ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

Этот базарный день для честных мужиков-христиан оказался днем, прожитым при полном коммунизме. Бери, чего хочешь и сколько хочешь по потребности. Еврейские магазины и лавки раскрыты, еврейские дома раскрыты — бери, чего надо. Мужику и гвоздь дорог, а тем более, можно нагрузиться задарма. Перешагивая через трупы жидков-коммунистов, успевай только не зевать.

Рувим Поволоцкий

МОЙ ЗЛАТОПОЛЬ

Рисунки Елены Завельской. Публикация, предисловие и комментарии Владимира Поволоцкого

Воспоминания

(окончание. Начало в № 1/2026)

Пятница за две недели до Пейсаха

В пятницу за две неделя до Пейсаха, рано утром приехал отец с четырьмя подводами железа. Подводы разгрузили, после чего отец пригласил в дом всех четырех мужиков, пригнавших подводы, поставил две бутылки водки. Мать подала к столу фаршированную рыбу, шкварки с редькой, печёночку, пупочки, пирожки с фасолью и картофелем, банку красного хрена. Они вместе с отцом выпили по стакану хорошей водки. Гаркнули, закусили, повторили по второму стакану, еще раз закусили. Мужики перекрестились, поблагодарили отца и уехали. Поскольку отец проехал всю ночь на подводе с железом, он решил не приступать в пятницу к работе, а распорядился, чтобы мать подготовила белье для него и ребят в баню к Лейзер-Абе.

Как всегда в банные дни рябой Сидор прошелся по улицам, стуча об какую-то железку и кричал:

«В баню! В баню! Не забудете сегодня банный день! Лейзер-Аба всех приглашает в баню, а парок у нас сегодня горячий, мягкий. Уже давно ваш ребе окунулся в вашей микве (бассейне), и водица стала святой. В баню, жидки! Идите, жидки, в баню!»

Уже была вторая половина дня, когда отец с тремя сыновьями-орлами отправились в баню. Бабушка не забыла положить в сумку по куску свежего струделя для каждого из ее мужчин. Куски были завернуты в плотную бумагу. Для нас, мальчишек, съесть после бани по куску струделя и запить его стаканом холодной сельтерской воды было наслаждением.

В бане стоял оглушительный крик. В бане встречались старые приятели, а также любители хорошо попариться. Здесь на деревянных скамейках мылись и беседовали о политике, о жизни, о новой власти, которая в то время была где-то далеко. Евреи в бане чувствовали себя хорошо, вольно, как дома.

Процедура мытья детей, мне помнится, была такова. Вначале каждому из нас, мальчишек, мыли голову, шею и туловище, причем старшие помогали отцу в тщательном мытье младших. Потом в парной из деревянных бадей на раскаленную печку подавалось несколько ведер воды. Горячий влажный пар заполнял небольшое помещение с деревянными стенами. Холодной водой обдавалась верхняя полка, берёзовый веник намыливался для того, чтобы в мыльной пене он лучше скользил по телу и массировал его, очищая грязь и пот. В парной поднимался настоящий гвалт. «Плесните еще ведерко!» — кричали храбрецы. «Душегубы! — кричали другие, — дайте спокойно попариться». Мы, мальчишки, выдерживали любую температуру, после чего сразу же окунались в холодной микве, затем выливали на себя по два-три тазика воды и были готовы одеться в чистое бельё.

По выходе из бани стоял Лейзер-Аба, хозяин бани, величественный, с одухотворенным лицом. Лейзер-Аба желал всем выходящим здоровья и легкого пара. Не спросив отца, он наливал каждому из нас по стакану сельтерской воды. Ах, эта сельтерская вода! Златопольцы уважали предприимчивого Лейзер-Абу, который владел не только баней, но и пекарней, где выпекались хорошие караваи и халы на шабес, а бублики Лейзер-Аба выпекал всегда отменно свежие и одновременно хрустящие.

Дома, во время отсутствия мужчин, шла генеральная уборка и мытьё полов. На кухне варили, жарили, пекли и готовили чолент[1] на субботу. В нашем доме была абсолютно кошерная кухня. Бабушка Эстер-Инда зорко следила за тем, чтобы в субботу, не дай Бог, не зажигали огонь. К нашему приходу из бани стол в столовой накрывался белой скатертью. Посредине стола — бутылка хлебной русской водки из монопольки, две плетенные халы с маком и соль, для того, чтобы отец благословил хлеб с солью (Амоцей лехем мин аорец).

