётка — наверняка его работа. Сделано на совесть. Мейд ин Джермани.» Хихиканье перешло в истерический смех. «Гитлер нас везде достанет. Мы не хотим в газовую камеру — теперь мы по его милости можем подохнуть здесь». Смех перешёл в беспомощное всхлипывание.

Я вспомнил о пощёчине, которую дал матери, когда незадолго до нашего бегства она потеряла самообладание. На этот раз я просто обнял её. «Нам нужно попытаться открыть дверь. Может, мы неправильно поворачивали дверные ручки. Наверное, их нужно поворачивать не вниз, а вверх».

Она не ответила.

«Когда-то ведь огонь погаснет. Не может же гореть вечно!»

Я чувствовал себя совершенно обессиленным. Однажды я слышал, что в подобных случаях дышать нужно неглубоко, чтобы поменьше вдыхать раскалённый воздух. Поэтому я старался не делать глубоких вдохов. «Огонь сильнее воздуха. И поэтому воздух быстро накаляется». Я не помнил, кто рассказывал мне это.

Стоявшие на полках бутылки с вином взрывались, как маленькие осколочные бомбы. Руками мы инстинктивно пытались закрывать головы от бутылочных осколков. Однако несколько осколков в меня всё-таки попало, да и в мать наверняка тоже.

Но постепенно до моего сознания дошло, что снаружи кто-то барабанит по двери подвала. Я осторожно поднял голову и увидел за оконной решёткой чью-то тень. «Фрау Гемберг!» — услышал я голос Рольфа. Думаю, он кричал уже давно. Потом в подвал через окно полилась вода.

Я слышал, как снаружи кто-то непрерывно бегал. Шаги то удалялись, то приближались, и тогда в подвальное окно потоками лилась вода. Потом что-то застучало возле дверей, и чей-то незнакомый голос сказал: «Нужно охладить дверь».

Вслед за этим послышался громкий голос Редлиха: «Мне нужна стамеска! Принеси мне стамеску из гаража!»

«Значит, гараж остался цел», — сказал я себе. — «Тогда не так уж всё плохо».

«Фрау Гемберг!» Теперь кричал старый Редлих. Через оконную решётку я отчётливо видел его фигуру. «Вы не ранены? И сын ваш тоже? Вы можете подняться наверх?» «Мы оба в полном порядке», — ответила мать. «Слышишь, тебя ведь тоже спрашивают», — обернулась она ко мне. Я промолчал.

Наверху старый Редлих яростно долбил стамеской решётку подвального окна. Через короткое время он сдвинул решётку с места и с грохотом отбросил её в сторону.

«Спасибо!» — крикнул Редлих кому-то за его спиной. — «Теперь мы сами справимся. А вы можете позаботиться о других домах».

«Макс!» — крикнул Рольф. — «Я сейчас просуну вам через окно табуретку и старый ящик. Если табуретки будет недоставать, поставь на неё этот ящик».

Я поставил ящик ребром на табуретку и придерживал его, пока мать вылезала наверх. Когда она исчезла наверху, встал на табуретку я. Редлих протянул через подвальное окно свои громадные ручищи и вытащил меня наверх.

Он отвёл нас с матерью в гараж и бегом вернулся к развалинам дома. «Мне нужно спуститься в подвал — вдруг там можно ещё что-то спасти!» — крикнул он Рольфу.

Тот побежал следом. «У тебя не получится — ты не сможешь пролезть через окно. Давай лучше я полезу!»

Спустившись в подвал, Рольф крикнул мне оттуда, чтобы я принёс ему фонарь. «Он лежит в гараже, на полке у задней стены!» И действительно, на одной из полок я нашёл фонарь. Мать, свесив ноги, сидела на токарном станке. «В доме наверняка есть комнаты, которые можно как-нибудь восстановить и жить в них», — сказала она.

Я почти не слушал её. Схватив фонарь, я побежал к развалинам дома. Наклонившись к подвальному окну, старый Редлих спрашивал Рольфа — не может ли тот проверить, остыла ли дверь подвала.

«Ручки ещё не поворачиваются», — через некоторое время крикнул Рольф, — «но дверь уже достаточно остыла».

Через окно я протянул ему фонарь. «Может, попытаемся открыть подвал снаружи», — предложил я Редлиху. Через разушенный потолок прихожей, подняв голову, можно было рассмотреть остатки комнаты Рольфа. Пробравшись через дымящуюся ещё кое где груду щебня, мы стали спускаться по лестнице вниз.

«Осторожно, не наступи случайно на что-нибудь. Эти янки сбрасывают особые зажигательные бомбы — стоит до них дотронуться, они сразу намертво приклеиваются, как смола. Дьявольская штуковина!»

Диван, на котором ещё несколько часов назад сидела мать, со сломанной спинкой лежал на лестнице возле гостиной. Остальная мебель, покрытая толстым слоем известковой пыли, была невредима.

Мы перелезли через диван и благополучно спустились по лестнице вниз, к железной двери подвала. Редлих осторожно дотронулся до её верхней ручки. Ручка уже остыла. «Рольф?» — постучал ладонью по двери Редлих.

«Я хотел через окно передать вам наверх пакеты и бутылки, но вы куда-то запропастились», — донеслось из подвала.

«Мы попробуем открыть дверь», — прокричал в ответ Редлих, пытаясь повернуть дверную ручку.

«Изнутри ручки поворачиваются», — послышался голос Рольфа.

«А снаружи — нет». Редлих, охая, отошёл от двери.

«Думаю, обе ручки сместились, поэтому и не поворачиваются», — предположил я.

«Макс!» — снова донеслось из подвала.

«Что?»

«Моя униформа стала похожа на половую тряпку, теперь её можно выбросить».

«Тогда тебя арестуют!» — насмешливо отозвался я.

Изо всех сил Редлих потянул обе ручки.

«Папа, держись! Тяни! Тяни посильнее! Мы одолеем эту дверь!» — закричал Рольф.

«Погоди хвастаться, дай мне сперва войти», — простонал Редлих, из последних сил потянув кверху обе ручки. «Давай, помоги!», — попросил он меня. «А ты» — крикнул он Рольфу, — «жми на дверь изнутри!»

Мы оба были совершенно мокрыми от пота. Наконец дверь медленно подалась.

Редлих вошёл в подвал и обнял сына. «Нужно вынести отсюда уцелевшие вещи, не то опять что-нибудь свалится нам на голову. А свои осколки успеешь забрать позже. За работу!»

Между тем совсем рассвело. Кое-где в саду деревья ещё тлели, но при дневном свете это уже не так бросалось в глаза.

Мы принялись выносить из подвала пакеты с мукой и сахаром и бутылки с вином. Вынесенные вещи мы передавали матери, которая всё аккуратно складывала.

Рольф принёс из подвала какой-то ящик. «Папин неприкосновенный запас — краковская колбаса», — показал он мне его содержимое. — «Ужас какой тяжёлый ящик! Этим ящиком можно кого-нибудь прикончить!»