Мать осматривала нас, отмыли ли мы свои грязные уши, и с одобрением кивала головой, мол, молодцы, всё как следует. Всё уже было подготовлено для отправления нас в синагогу, а наша сияющая бабушка Эстер-Инда уже была повязана косынкой, заправленной за уши, и перелистовала свой молитвенник. Она в синагоге, как самая просвещенная женщина нашего круга, была а Зогерн (канторша женского отделения[2]). Оставим нашу бабушку в покое, пусть она в этот вечер наслаждается святыми писаниями.

В эту пятницу вечером мужчины в синагоге горячо молились и читали предсубботние молитвы. Никто не знал и не думал, что это может быть его последняя молитва перед Господом Богом. В еврейских домах предсубботний ужин проходил по определенному ритуалу, заведенному много-много веков назад. Даже в самых бедных семьях в пятницу вечером глава семьи зачитывал Кидуш и выпивал хорошую рюмку водки. После чего подавалась фаршированная рыба, куриный бульон с яичной лапшей или разными пирожками, кура и мясо с меер цимус[3] или цимус из пастернака. Не зря пелась в народе такая песенка:

Фрайтик аф дер нахт
Из зих едер Ид a Мейлах
Ин едер вишкэлэ лахт
Ун ин штиб из такэ фрейлэх.[4]

В этот предсубботний весенний вечер евреи сидели со своими семьями за столами с белыми скатертями, никто не торопился с трапезой. Почти в каждом доме рядом с главой семьи сидели по несколько охрим — обычно в пятницу вечером из синагоги главой семьи приглашались гости — из одиноких бедняков или учащихся в талмуд тойре. После нескольких стопок, сердца разогревались, а души наполнялись весельем. Начиналось пение хасидских и других еврейский мелодий. Ребятам, конечно, не хотелось уходить со стола. Было велико желание слушать и напевать мелодии, которые растворялись в крови евреев и сохранялись на всю жизнь. Тем не менее, всё в жизни имеет начало и конец. Дети уводились и укладывались спать. Бабушка напомнила, чтобы старшие дети прочитали вслух предночную молитву.

Еврейский Златопольский погром. Суббота

В эту предсубботнюю ночь все спали крепчайшим сном. В пять часов утра мы проснулись от оглушительного взрыва. Отец обычно просыпался в это время, т.к. ему всегда нужно было много работать. Он вышел на улицу узнать, что случилось. В это время все услышали крики несчастных евреев, бежавших из центральных улиц в сторону еврейского кладбища через Лазаревскую и Кузнечную улицы. Отец влетел в дом с криком: «Вставайте! Надо бежать — в Златополе погром!».

Предупреждение Елены из деревни Розливы соответствовало действительности.

Все окружающие деревни вокруг Златополя были подготовлены для участия в погроме, под лозунгом: «Бей жидов, спасай Россию». Большинство крестьян вытащили припрятанное ими огнестрельное оружие и гранаты лимонки. Остальные вооружились вилами, лопатами, граблями, топорами или длинными ножами, которыми забивали свиней.

На Златополь погромщики шли вначале организовано. По предварительной инструкции организаторов, все двинулись в поход в 4 часа утра. Поскольку деревни были расположены от Златополя на разном расстоянии, от двух до десяти километров и даже более, первыми в местечко ворвались погромщики из деревни Листопадово, которая была ближе всего к Златополю. Что касается погромщиков из деревень Розлив, Турьи, Кошарки и проч., они были еще в пути.

Листопадовцы сразу же начали убивать, насиловать женщин и грабить центральную зажиточную часть местечка, где проживали более богатые еврейские семьи. Первая еврейская кровь была пролита на Лопухинской улице. Погромщики, обезумевшие, как дикие звери, врывались в дома и убивали евреев. Уцелевшие полуголые люди хватали детей из постелей и бежали.

Наши родители также выхватили Нас из постелей, успели накинуть какую-то одежонку, и через окно детской комнаты выскочили во двор. Дальше, бегом мимо дома Ивана Пелыха и маслобойки Кауфмана, мы присоединились к толпе, бежавшей в сторону еврейского кладбища и Экономии. Добежав до маслобойки, наши родители не досчитались одного из сыновей. Оказалось, что Арон остался в постельке и спал крепким сном. Отец передал матери самую младшую двухгодовалую Рохеле, которую держал на руках, и вместе с дядей Мордухаем бросился бежать обратно к дому. За ними побежал и автор этой повести. От встречных евреев мы узнали, что целые улицы уже разгромлены, причем погромщики догоняли бежавших евреев и тут же приканчивали.

Когда мы добежали до нашего дома, погромщиков из деревни еще было не видно, зато некоторые из русских соседей ринулись в сторону центра, чтобы не прозевать свою долю добычи. Отец через окно мигом вскочил в дом за Ареле, и заодно решил прихватить оставленные им наличные деньги. Это обстоятельство чуть не погубило нас. Дядя Мордехай переминался с ноги на ногу и вдруг, как будто предчувствуя беду, закричал: «Меер, где ты пропал!? Торопись, а то поздно будет!». В этот момент отец передал дяде спящего Арона, завернутого в байковое одеяльце, прикрыл окно, закрыл ставни и только успел снова взять Арона на руки и укрыть его в распахнутое пальто, как с разных сторон двора выскочили два погромщика с криком: «Ни с места, жиды, проклятые мухи!».

Дядя Мордехай поднял руки вверх и начал просить: «Только не убивайте, возьмите, пожалуйста, мои золотые часы и обручальное золотое кольцо. Меер, — скомандовал он отцу, — отдай им все твои деньги, только остаться бы живых. Зачем вам начинать стрельбу, из-за каких-то никчемных людей. Сюда на ваши выстрелы набегут другие погромщики, те же добрые христиане, и они помешают вам воспользоваться нашим добром. Отпустите нас по-хорошему, на все четыре стороны, а вы похозяйничайте здесь». С этими словами он открыл им ставни и окно в дом, снял с себя кольцо и золотые часы, погромщики обыскали его, взяв у него пустое портмоне. Отец расстегнул пальто и показал им, что держит под ним спящего ребенка. Видимо, Ареле в тот момент снился хороший сон, ибо во сне он улыбался погромщикам. Они обшарили карманы отца, вытащили все, что он прихватил в доме. Этот выкуп и предложение дяди похозяйничать в доме поправилось им. Они прикладами толкнули отца и скомандовали: «Ну черт с вами, уходите, все равно вас, поганых мух, уничтожат».

Мы бросились бежать в сторону маслобойки. Нашей семьи уже у маслобойки не было. Поток убегавших евреев не прекращался. Когда мы добежали до Экономии, мы догнали нашу семью. Бабушка, в то время уже совсем старенькая, отказалась дальше идти. «Бегите, — сказала она, — спасайте детей, а я уже пожила на свете, мне пора умирать. Правда, я надеялась, что умру естественной смертью, а не от грязных кровавых рук погромщиков. Но коль скоро Богу так угодно, значит мне так помирать предначертано Всевышним». Мы не соглашались оставить бабушку на растерзание, а Ареле начал плакать и причитать: «За что нас убивать, разве мы виноваты, что родились евреями?». На его наивные детские вопросы никто не обращал внимания. Тогда мать предложила дяде и отцу вести детей в деревню Виноградовка к родственнику отца Моте и там ждать их с бабушкой. В это время трое черносотенцев, верхом, с саблями наголо, догнали бегущих сзади нас евреев и начали рубить их. Мать с бабушкой успели вбежать в конюшни Экономии, а мы с отцом и дядей Мордехаем прибавили в скорости. Отец повёл нас по каким-то тропинкам, чтобы сократить путь в деревню Виноградовка, где он родился и вырос.

Через какое-то время мы, под водительством отца, добрались в Виноградовку и направились к дому его двоюродного брата и друга детства кузнеца Моте. Дом Моти был меньше нашего дома, он состоял из трёх комнат и кухни. Дом стоял на берегу речки Ингул, т.е. со двора можно было выйти к речке, чтобы набрать воды, постирать бельё или искупаться. Кузница стояла впереди дома. Дом был огорожен невысоким забором из штакетника, оба конца этого забора заканчивались у речки.