Неожиданно раздался страшный грохот — одна из стен дома на наших глазах развалилась на куски. Затем появился Редлих, окутанный облаком пыли. Из-под обломков он выкопал матрац. «Здесь должны быть ещё. Надо посмотреть, не провалились ли они вниз».

«Тебе что, жить надоело?» — закричал Рольф. Он подхватил у отца матрац и отнёс его в безопасное место.

«Если мы найдём остальные матрацы, можно будет устроиться в гараже и обойтись без посторонней помощи».

«Ты больше не пойдёшь в дом», — сказал Рольф.

«Я должен снова пойти туда — не можем же мы вчетвером спать на одном матраце!»

Наконец мы извлекли из-под обломков матрацы и даже одеяла. С ног до головы мы были покрыты известковой пылью и походили на мучных червей.

«Сначала нужно всё как следует почистить», — сказала мать.

Потом мы сидели на разложенных матрацах. Старым складным ножом Редлих нарезал колбасу и разделил её между нами. «Завтра гараж будет выглядеть уютнее. Я налажу старую спиртовку, и можно будет готовить хоть какую-то еду».

«Это уж моя забота», — пробормотала мать. На кончике ножа Редлих протянул ей кусок колбасы.

Мы проспали целый день, и если бы нас не разбудил пожарник, мы бы, наверное, даже от звука воздушной тревоги не проснулись.

«Вам уже давно следует находиться в бомбоубежище. Янки опять на подлёте».

«Никуда мы больше не пойдём», — отрезал Редлих.

Пожарник огляделся. «Уютно устроились! Ну что ж, смотрите сами! Вы рискуете. Не зажигайте света! Даже карманный фонарь зажигать не советую. И окно у вас в гараже не затемнено».

«Ладно, сделаем».

«Не знаете, кто ещё поблизости спрятался подобным образом?»

«Мы вовсе не спрятались. Вон, видите развалины? Это наш дом!» Рольф, в перепачканной известковой пылью униформе, выпрямившись, стоял перед пожарником.

«Я только хочу знать — может, ещё кого-то поблизости разбомбило, и они тоже не хотят в бомбоубежище?»

«Вы сами должны таких людей разыскивать», — сказал Редлих.

«Ну что ж, будьте здоровы. Хайль Гитлер! Желаю вам приятного отдыха во время воздушной тревоги».

Он вышел, закрыв за собой дверь.

Мы сидели в полной темноте.

«Бывают же такие твёрдолобые!» — сказала мать.

Ночь прошла без происшествий. Иногда где-то очень далеко грохотало, но уже через час прозвучал отбой.

«Жаль, такой хороший дом», — огорчалась мать.

«Он мне никогда не нравился», — возразил Редлих. — «Участок, конечно, прекрасный, но сам дом — просто старая развалина, причём с кучей изъянов. Тогда мы думали, что совершили очень выгодную сделку. Но дом старый, приходилось всё время что-то чинить, подновлять — одним словом, выкладывать денежки. Я намеревался когда-нибудь после войны снести его. Но теперь янки сделали эту работу вместо меня. И тем самым сэкономили мои деньги».

«У кого вы этот дом купили?» — спросила мать.

Редлих на мгновение замолчал, потом сказал очень громко, как будто хотел перебить кого-то: «У одного садовода-любителя из Эркнера. Нет, фрау Гемберг, не подумайте чего-нибудь такого — дом был приобретён совершенно честно. Мне его продал один железнодорожный инспектор — он перешёл на другую работу, кажется, где-то около Ваннзее. Нет, нет, это вовсе не то, что вы предполагаете».

«Что же я, по вашему мнению, предполагаю?»

«Ну, например, что я этот дом присвоил, украл. У какого-то еврея или ещё кого-нибудь в этом роде. Нет, здесь никто бы не смог это сделать, потому что евреи тут никогда не жили».

Мать молчала.

«Вы, наверное, мне не верите?»

«Почему же я не должна вам верить?»

Наконец все улеглись. Мы проснулись, когда было совсем светло. Время от времени к нам приходили соседи Редлиха, дома которых не пострадали от бомбёжек. Они приносили одежду и одеяла.

Нам принесли даже три термоса с жидким, но горячим кофе, который, впрочем, нам не понадобился. Старый Редлих спустился в подвал и что-то там долго чинил. Вернулся он с приятным известием — у нас опять есть горячая вода и теперь всем можно помыться.

Матери не надо было повторять дважды. Когда она, чистая и причёсанная, вернулась в гараж, Редлих сообщил, что нам как пострадавшим от бомбёжки нужно зарегистрироваться в полиции для получения нового жилья.

Мы с матерью на это сообщение не прореагировали. «Господи», — подумал я, — «опять эта тягомотина начнётся!» У меня не было никакого желания снова оказаться в приёмном пункте для пострадавших, устроенном в здании какой-нибудь школы или учреждения. Да и с сёстрами из СС мне больше не хотелось связываться.

«Мне вполне удобно здесь, в гараже. Мы ведь и тут можем пожить некоторое время, пока нам не дадут какое-нибудь жильё»

«Ничего другого нам, наверное, и не остаётся — отделение полиции тоже разбомбило. Во время последней бомбёжки очень много погибших, которых невозможно идентифицировать, потому что они не были зарегистрированы».

Ближе к вечеру, когда мы с Рольфом собрались прогуляться по окрестностям, я вдруг увидел — по улице навстречу нам шла Мартхен.

«Мне почудилось!» — подумал я. — «Это не Мартхен. Это какая-то другая женщина, похожая на Мартхен».

Но это была Мартхен. Её нос невозможно было спутать ни с каким другим. «Мой нос единственный в своём роде», — говорила сама Мартхен.

«Добрый день!» — сказала она, приблизившись к нам.

Больше всего мне хотелось подбежать к ней, обнять её, но я не знал, как она в присутствии Рольфа отнесётся к этому.

«Это мой друг Рольф», — сказал я.

«Добрый день», — приветливо повторила Мартхен. Она стояла перед нами, критическим взглядом осматривая униформу Рольфа.

«Да-да», — сказал он. — «Не мешало бы её почистить и погладить».

«Где твоя мама?» — спросила Мартхен.

«Что ей нужно от мамы?» — подумал я. — «Мама в гараже».

«В гараже?»

«Мы живём здесь уже давно, а вчера нас разбомбило», — продолжал я.

«Я бы очень хотела поговорить с твоей мамой. Сегодня утром мы услышали, что ночью бомбили Мальсдорф и Кёпеник. Вот я и захотела посмотреть, как здесь обстоят дела».

«Бомбили довольно сильно», — сказал Рольф. — «Вот, видите — это был наш дом». Он показал на развалины.

«А теперь мы живём в гараже. И нам вполне удобно», — закончил я.

«Не выдумывай! Долго жить в гараже невозможно!» — набросился на меня Рольф.

«Я тоже так думаю», — сказала Мартхен, направляясь к гаражу.

Мать уставилась на неё, как будто увидела привидение. Спустя мгновение она вскочила с места и бросилась Мартхен на шею. «Ты жива, жива», — без конца повторяла она.

«Не беспокойся обо мне — вчера у нас было тихо. Зато здесь, наверное, сильно бомбили. Где вы были во время бомбёжки?»

«В винном погребе», — ответил я.

Это было слишком даже для Мартхен. «Я серьёзно спрашиваю — где вы в это время были?»

«Они были в нашем подвале», — объяснил Рольф. — «У моего отца там хранятся бутылки с вином. А фрау Гемберг с Максом не хотели идти в бомбоубежище».

«А где же был ты?» — приветливо улыбнувшись, спросила Рольфа Мартхен.

«Я был на дне рождения».

В это время в гараж вошёл старый Редлих. Мать сразу же представила ему Мартхен: «Это наша очень близкая знакомая. Она услышала, что наш район бомбили, и решила справиться о нас».

Редлих пожал Мартхен руку. «Не знаете, куда пропала Кэте Нихоф? Ведь она должна позаботиться о своих друзьях — её дом ещё цел!»

«Поэтому я и приехала сюда», — ответила Мартхен. — «Кэте срочно уехала к своей сестре. Она не смогла известить вас об этом»,

Мать испуганно взглянула на Мартхен. Та незаметно покачала головой.

«Не знаю, встретилась ли Кэте со своей сестрой», — продолжала Мартхен. — «Во всяком случае, я разыскала вас. И если вы хотите, я возьму вас к себе».

Мать вздохнула. Она не хотела причинять боль старому Редлиху. Но ей очень хотелось уехать вместе с Мартхен, и Редлих видел это.

«Ну, тогда и тянуть с этим не нужно», — сказал он.

«Я живу в Каульсдорфе», — объяснила Мартхен. — «В крайнем случае, если не будет автобуса, мы доедем на электричке до Мальсдорфа. А оттуда уже недалеко».Она с улыбкой посмотрела на меня, и я вспомнил, как в первый раз мы с матерью и Мартхен шли пешком к дому Карла Хотце.

«А разве вы не захотите когда-нибудь повидаться с нами?» — обернулся ко мне Редлих.

Я вопросительно взглянул на Мартхен. Она молчала. Я перевёл взгляд на мать — та тоже ничего не отвечала.

«Сначала вы должны подыскать себе новое жильё», — попытался я выйти из неловкого положения.

«Но тогда мы тоже долго не будем знать, где ты», — сказал Рольф.

Я почувствовал, что он очень рассердился.

Старый Редлих закрыл дверь гаража и отдёрнул штору затемнения. «Мы, наверное, не должны знать, где вы будете жить. Ну что же, нам это понятно. И может быть, для нас это будет даже лучше. Во всяком случае, безопаснее. Всего вам доброго, и счастливо добраться!» Он торжественно подал каждому из нас руку и вышел из гаража.

Рольф притянул меня к себе.

«Господи! Да он же плачет!» — сообразил я.

Мартхен открыла свою сумку, достала карандаш и чистый листок бумаги и что-то написала на нём. Затем она протянула листок Рольфу.

«Теперь ты можешь с этим делать, что хочешь. А если ты приедешь к нам, одень что-нибудь неприметное, чтобы не слишком бросаться в глаза».

Схватив листок, Рольф опрометью выскочил из гаража.

Мы отправились в путь. Как и в прошлый раз, Мартхен легко прошла расстояние от вокзала. Но мать снова захромала, да и я порядком устал.

«Я вас везде искала, Лону спрашивала — может, вы дали ей знать о себе. Сначала я попыталась связаться с Кэте Нихоф. Но она бесследно исчезла. Я очень беспокоюсь за неё».

«Мы пришли к ней, потому что не хотели подвергать опасности ещё кого-нибудь, кто связан с вами. А Лона ведь каждую вторую неделю у вас бывала!» — оправдывалась мать.

«Но вы же были у Радни на птицеферме. Конечно, вы сделали это от отчаяния, не понимая, что гестаповцы могут сразу и Гюнтера заподозрить — он ведь много лет был близким другом Карла».

«У него были неприятности?» — спросила мать.

«Из-за Карла — нет. Но вчера его призвали на военную службу. В войска СС. Как будто нарочно — его, противника режима. Я вообще не могу представить себе, как он выглядит в эсэсовской форме».

«Почему же, я легко это представляю», — сказала мать. — «Высокий, светловолосый, голубоглазый. Одним словом, истинный ариец».

«Он родом из северной Германии. Там почти все такие». Мартхен улыбнулась своей мягкой улыбкой. «Бывают и светловолосые противники нацизма».

«Он сразу отправится на фронт или сначала пройдёт военную подготовку?» — спросил я.

 «СС — это элитная группа войск. Поэтому Гюнтер пройдёт самую серьёзную подготовку, какая вообще бывает». Мартхен серьёзно посмотрела на меня. «С нацистов ещё спросится за преследование евреев. И расплата будет ужасна. Если мы переживём весь этот ужас, думаю, ты будешь доволен. Не знаю, как поведёт себя Радни — ведь он противник нацизма и в армию пошёл против своей воли. В любом случае я очень рада, что вы снова здесь. В этом доме гестапо вряд ли будет искать евреев».

 «Мартхен», — сказала мать. — «Я не хочу, чтобы у тебя из-за нас были неприятности. У меня дурное предчувствие».

 «Но ведь здесь вам будет безопаснее всего. Хотце обвиняли совсем в другом. Он распространял листовки, и гестаповцы, вероятно, хотели от него добиться, кто эти листовки печатал. К несчастью, Карл втянул в это и мою сестру. Боюсь — для обоих настали тяжёлые времена».

 Извинившись, Мартхен стремительно выбежала из кухни.

 «Нам нельзя оставаться здесь. Мы не можем снова подвергать её опасности».

 «Обратно к Редлихам?» — спросил я.

 Вернулась Мартхен. Глаза у неё были красные. Она села рядом с матерью. «Вам ни в коем случае не нужно уходить отсюда. Если бы гестаповцы что-то о вас знали, они наверняка пришли бы за вами ещё тогда».

 Потом Мартхен рассказала нам, что Лона из-за нас возобновила контакты с тётей Региной и с Гансом Кохманом и что все очень о нас беспокоились. Она должна завтра же сообщить Лоне, что мы здесь, у неё.

 «Иначе они наделают глупостей», — объяснила Мартхен. — «Гансу Кохману скрываться не нужно, он может жить легально. Его мать — немка, и поэтому ему не нужно носить на одежде жёлтую звезду. Хотя он, как полуеврей, получает меньше продовольственных карточек, чем чистокровные немцы. Гитлер был готов последний кусок у вас изо рта вырвать. Для него решающий фактор — национальность матери. Неарийская женщина может родить только неарийца. Всё дело — в женщинах!» Она засмеялась и обняла мать. «Идём в гостиную. Лондон мы слушать не будем. Но мы можем послушать музыку — у меня есть патефон».
У Мартхен было много пластинок с записями Дитриха, Руди Годдена и Отто Ройтера. Даже если мы проводили всю ночь в вырытой Хотце траншее и утром не могли уснуть, голос Отто Ройтера поднимал нам настроение, заставлял смеяться. Эту пластинку мать могла слушать без конца.