Мотя встретил отца, дядю Мордухая и нас ребят с радостью, всех перецеловал, слёзы так и текли по его щекам. Это были слёзы и горя, и радости. Когда мы вошли в дом, он весь был забит до отказа еврейскими семьями — Мотя приютил уже более двухсот человек. Большинство из них даже не были знакомы с хозяином. Мотя тут же уплотнил ранее пришедших евреев, и мы получили угол в самой большой комнате. Устроив нас у Моти, отец попросил дядю Мордехая присмотреть за детьми, а сам пошел разыскивать нашу мать и бабушку. К этому времени погромщики у Экономии оставили свои жертвы и, сделав своё грязное дело, вернулись в Златополь продолжать погром. Отец встретил мать, идущую впереди, а бабушку под руки вели Рафаил и Минечка. Когда отец с матерью вернулись к Моте, весь двор, сарай и погреб были забиты златопольскими беженцами. Мать, увидев эту массу бездомных людей, предложила пойти дальше в Новомиргород, где проживал со своей семьёй ее сводный брат Зися Калиш. Отец и бабушка были против ухода от Моти. Во-первых, отец знал почти всех жителей деревни Виноградовка и мог помочь в приобретении продуктов. Во-вторых, бабушка помнила о строптивом характере невестки, жены дяди Зиси.

Беглецы

Среди беженцев сформировалась большая группа наших родственников, в основном молодежь, которая собралась из Виноградовки идти дальше через мост в Новомиргород. К ним присоединились Минечка и Рафаил. Всего их было 18 человек. Во главе этой группы стоял Рувим Тарнапольский, двоюродный брат автора. Молодежь решила не оставаться у Моти, где все было заполнено златопольскими беглецами. Они решили идти в Новомиргород к Зисе Калишу, одному из братьев Ханы, матери Тарнапольского и сводному брату нашей матери. У дяди Зиси эта группа сможет остановиться, пока погромщики напьются еврейской крови и разграбят все их добро и имущество.

Город Новомиргород как будто замер, узнав о погроме в соседнем Златополе. Все магазины и лавчонки были закрыты, не только еврейские, но и христианские. Некоторые из жителей неевреев отправились в Златополь, чтобы посмотреть погром наяву и, между прочим, кое-что прихватить в магазинах и богатых еврейских домах. Это были новомиргородские черносотенцы и националисты, которые хотели набраться опыта, чтобы повторить потом погром у себя.

Наша группа молодежи довольно быстрым шагом перешла Новомиргородский мост и далее старалась двигаться по окраинным улицам Новомиргорода, чтобы поменьше обращать на себя внимание горожан. Они застали дядю Зисю в полном религиозном облачении — в талесе и тфилин — распевающим субботние молитвы, a слёзы так и катились из его глаз. Дядя Зися был очень добрым порядочным человеком, однако домом и делом (он скупал зерно у крестьян) командовала его жена, то бишь наша тётя Голда. Несмотря на то, что она была хорошей женой и очень преданной матерью, родня дяди Зиси её недолюбливала за строптивый характер.

Когда в субботу утром появилась златопольская группа беженцев, дядя Зися и дети были рады их приходу, не знали, куда их посадить и готовы были чем угодно им услужить. Все, кроме тёти Голды, которая боялась, что пришельцы могут навлечь беду на её дом. Её отношение к непрошеным гостям, резко ухудшилось после того, как ее соседка Трофимовна сказала тёте Голде:

«Зачем ты приняла этих жидков? Ведь не сегодня-завтра погром перебросится на Новомиргород. Мы добрые соседи, вашу семью как-нибудь отстоим, а эту компанию выпроводи. Тем более, что уже про них пошли слухи, что эти молодые жидки — одни коммунисты».

Тете Голде тоже было очень горько и неприятно гнать беженцев, спасшихся от неминуемой смерти, однако ее семья и дети были ей дороже всего на свете. Она дала понять беглецам, что она очень была рада принять их, однако для их же безопасности, им лучше утром в воскресенье на рассвете уйти в Малую Виску, где проживают общие родственники. Евреев там было мало, хотя Маловисковский сахарный завод также принадлежал Бродским. Беглецы перешептывались, про себя называли тетю Голду ведьмой. На рассвете было решено тронуться в Малую Виску.