 Однажды вечером в доме неожиданно появился Ганс Кохман. Вместе с ним приехала тётя Регина. Мать вполголоса выговаривала своей сестре — как она могла подвергать себя и Кохмана такой опасности.

 Регина только рукой махнула. «Какие могут быть проверки? Сейчас столько работы по разборке развалин и починке транспорта, что людей для проверки документов не осталось».

 Все засмеялись, однако Мартхен предположила, что люди, которые проверяют документы, никогда не привлекаются к разборке развалин. «В городе царит невероятный хаос», — сказал Кохман. — «Починят какой-нибудь участок проезжего пути, а через пару дней он опять разрушен. Американцам берлинский транспорт никогда не нравился. Помню, в начала тридцатых приехал кто-то с визитом в Берлин из Нью-Йорка, посмотрел с сочувствием на поезда в берлинском метро и говорит: «Да разве это метро? Это просто трамвайная линия под крышей».

 «Даже теперь это самый надёжный транспорт», — заступилась за берлинское метро тётя Регина. Мы все удивлялись, как ей удалось уговорить трусоватого Кохмана приехать к нам.

 «Мальчику нужно учиться», — объяснила она. — «Он не должен вырасти невежей, а Ганс наверняка позанимается с Максом хотя бы раз в неделю, обоим это только на пользу». Обернувшись к Кохману, тётя Регина с усмешкой прибавила: «Или вы предпочитаете тяжёлую работу на военном заводе?»

 «Я охотно буду заниматься с мальчиком», — согласился Кохман. — «Но заниматься надо по крайней мере два раза в неделю, чтобы был какой-то результат. И платить за занятия мне не нужно — только деньги на проезд. Моё нищенское пособие подобные расходы не позволяет».

 «Карфункельштейн всё уладит», — безапелляционно заявила тётя Регина. — «И не только с деньгами на проезд. Я об этом позабочусь».

 «Мне бы не хотелось просить Карфункельштейна», — вмешалась в разговор мать. Она не выносила сожителя своей сестры. «Он только использует её», — сказала она как-то Мартхен. — «После войны он снова женится на своей арийке, а Регина окажется у разбитого корыта».

 После войны всё произошло так, как предсказывала моя мать. Но тогда, осенью 44-го, Ганс Кохман получил проездные деньги и даже деньги за уроки. Дважды в неделю Кохман приезжал в Каульсдорф. Ему не мешала ни плохая погода, ни даже бомбардировки. Иногда он мог уехать от нас лишь на следующее утро с первой электричкой.

 Кохман занимался со мной орфографией и заставлял меня заучивать наизусть тексты. На последнем занятии мы читали по ролям отрывки из «Фауста», а первую часть этого произведения я должен был выучить самостоятельно.

 Я задохнулся от возмущения, когда к следующему уроку он велел мне выучить целое действие «Фауста». Но чаще всего он вообще ничего не спрашивал, потому что или начисто забывал, что задавал мне в прошлый раз, или изобретал для меня какие-нибудь новые мучения. Однако «Фауста» я потом одолел до конца, хотя Кохман уже давно со мной не занимался.

 Он пытался познакомить меня с книгами Томаса Манна, своего любимого автора. Мы вместе читали «Будденброков» и «Волшебную гору». Кохман с воодушевлением рассказывал мне об особенностях прозы Томаса Манна. Несколько раз его импровизированные лекции прерывала воздушная тревога, однако в траншее он возвращался к ним снова. Я должен был повторять длиннущие фразы романов Манна до тех пор, пока их смысл не становился мне понятен и я мог пересказать текст своими словами. Снаружи, за стенками траншеи, неистово грохотало, трещало, взрывалось, а в это время Кохман с увлечением описывал стеклянную дверь, через которую мадам Chauchat вошла в столовую давосского туберкулёзного санатория.

 Уж лучше бы Кохман решал со мной задачи! «Мама, скажи ему, что он должен заниматься со мной математикой!» — просил я.

 Но математика не была специальностью Ганса Кохмана, а матери, видимо, эти занятия доставляли удовольствие. Она охотно согласилась на предложение Кохмана снова прочесть по ролям отрывок из «Фауста». Да и Мартхен тоже было очень легко уговорить.

 Примерно в это же время Мартхен получила короткое извещение, что её сестра умерла в концентрационном лагере Равенсбрюк от воспаления лёгких. Личные вещи покойной будут высланы фрау Шеве.

 Мартхен не плакала. Нам о смерти сестры она рассказала спустя несколько дней. За эти несколько дней она заметно осунулась, лучистые глаза погасли.

 Через пару дней после того, как Мартхен узнала о смерти сестры, в нашем доме появилась Зигрид Радни. Вне себя от горя она сообщила нам, что её муж погиб в Югославии. «Гюнтера направили на борьбу с югославскими партизанами, но едва эшелон с немецкими солдатами пересёк границу, он взлетел на воздух — пути были заминированы»

 Зигрид производила впечатление помешанной. Она не переставая качала головой и бормотала: «От него же наверное совсем ничего не осталось. И похоронить нельзя! А если даже мне пришлют урну или что-нибудь вроде этого — неужели они думают, что я настолько глупа и поверю, что там находится прах моего мужа?»

 Целый день Мартхен удерживала Зигрид в нашем доме, хотя та всё время говорила о том, что её присутствие на птицеферме совершенно необходимо — без неё там всё пойдёт кувырком.

 Наконец Зигрид уснула в комнате Мартхен. И тогда Мартхен рассказала нам о смерти своей сестры. Она очень беспокоилась о Карле Хотце и боялась, что рано или поздно она получит извещение и о его смерти. «Ещё одной смерти она не перенесёт», — подумал я, глядя на Мартхен.

 Неожиданно она подошла к радиоприёмнику и стала крутить ручки, пытаясь поймать сообщение английского радио. Мы с матерью бросились проверять, хорошо ли закрыта наружная дверь. Убедившись, что дверь закрыта, а Зигрид крепко спит, мы вернулись в гостиную.

 «Русские войска всё ещё стоят у ворот Варшавы», — сообщал английский диктор. — «В самом городе немцы жестоко расправляются с восставшими поляками».

 «Все польские пленные» — продолжал диктор — «транспортируются в концлагерь Маутхаузен. Между тем войска Красной армии вступили на территорию Венгрии». Мартхен надеялась, что Карла Хотце тоже отправили в Маутхаузен — русские скоро будут и там.

 Наш дом становился всё многолюднее. Тётя Регина стала чаще приезжать к нам. Она беспечно пользовалась всем городским транспортом, который ещё функционировал, чем доставляла матери немало беспокойства.

 Однажды Регина даже привезла к нам своего сожителя Карфункельштейна. Вместо букета цветов он преподнёс Мартхен буханку чёрного, грубого помола, хлеба и завёрнутый в бумагу кусок весьма подозрительной на вид ветчины.

 Мать всплеснула руками. «Ты хочешь, чтобы тебя схватили?» — спросила она сестру. На Карфункельштейна она демонстративно не обращала внимания. Нам всем даже неловко стало.

 Карфункельштейн был человеком довольно небольшого роста с лихо закрученными усами и живыми, очень светлыми глазами. Самым заметным в нём были жёлтые, почти коричневые пальцы. Он непрерывно, одну за другой, зажигал сигареты. Я не замечал, чтобы он курил. Но когда бы я ни посмотрел на него, каждый раз видел, что он зажигает сигарету. Единственным признаком его богатства была зажигалка из массивного золота. Заметив, что я с удивлением поглядываю на его зажигалку, Карфункельштейн даже позволил мне поиграть с ней. Он производил впечатление приветливого, но в то же время настороженного человека. Когда он разговаривал с кем-нибудь, то в глаза собеседнику не смотрел. По выражению его лица невозможно было определить, о чём он думает.

 Кохман по-прежнему приезжал два раза в неделю, чтобы заниматься со мной. Мать сказала ему, что математика — моё самое уязвимое место, но он решительно отказался обучать меня этому предмету. «Я ведь учитель немецкого языка. С историей и географией я бы, пожалуй, тоже справился, но математика?… Даже не знаю, кого в настоящий момент я мог бы рекомендовать вам», — улыбнулся он.

 Каждый его урок неизменно заканчивался чтением по ролям отрывка из какого-нибудь произведения. Мартхен и мать скоро отказались в этом участвовать. Ганс Кохман не обращал внимания ни на войну, ни на то, что было с ней связано. Концентрационный лагерь был для него чем-то несуществующим. Гитлер в его понятии был ошибкой немецкого народа, заблуждением, от которого немцы скоро освободятся. Когда Мартхен однажды спросила его, кто же, по его мнению, поможет нам освободиться от этой ошибки, он печально покачал головой и сказал: «Эти проклятые коммунисты. С их помощью мы сможем изгнать дьявола и его приспешников».

 Впервые я увидел Мартхен рассерженной. «Не говорите мне о коммунистах. Сестра моя умерла, её муж сидит в концлагере из-за этих, как вы их называете, проклятых коммунистов».

 Извинившись, Кохман возразил, что скоро снова будет можно высказывать своё мнение вслух, и поэтому нужно как можно быстрее получить навык в этом деле. Однако Гансу Кохману следовало бы понимать, что упоминание о коммунистах причиняло душевную боль Мартхен.

 После войны мы узнали от Кэте Нихоф, что её сестра Эрна тоже умерла в концентрационном лагере Равенсбрюк. Оставшийся в живых узник концлагеря рассказал Кэте, что надзирательницы женских бараков спускали на заключённых специально выдрессированных овчарок, и те набрасывались на их половые органы. Несчастные женщины погибали в страшных мучениях. Родным же обычно сообщали, что они умерли от воспаления лёгких.

 Линия фронта приближалась всё ближе к городу. С весны 45-го грохот орудий стал непрерывным. Однажды в доме появились наши соседи-нацисты, которых так боялся Карл Хотце (у нас уже вошло в привычку проходить мимо окна нашей комнаты, согнувшись в три погибели). Соседи взволнованно сообщили, что русские вошли в Кюстрин и тащат всё, что плохо лежит. «Они насилуют женщин, всех без разбора, даже старух не щадят, да и над мужчинами тоже издеваются».

 Соседи приходили после каждой воздушной тревоги, и нам приходилось выслушивать их бесконечное нытьё. Если налёт продолжался всю ночь, они приносили с собой молотый кофе, который Мартхен заваривала.

 В середине апреля русские перешли к массированному наступлению. А к нам на короткое время неожиданно заехал Рольф Редлих. Он рассказал, что они с отцом по-прежнему живут в своём разрушенном доме — задние комнаты на верхнем этаже уцелели. «Это те комнаты, в которых вы ночевали. Отец сделал прочную лестницу и установил наверху старую входную дверь. Всё получилось просто замечательно. Но кухню пришлось устроить в гараже. Отец провёл туда воду. Он у меня молодец! Ты обязательно должен приехать и посмотреть. А во время налётов мы спускаемся в подвал. Наш подвал тоже пока держится».

 «А ты чем занимаешься? Всё ещё учишься стрелять из ручных гранатомётов?»

 «Отец сказал — я должен постараться увильнуть. Сейчас нас и в самом деле хотят послать на линию огня. А русским, говорят, всё равно — они и детей ухлопают».

 «Да ты что!»

 «Но если я уклонюсь — знаешь, какую мне зададут головомойку! Да и моему отцу тоже. Это можно себе легко представить».

 Я непременно хотел поехать в Вальдесру, взглянуть на новую постройку Редлихов, но мать подняла крик. А Мартхен предложила — пусть Рольф попросит отца приехать к нам.

 «Он ни за что не поедет», — покачал головой Рольф.

 Но старый Редлих всё-таки приехал. Едва он появился, начался налёт. На этот раз американских бомбардировщиков сопровождали истребители. Они атаковали немногочисленную зенитную оборону, и теперь бомбардировщики могли беспрепятственно сбрасывать бомбы.

 «Для нас это очень хорошо», — объяснил Редлих. — «Если им ничего не помешает, они будут сбрасывать бомбы на намеченную цель, а не просто куда придётся».

 Тем не менее бомба разорвалась где-то поблизости. Наш дом сильно тряхнуло, и Редлихом постепенно овладел страх. «Только бы они снова в мой дом не угодили», — пробормотал он.

 «Вы ведь так не волновались, когда разбомбило ваш дом, а сейчас, когда он в развалинах, вы переживаете», — сказала мать.

 «Теперь дом стал действительно моим. Вы не поверите, но у меня к руинам этого дома особое отношение, даже какая-то привязанность».

 Редлихи стали навещать нас, как только у них появлялась возможность. Потом Рольфа призвали в «фольксштурм», и мы больше ничего не слышали ни о нём, ни о его отце. Остальные тоже перестали появляться, хотя электрички по-прежнему ходили. С уроками немецкого языка и литературы было покончено. Люди затаились. Все ждали неизбежного конца.

 В ночь на 22-е апреля в Берлине загрохотали залпы русских «катюш». Казалось, даже небо стало красным от тысяч летящих раскалённых снарядов.

 Однако хуже всего был производимый обстрелом адский шум. Рёв, свист, разрывы снарядов не прекращались ни на минуту. Разговаривая друг с другом, нас приходилось кричать. Обстрел продолжался всю ночь и весь следующий день.

 Внезапно всё прекратилось.

 «Что теперь?» — спросила Мартхен. — «Теперь ведь с вами ничего не случится?»

Мы с матерью молчали. Сидя в нашей траншее, мы вслушивались в наступившую тишину. Может, у русских кончились боеприпасы? А может, немцы сейчас откроют встречный огонь?