Тетя Голда поздно вечером, решила успокоить соседку Трофимовну и сказала ей, что её родственники вовсе не коммунисты, и что в воскресенье в пять утра уйдут из её дома к родственникам мужа в Малую Виску. Их разговор подслушал племянник Трофимовны Иван Кузьменко, в свое время дезертировавший из царской армии. Он был антисемит-фанатик. Он успел в субботу побывать в Златополе и приволок полный тюк всякого добра. Всё, кроме ценностей, отдал тётке Трофимовне, а сам напился в честь того, что, как он сообщил, убил собственноручно восемь человек. К вечеру он пришел в себя, и случайно услышал, как соседка Голда сказала Трофимовне, что утром её гости отправляются в Малую Виску, Иван намотал это на ус и тщательно вычистил свою винтовку-трёхлинейку.

В четыре утра на рассвете наши беглецы стали собираться в путь. До малой Виски от Новомиргорода было не так уж и близко, порядка 13-ти километров. Тетя Голда заставила всех выпить по стакану сладкого чая с пирожками и пыталась сунуть им в дорогу пару жареных куриц и булок. В пять утра группа вышла на дорогу Новомиргород — Елисаветград. Глава группы беглецов Рувим Тарнапольский недавно вернулся из царской армии и сохранил еще гвардейскую выправку. Вся группа к нему относилась с доверием и уважением за его громадный рост и физическую силу, к тому же, он был ко всем очень внимателен и чуток. Рядом с ним держались его беременная жена Хана, дочь Нойаха Гродзобинского и Гутя — паренек лет четырнадцати, у которого на верхней губе пробивались усики, младший сынок дяди Зейлика Калиша.

Вдруг группа услышала свист пролетевшей пули. Рувим скомандовал группе приостановиться и замолкнуть, дабы определить, не показалось ли это им. Однако, тут же совсем рядом просвистела еще одна пуля, и этот свист уже не вызывал ни у кого никакого сомнения, что какой-то человек стреляет по ним сзади из винтовки.

Иван Кузьменко стрелял на авось, как стреляет охотник в пролетающую стаю гусей или уток, вдруг пуля найдёт свою жертву.

В группе возникла паника и разногласия. Часть была за то, чтобы бежать врассыпную. Вожак Рувим предложил всем просто лечь на землю, бандит расстреляет свои патроны и вернётся восвояси. Он не решится один сближаться с такой большой группой людей. Тем не менее, этот план не был принят. Беглецы прибавили шагу и успели проскочить через железнодорожный переезд. Преследователь продолжал по ним стрелять. До Малой Виски оставалось не более 4-х километров.

Основная группа удалилась от вожака Рувима на 800-1000 метров, т.к. Хана, его беременная жена, не могла идти быстро, а Гутя, хоть и мог бегать легче и лучше всех, держался около своего кумира, двоюродного брата Рувима. Хана уже просто не могла идти дальше, и Рувим велел ей и Гуте лечь на землю и сам распластался рядом с ними.

Когда Иван подошел за переездом к лежащим беглецам, у него в стволе оставалась одна единственная пуля. Разбойник приказал мужчинам встать вплотную друг за другом и последней пулей выстрелил в грудь Рувиму. Пуля прошла через его сердце и пробила голову Гути. Иван ударил Хану пару раз прикладом, и та упала без чувств. Он обшарил карманы убитых, нашел тощенький кошелёк с несколькими рублями, взял котомку с вещами Ханы, выругался матерно в сторону убегавших беглецов и, с песней «Бей жидов, спасай Россию», повернул обратно в сторону Новомиргорода.

Всю эту картину жесточайшего убийства наблюдали на расстоянии не более одного километра братья и сёстры погибших. С полчаса они все были в полном оцепенении. Вывел их из него какой-то мужик, направлявшийся пешком из Малой Виски в Новомиргород. Мужик был заводской, проработавший много лет на сахарном заводе Бродских. Он был в дружбе с управляющим завода Ициком и, вообще, с евреями. Он ничего не знал о проходящем в Златополе погроме и обратился к беглецам с вопросом, что у них случилось, и чем он может им помочь. Появление этого мужика, имя которого неизвестно автору, сразу же привело всех в чувство, и они ему рассказали о случившемся. Рафаила и Фишеля он попросил остаться, а остальным велел идти в Малую Виску к своим родственникам, или прямо к нему в дом, где старуха их примет, как дорогих гостей. Сам же мужик вместе с Рафаилом и Фишелем пошли к месту убийства.

Рувим Тарнопольский и Гутя были мертвы[5], а Хану удалось привести в сознание. Ее, в истерике, с большим трудом, удалось оттащить от убитого любимого мужа. Хане суждено было уцелеть, чтобы потом родить сына Рувима Рувимовича и увезти его годовалым мальчиком в Палестину на земли Израилевы. В тот же день мужик привез оба трупа в Малую Виску и там, по еврейскому обряду, на еврейском кладбище похоронили жертвы погрома.

Еврейский Златопольский погром. Продолжение

В Златополе в воскресенье погром продолжился и принял еще более широкий характер. Дело в том, что обычно в воскресенье в Златополь стекалась масса народу — это был базарный день. В местечко мужики за покупками ехали со всех деревень в округе. У каждого работящего мужика все платки-хустки были с завязанными узлами для памяти, что покупать. Этот базарный день для честных мужиков-христиан оказался днем, прожитым при полном коммунизме. Бери, чего хочешь и сколько хочешь по потребности. Еврейские магазины и лавки раскрыты, еврейские дома раскрыты — бери, чего надо. Мужику и гвоздь дорог, а тем более, можно нагрузиться задарма. Перешагивая через трупы жидков-коммунистов, успевай только не зевать. Вот, например, у кузнеца Меера, моего отца, можно прихватить телегу, а может и две. Тут же можно раздобыть, и фаэтон для праздных выездов, и лошадок, и шорную упряжь, и железо, и скобы, и гвозди, и посуду, и мебель, а в кладовке — еще и кое-что из бакалеи.

Крестьяне злились на погромщиков, зачем жгли дома и вспарывали перины и подушки. Убийством честные христиане заниматься не будут, им это ни к чему, а вот пограбить бесхозное, чтобы не оказаться хуже людей, тут уже сам Бог велел. Многие мужики успевали сделать по 2-3 рейса в Златополь и уезжали нагруженными до отказа. Они выламывались и увозили даже оконные рамы и двери от еврейских домов. Зачем мёртвым жидам дома и утварь, а в добром хозяйстве всё может пригодиться.

В понедельник и во вторник Златополь был уже полностью разграблен[6]. В среду православные во главе со священником Алексеем с хоругвями совершили крестный ход по златопольским улицам. После этого собралась многотысячная толпа приезжих крестьян у церкви, и священник Алексей призвал всех христиан вернуться в свои сёла, прекратить убийства и грабежи, ибо в святом писании сказано не убий, да не уворуй у ближнего. Евреи хотя и иноверцы, но они дети божьи. Они хоть и распяли на кресте нашего Иисуса сына божьего — за это отец Бог их и наказывает, и кровь их проливается за их грехи. Однако же, уничтожить их полностью непозволительно. Много раз их уничтожали, а они живут и будут жить, ибо они племя божье.

Стали выходить из своих укрытий уцелевшие златопольские евреи, спрятавшиеся в погребах или на сеновалах добрых русских соседей. Некоторые из них были и не столь уж добрые, но предвидели, что разбой и погром имеют начало и конец, а за кровопролитие невинной крови может наступить и возмездие. К вечеру опустел и дом Моти в деревне Виноградовка. Последней покинула этот гостеприимный дом наша семья. Шли обратно тем же путем, мимо кладбища, окраинными улицами, крадучись и прячась неизвестно от кого, как будто мы воры.

Наш дом и двор были разграблены дочиста. Дом был заполнен перьями от подушек и перин. Автор этих строк кинулся к обеденному столу, где внутри стола была полочка, куда накануне погрома им были спрятаны первые в жизни ботиночки, сшитые на заказ к Пейсаху нашим сапожником Мойше-Ароном. Конечно, ботинок не оказалось, да что говорить о ботиночках, погромщиками было вывезено более 50-ти готовых к продаже телег. В них был вложен весь капитал отца, все, что было заработано потом и кровью отца и всей нашей семьи. Были вывезены не только собранные, но и разобранные телеги. Вывезли даже деревянные заготовки для телег, находившиеся на просушке на чердаке. Но наша бабушка сказала отцу, что всё, что разграблено, — это дело наживное. Сейчас не время об этом горевать, надо похоронить всех наших мёртвых — погибших родственников, друзей и соседей — по законам Моисея и Израиля, а потом уже разбираться, что к чему.

До субботы все жертвы погрома[7] Златополя были похоронены при общем трауре. Весь Златополь сидел шиву — семь дней на полу, да собственно кроватей и не было.