Но орудийных залпов больше не было слышно. Спустя несколько часов — мы только что задремали — мы услышали приближающийся шум моторов. Сначала мы подумали, что это опять американские бомбардировщики. Однако приближающийся шум не был похож на гул самолётов.

«Это дизельные двигатели», — прошептала Мартхен.— «Или наши начали встречное наступление, или русские, всё разгромив, едут на своих громадных танках».

Рёв моторов становился всё громче. Нам показалось — машины приближаются к нашему дому.

Мартхен вскочила с места. «Наверное, стрелять не будут», — прошептала она. — «Посмотрим, что происходит на улице».

Я никогда ещё не видел её такой возбуждённой. Она осторожно открыла дверь и прислушалась. Потом медленно вышла из траншеи. Мы последовали за ней.

Зрелище было захватывающее. В утренних сумерках всё казалось призрачным, каким-то нереальным. Один за другим мимо нас проезжали танки. Их люки были приоткрыты. Из люков выглядывали головы в странных шлемах. У многих танков крышки люков были откинуты назад, и на них, развалясь на пышных перинах, лежали солдаты в формах защитного цвета.

 «Они стащили эти перины в пустующих домах», — прошептала Мартхен и тихо засмеялась. — «Наверное, они так быстро гнались за нашими, что очень устали и теперь отдыхают».

 А танки всё шли и шли. Казалось, им не будет конца. Затаив дыхание, мы стояли и смотрели на эту бесконечную колонну. Вдруг мы увидели фрау Риттер, нашу соседку из дома напротив. Она тоже стояла возле своего забора. «Откуда у русских столько целых танков?» — стараясь перекричать рёв моторов, спросила она. — «Нам же всё время говорили — русские за два последних месяца совершенно выдохлись, у них почти не осталось военной техники».

 «Потише, пожалуйста!» — прикрикнула на соседку мать. Сияющими глазами она смотрела на проходящие мимо танки. «Мы выдержали! Всё уже позади!» — обернулась она к Мартхен.

 Она схватила меня в охапку и прижала к себе. И откуда у неё взялось столько сил? Отпустив меня, она порывисто обняла Мартхен. Мне даже показалось — мать хочет танцевать с ней. Потом мать громко запела что-то. Один из солдат высунулся из башни танка и повернулся в её сторону. Он что-то прокричал матери, та засмеялась. Я никогда не слышал, чтобы она так смеялась — каким-то особенным, горловым смехом.

 Поведение матери, по-видимому, испугало Мартхен. Она непроизвольно отодвинулась в сторону.

 «Ты поняла, что сказал солдат?» — попыталась она отвлечь мать.

 «Да». Мать перевела дух и опять засмеялась. «Он сказал пошлость. Но это была самая лучшая пошлость, которую я когда-либо слышала».

 Она всё ещё обнимала Мартхен. «Теперь мы начнём жить, Мартхен. Теперь мы заживём. Мы станем обычными, нормальными людьми. Совсем как остальные». От волнения её пошатывало. Мне даже стало страшно — она показалась мне слегка спятившей.

 Мартхен крепко держала мать. «Откуда ты знаешь русский?» — спокойным голосом спросила она.

 Мать взглянула на Мартхен и так же спокойно ответила: «Я долгое время училась в Праге. И жила в интернате. Там преподавали русский язык. Это был обязательный предмет».

 Тем временем стало совсем светло. Мимо нас нескончаемой вереницей с грохотом шли и шли русские танки. Мы смотрели на них, не отрываясь.

 «А где ты так хорошо немецкий выучила?» — спросила Мартхен.

 «Дома мы говорили по-немецки, по-польски и на идиш. Я ведь родилась в Австро-Венгрии. Мой отец был офицером австрийской армии и погиб во время первой мировой войны».

 «Хорошо, хорошо». Мартхен втащила мать в дом и закрыла за собой дверь. Обе, казалось, совершенно забыли обо мне.

 Я стоял у садовой калитки и глядел на русских солдат, на их гимнастёрки, на их небритые лица, на украденные перины, на которых спали эти уставшие люди.

 «Русские совсем непохожи на выигравших войну», — подумал я.

 А может, это и не русские вовсе, а замаскированные эсэсовцы? Всё происходящее было для меня совершенно невероятным. Мать сказала — теперь мы сможем жить «как нормальные люди». А что это такое — «жить как нормальные люди»? Я просто не мог представить себе, как можно жить, не прячась, не скрываясь. Это стало для меня «нормальной» жизнью. Но может быть, когда-нибудь всё и изменится.

 Я не мог отвести взгляд от проходящих мимо танков и терпеливо ждал, пока последняя машина не скрылась из виду. Неужели именно с этими танками Рольф думал справиться с помощью своего ручного гранатомёта? Я медленно направился к дому. Мартхен с матерью сидели в гостиной. Мартхен крутила ручки радиоприёмника. На столе стояла бутылка яичного ликёра.

 «Посиди с нами», — сказала Мартхен. — «Я думаю, тебе тоже можно немного выпить. Сегодня мы празднуем наше второе рождение».

 «Родиться заново может только тот, кто перед этим умер».

 «Правильно!» — воскликнула мать и залпом выпила ещё одну рюмку. — «Мы

 и были мёртвыми».

 Мартхен тихонько выругалась — она никак не могла поймать БиБиСи.

 «Зачем тебе это нужно?» — спросила мать. — «Англичане наверняка скажут то, что мы уже знаем — русские уже в Берлине. Оставь в покое радиоприёмник!»

 Обе женщины пили, пока не опустела бутылка. Я охотно выпил бы ещё рюмочку — сладкий ликёр мне понравился.

 «Мне нужно предупредить Рольфа. Я знаю его — он способен стрелять по этим русским громадинам из своего ручного гранатомёта. Это безумие!»

 «Ты не сможешь его предупредить», — возразила Мартхен. — «Для этого ты должен перейти через русские рубежи. А об этом даже думать нельзя!»

 Внезапно в дверь громко постучали. (Мы совсем не слышали, как кто-то вошёл в сад и подошёл к дому). Мужской голос прокричал что-то по-русски. Потом в дверь забарабанили чем-то тяжёлым.

 «Нужно открыть дверь, Мартхен. Они кричат: «Открывай!»

 «Ты пойдёшь со мной?» — спросила Мартхен.

 Мать встала из-за стола. Я тоже хотел подойти к двери.

 «А ты останься здесь!» — сказала мать.