Новомиргородский погром

Город Новомиргород — это вовсе не Миргород по Гоголю. Новомиргород располагался в двух с половиной — трех верстах от Златополя. Если Златополь был почти сугубо еврейским местечком, в Новомиргороде евреев было значительно меньше[8]. Тем не менее, почти у всех златопольских евреев были родственники в Новомиргороде, а следовательно, и наоборот. Если в Златополе в те времена в домах не было водопровода, канализации и электроосвещения, а деревянные полы были не в каждом доме, то в Новомиргороде почти в каждом доме были деревянные полы, водопровод, канализация и электричество.

По части торговли, преуспевание евреев в Златополе всегда было больше, чем в Новомиргороде. Сообщение между Златополем и Новомиргородом обеспечивалибалагулы, т.е. извозчики, которые возили в своих старых рессорных фаэтонах от 4-х до 5-ти пассажиров, причем стоимость проезда колебалась от двух до трех копеек, в зависимости от занимаемого места клиента в фаэтоне. Задние мягкие места в фаэтоне стоили три копейки, места на передней скамейке — две копейки, а на козлах можно было проехать и за 1 копейку.

Если в Златополе было сильно влияние Бродских, то в Новомиргороде господствовали Сукальские. Многоэтажная мельница Сукальских, их крупные оптовые дела и магазины славились далеко за пределами Новомиргорода. Поскольку наш отец был родом из Виноградовки, расположенной между Златополем и Новомиргородом, он много знал о спорах и распрях между двумя общинами.

Особенно крупный спор между общинами разгорелся, когда приехали инженеры с кокардами и в погонах, чтобы наметить трассу железной дороги. Инженеры наотрез отказались прокладывать дорогу прямо в Златополе или в Новомиргороде. Пошли в ход званые обеды, приемы, посулы, как со стороны Златопольских евреев, так и со стороны Новомиргородских. Больше всех усердствовали хлебо— и зерно-торговцы. Инженеры хорошо попировали, приняли подарки от обеих общин, а железную дорогу провели вокруг Златополя. При этом железнодорожную станцию построили в 1,5 верстах от Новомиргорода, зато назвали станцию — Новомиргород. Никому обидно не было. Общинам пришлось срочно построить к железнодорожной станции мощенные булыжником дороги, а извозчикам, как Новомиргорода, так и Златополя, прибавился постоянный заработок.

Дорогой читатель, прости меня грешного, что отвлёкся от рассказа о погроме. Погромы, наверное, будут помнить евреи из поколения в поколение, наряду с такими трагедиями, как рабство, как испанская Инквизиция, как фашистские лагери смерти. Казалось бы, что можно еще сказать о погромах? Про златопольский погром, в общих чертах, можно сказать — убивали, грабили, насиловали, независимо от классовой принадлежности евреев. Убивали только лишь за то, что они евреи. Тем не менее, автор считает нужным остановиться на Новомиргородском погроме, ибо по своей жестокости, он, пожалуй, превосходил многие прокатившиеся тогда погромы в местечках и городах черты оседлости России, где проживали евреи.

О гибели под Малой Виской Рувима Тарнопольского и Гути Калиша на второй день узнали в Новомиргороде. В семье дяди Зиси воцарились траур и смятение. Он воспринял это убийство, как тяжелый грех, который лёг на их души. Тетю Голду никто не попрекнул за то, что, по существу, она выставила за дверь близких родственников мужа, членов большой семьи Калишей-Тарнопольских. Отказ в убежище беглецам от погрома был тяжелым грехом. Дядя Зися, и без того человек набожный, ежедневно молился в полном облачении — талесе и тфилин. Велвел, младший сын Зиси, предложил матери принести в жертву овцу и всей семьей справить шиву — осидеть семь дней траура по усопшим.

В пятницу следующей недели их соседка Трофимовна пришла в дом дяди Зиси, чтобы предупредить соседей. Со слов своего племянника Ивана, она поняла, что соседям лучше уйти в Златополь, где погром уже прокатился, или уехать в Елисаветград, где, она слышала, у них есть родственники. Её племянник зря болтать не будет. Завтра, по уговору главарей «черной сотни», здесь будет то же самое, что было в Златополе. Но её слова не произвели должного впечатления. Дяди Зися, парализованный чувством вины, не мог и не хотел предпринимать какие-либо действия. Вечером Трофимовна прибежала и тайком, с согласия тети Голды, увела к себе старшую дочь, 18-летнюю Соню, и маленькую Рейзеле. Трофимовна предложила припрятать у себя на сеновале и сыновей дяди Зиси, но они в один голос сказали, — мы никуда не уйдем из дома, мы не оставим отца и мать, что будем уготовано для них, то принимаем и мы.