 Обе женщины вышли в прихожую, закрыв за собой дверь. Подойдя к закрытой двери, я прислушался, пытаясь понять, что происходит в прихожей. Я услышал, как открылась наружная дверь. После этого события стали развиваться стремительно. Русские оттеснили обеих женщин от входной двери. Мать протестующее сказала что-то по-русски. Однако её протесты были бесполезны. Дверь в гостиную с шумом распахнулась. Я отлетел в сторону и чуть не ударился головой о край стола. Двое русских втащили в комнату Мартхен и мою мать. Один из русских поднял автомат и прицелился в Мартхен. Подскочив к нему, мать отвела автомат в сторону. Она что-то прокричала солдату по-русски, указывая на Мартхен. Солдат в нерешительности обернулся к двери. В комнату вошёл ещё один русский в офицерской форме. Они о чём-то тихо заговорили друг с другом. Потом те двое, которые появились первыми, быстро подошли ко мне и к Мартхен и стали тащить нас из комнаты.

 Мартхен не сопротивлялась, но я кричал так, как будто меня резали. Я даже попытался ударить одного солдата кулаком в живот, но он завернул мне руки за спину. Мне было очень больно.

 «И это наши освободители?» — закричал я, обращаясь к матери. — «Они такие же, как нацисты!»

 «Только не реветь». Это было единственное, о чём я тогда думал. Но от боли у меня на глазах выступили слёзы.

 Мать совершенно спокойно сказала что-то третьему военному. Внезапно я почувствовал, что меня отпустили. Мой мучитель вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась.

 «Нам нельзя оставлять Мартхен одну с этим говнюком!» — прорыдал я. — «Он же убьёт её!»

 «Успокойся, ей ничего плохого не сделают», — ответил третий русский на хорошем немецком языке. Говорил он почти без ошибок. «А с вами — с тобой и твоей мамой — я хочу поговорить наедине».

 Только теперь я смог рассмотреть его как следует. «Он похож на кинозвезду», — подумал я. — «Если бы не эта дурацкая военная форма — она ему совершенно не к лицу».

 Он попросил нас сесть и сам сел рядом со мной.

 «Ты ведь немецкий мальчик?» — приветливо спросил он.

 «Да», — сказал я.

 «Хорошо».

 Он обернулся к матери. «Ты говоришь по-русски?»

 Мать утвердительно кивнула.

 «Откуда ты знаешь русский?»

 «Я родилась в русской части Польши. После первой мировой войны моя семья переселилась в Германию».

 «Вы эмигрировали?»

 «Да».

 «Вы бежали от Красной Армии?»

 «Я думаю, нет», — быстро возразила мать. — «Скорее, от казаков».

 «Говори помедленнее!»

 Мать снова кивнула.

 «Где твой муж?»

 «Умер», — сказала мать.

 «Когда он умер?»

 «Пять лет назад».

 «В Германии?»

 Этот тип всё больше действовал мне на нервы. «Что он хочет от мамы?» — спрашивал я себя. — «Здесь достаточно немок, путь их он и допрашивает. Почему именно мою маму?»

 «Где он умер?» — несколько строже продолжал спрашивать русский.

 «В ка-цет».

 «Господи, ведь она с трудом вытащила отца оттуда!» — подумал я. — «Почему мама об этом не сказала?»

 «В ка-цет», — повторил русский.

 «Это сокращение от слов «концентрационный лагерь», — медленно сказала мать.

 «Знаю, знаю, но ты долго думала, прежде чем сказать, где умер твой муж. Слишком долго думала».

 Он вдруг пристально посмотрел на меня.

 «Ты же приказал мне говорить медленно», — сказала мать. Она обращалась к русскому на «ты», но это, по-видимому, его ничуть не удивило. Он по-прежнему не спускал с меня глаз.

 «Почему твой муж был в концлагере?»

 «Он был еврей».

 Вздрогнув, русский перевёл взгляд на мать.

 «Значит, ты немка, а твой муж был еврей?»

 Мать хотела ответить, но он оборвал её на полуслове. «Ты была замужем за евреем. Ты бегло говоришь по-русски. Сама ты немка и живёшь в роскошном доме».

 «Этот дом вовсе не роскошный!» — крикнула мать.

 «Хорошо, хорошо, не роскошный», — согласился он. — «В каком концлагере умер твой муж?»

 «В Заксенхаузене».

 «В 1940-м?»

 Мать молча кивнула.

 «Разве тогда в концлагерях евреев уже убивали?» — спросил русский.

 «Мой муж из тех же мест, что и я. Он тоже был еврей».

 «Но ты ведь немец!» — обратился он ко мне. — «А может, ты тоже говоришь по-русски или по-польски?»

 «Он родился здесь», — ответила за меня мать, — «и не говорит ни по-польски, ни по-русски».

 «Я хочу, чтобы он сам мне ответил. Ты немецкий мальчик?»

 «Да».

 «Хотя твой отец — еврей?»

 «Я немец и еврей», — взглянув на мать, ответил я.

 «Ты не еврей. Если твой отец еврей, а мать — нет, ты уже не считаешься евреем».

 Я снова посмотрел на мать, Почему она не помогала мне?

 «Где твоя форменная одежда?»

 «Какая форменная одежда?» — озадаченно спросил я.

 «Твоя форма члена «гитлерюгенд».

 «У меня нет этой формы».

 «Но ты же немецкий мальчик, и у тебя она обязательно должна быть», — настаивал русский.

 «Я немецкий еврей, поэтому мне запрещено быть членом «гитлерюгенд».

 «Ты немец».

 «И еврей».

 «Ты не еврей».

 «Нет, я еврей».

 Наш разговор, казалось, развеселил русского. Он снова повернулся к матери.

 «Покажи мне свой паспорт».

 «У меня нет паспорта».

 «Покажи мне свой немецкий паспорт».

 «Немецкого паспорта у меня тоже нет. Я могу показать тебе только моё старое почтовое удостоверение, но оно выписано на другое имя».

 «Это потому, что ты шпионка!» — неожиданно закричал он. — «И мужа-еврея у тебя не было. Ты прекрасно знаешь, что евреи были отправлены в газовые камеры! Причём гораздо позднее. У нас немцы делали всё гораздо проще — евреи должны были сами копать себе могилы. Ты предательница и шпионка!»

 От ярости русский едва мог говорить. Он рывком поднял мать со стула и потащил к двери. Я, плача, пытался вырвать мать из его рук. Тогда он схватил меня за шиворот: «Так ты говоришь, что ты еврей?»

 Рыдания мешали мне говорить. Мать хотела погладить меня по голове, но он оттащил её.

 «Ты еврей? Хорошо. Тогда тебе, конечно, известно, что твоя мать тоже должна быть еврейкой».

 Я молча кивнул.

 «Но это ложь — она не еврейка. Твоя мать вырастила тебя лжецом».

 Он был просто в бешенстве. «Сейчас он убьёт нас всех!» — подумал я. Из кухни слышался голос Мартхен, повторявший имя моей матери.

 Внезапно русский перестал кричать. Это было ещё страшнее.

 «Ты же знаешь, что Гитлер убивал евреев?»

 Он говорил со мной, но его слова предназначались для матери.

 «Да», — сказал я. –«Да».

 «Как же получилось, что ты и твоя мать остались живы?»

 «Мы всё время прятались», — ответил я. Если бы он сейчас захотел, я выложил бы ему всю нашу одиссею. Лишь бы он оставил нас с матерью в покое.

 «Гитлер уничтожал всех евреев. Это он хорошо организовал. Очень хорошо. А вы рассказываете мне, что вы евреи! Да как же вы могли уцелеть здесь, в Берлине, в самом центре гитлеровского государства?»

 «Мы прятались!» — закричал я. — «Мы прятались больше двух лет. Прятались у друзей, у проституток, у эмигрантки, у коммунистов. Нам помогла даже одна нацистка, которая за это поплатилась жизнью. Она была нашим другом. И никогда не обращалась с нами так, как ты! Всё это время мы ждали вас, а теперь вы хотите убить мою маму. И Мартхен тоже. Она снова спрятала нас у себя в доме, хотя её сестра с мужем были отправлены в концлагерь. Потому что оба были коммунистами и распространяли листовки. У Мартхен больше мужества, чем у всех вас. Со всеми вашими танками и ракетами. А теперь можешь расстрелять меня, говнюк поганый!»

 Мать с удивлением смотрела на меня. Я чувствовал — она восхищается мной. А мне ничего больше и не нужно было. Мой страх куда-то исчез, испарился. Русский мог выпустить в меня целую обойму — мне было всё равно. Я вырвался из его рук и уселся на стул, не спуская глаз с него и с матери.

 «Он колеблется, иначе ни за что не отпустил бы меня», — подумал я. — «Может быть, теперь он и маму отпустит»,

 Русский приоткрыл дверь и что-то крикнул своим товарищам. Потом снова захлопнул дверь.

 «Ты говоришь, что ты еврей», — опять начал он.

 Я промолчал.

 «Твои родители тоже евреи».

 «Мой отец умер».

 «Тебя воспитали как еврея?»

 «Поцелуй меня в зад!» — подумал я, глядя на него.

 «Если твои родители родом из русской части Польши, то ваша семья, наверное, была религиозной».

 «Нет!» — неожиданно для самого себя воскликнул я.

 Он всё ещё крепко держал мать.

 «Почему же вы не были религиозными?»

 «Потому что ты делаешь больно моей маме!» — закричал я.

 Я не знал, понял ли он меня. В глазах матери снова заметался страх.

 Русский, казалось, оставался невозмутимым.

 «Знаешь, что ты по еврейским обычаям должен делать, если твой отец умер?»

 Отпустив мать, он вплотную подошёл ко мне. Только теперь я заметил, что у него светлокарие глаза и очень высокий лоб.

 «Итак, что ты должен делать, если твой отец умер?»

 «Читать «Отче наш», — едва не сказал я. Сегодня, спустя много лет, я понимаю, что такой ответ означал бы смерть для нас обоих. Я взглянул на сидевшую напротив мать. Она смотрела на меня выжидающе и одновременно задумчиво.

 «Читать поминальную молитву», — сказал я и повернулся лицом к стене. В комнате наступила напряжённая тишина.

 «Ты можешь прочесть «Кадиш»?» — услышал я его голос.

 С меня было довольно. Сидя лицом к стене, я в бешеном темпе пробормотал «Кадиш», раскачиваясь взад и вперёд, как старый еврей в синагоге. Честно говоря, это была лишь скверная пародия на «Кадиш», но он не заметил этого. Когда я кончил, снова наступила долгая тишина.

 «А теперь прочти молитву, которую произносит еврей перед смертью».

 Я скороговоркой забубнил «Шма, Исраэль». В моём исполнении эта молитва тоже напоминала пародию. Пожалуй, даже ещё больше, чем прочитанный перед этим «Кадиш». «Маме, наверное, смешно», — вдруг подумал я. И прервался, не договорив «Шма, Исраэль» до конца.

 «Больше не хочу», — сказал я, повернувшись в его сторону.

 Он плакал. Лицо его оставалось бесстрастным, но из глаз лились обильные слёзы, как будто у него внутри открыли водопроводный кран. Он вытащил из брючного кармана платок и вытер лицо.

 Дверь открылась, и кто-то втолкнул в комнату Мартхен. Выглядела она слегка растрёпанной, лицо приобрело какой-то желтоватый оттенок, но, похоже, русские не сделали ей ничего плохого. Мать тотчас же подбежала к Мартхен, усадила её на диван и села рядом.

 «Он ничего тебе не сделал?» — спросила Мартхен.

 Мать отрицательно покачала головой. Я демонстративно сел рядом с Мартхен. Рядком, как куры на насесте, сидели мы на диване и смотрели на сидящего перед нами мужчину, который так же внимательно разглядывал нас.

 «Ты коммунистка?» — обратился он к Мартхен.

 «Нет».

 Он снова посмотрел на меня.

 «Её сестра и муж сестры — коммунисты», — сказал я.

 «Где муж твоей сестры?»

 «В концлагере», — ответила Мартхен.

 Она отвечала коротко и даже чуть резковато. Русский же, напротив, старался быть вежливым.

 «В каком концлагере?»

 «Маутхаузен. В Австрии».

 «Это далеко отсюда».

 «В последнее время всех политических отправляют туда».

 «А твоя сестра?»

 «Она умерла».

 Он снова бросил на меня короткий взгляд.

 «Она умерла в концлагере Равенсбрюк от воспаления лёгких», — объяснил я.

Русский подтянул свой стул поближе к дивану. «Но муж твоей сестры был коммунистом?»

 «Он и сейчас коммунист».

 «Хорошо, и твоя сестра тоже была коммунисткой?»

 Я видел, что силы Мартхен на исходе. Ещё несколько подобных вопросов, и она окончательно потеряет самообладание. Русский, видимо, тоже заметил её состояние.

 Он встал и перегнулся через стол. «Тебя зовут Мартхен?» Он внезапно заговорил с ясно слышимым еврейским акцентом. «Мартхен, мы сейчас выпьем за наше примирение». В комнату вошли два солдата и поставили на стол две полных бутылки. Из кухни они принесли большие кофейные чашки.

 «У нас есть рюмки», — сказала Мартхен. Она с удивлением смотрела на русских.

 Не обратив внимания на заявление Мартхен, они наполнили чашки до краёв. Офицер встал, подняв свою чашку. «Выпьем за мир и за победу над Гитлером».

 Нам тоже пришлось встать. Моя чашка осталась стоять на столе. Один из солдат сунул её мне в руки.

 «Ты прочёл «Кадиш» в память о своём отце, выпей теперь за упокой его души и за победу над Гитлером. Повтори за мной: «Да живём мы вечно!»

 «Да живём мы вечно!» — повторил я.

 «А теперь пей!»

 «Мне станет плохо».

 «Ты уже мужчина. Пей!»

 Я увидел, как русские поднесли свои чашки ко рту и залпом выпили их содержимое. Мартхен с окаменевшим лицом тоже сделала глоток. Мать смотрела на меня полными испуга глазами.

 «Однажды мне пришлось выпить целый стакан касторки. И с этим я тоже обязательно справлюсь!» — подумал я. Зажмурившись, я отхлебнул из чашки.

           (окончание следует)