В Субботу с восходом солнца дядя Зися надел талес и тфилин и начал молиться. Вместо обычной субботней молитвы, он стал читать молитвы Судного дня «Ал хет шыхутуны Лейфоныху бейхозик ёд»[9]. В 8 утра в дверь и в окна стали стучать прикладами погромщики, во главе с Иваном, племянником Трофимовны. Их был трое. Второго погромщика тетя Голда также хорошо знала. Это был их сосед Яким, казавшийся ранее тихим, непьющим, порядочным человеком.

Погромщики вывели дядю Зисю и его сыновей из дома и повели на еврейское кладбище Новомиргорода. Тетю Голду, которая в истерике бросилась к ногам погромщиков, Иван отшвырнул ногой, как футбольный мяч. На кладбище согнали много еврейских семей Новомиргорода. Там стоял невыносимый, отчаянный плач и крик. Погромщики дали мужчинам лопаты и велели копать яму. Когда она была выкопана, приказали встать вдоль ее края. Затем, ударами прикладов по голове, погромщики столкнули свои жертвы в яму и стали засыпать землей яму с еще живыми людьми.

Русские люди, жившие рядом с еврейским кладбищем, потом рассказывали, что еще неделю они слышали крики и стоны из множества могил, где живьем были захоронены новомиргородские евреи[10].

После того, как погромщики расправились с мужчинами, они вернулись в дома за добычей. Обезумевшая от горя тетя Голда, безропотно отдала Ивану и его соратникам все ценности и лишь молилась Богу, чтобы погромщики не нашли ее девочек. За свою щедрость тетя Голда получила от Ивана пулю в голову.

Еврейский погром в Новомиргороде продолжался всю неделю.

Когда угар погрома прошел, многие черносотенцы решили скрыться на всякий случай из города от возможного возмездия. Одни ушли добровольцами под боевые знамена батьки Махно, чтобы еще раз схватить какого-нибудь жида за бороду и вытряхнуть его тощие карманы. Батько Махно принимал в свои ряды всех, кто желает бороться с Антантой. Другие погромщики ушли под знамена Красной армии. Про Ивана Кузьменко известно, что он поступил в буденовскую кавалерию Красной армии. Его встретили там с распростертыми объятьями, как обученного солдата, кавалериста, прекрасно владеющего саблей и ружьем.

Деникинцы и Красная Армия

До установления советской власти на Украине, чего только не пережили оставшиеся в живых евреи. Златополю, Новомиргороду и многим другим городам, местечкам и селам привелось еще познакомиться с деникинцами.

Армия Деникина вошла в Златополь летом 1919 года под флагом освободителей. Они расквартировались по домам. Автору помнится, что у нас разместили две подводы с оружием и одну пушку, которую тащила пара быков. Старшим по званию был поручик. Он производил впечатление русского интеллигента и фанатика-белогвардейца. Просил о них не беспокоиться, не ухаживать за ними. Выразил большое сожаление по поводу жертв погромов и бандитизма. После того, как прошло несколько дней и деникинцев начала теснить Красная Армия, он посоветовал отцу погрузить всю нашу семью на подводу и следовать с ними за границу.

Вам, он сказал, из Европы будет дорога открыта в Америку. В Америке же, сказал поручик, евреям живется неплохо. В крайнем случае, перебирайтесь в Петроград — там ваши захватили власть. Отец поблагодарил его за эти советы, подковал лошадей, за что ему уплатили деникинскими кредитками, и тайком утащил пару винтовок и патроны. Отец передал эти винтовки в отряд еврейской самообороны, который был сформирован, чтобы защищать жизни евреев, оставшихся в живых после погромов, от блуждающих банд.

В воскресенье деникинцы двинулись на запад, а во вторник в Златополь вошел передовой авангард Красной Армии. Это были два солдата, совершено босые, в будёновках с винтовками через плечо. Первого встречного они спросили: «Деникинцев не видал?» «Как же, — ответил он, — пару дней, как они бежали, как от пожара.» «Ах черт, — сказали красноармейцы, — никак не можем их догнать.» «Как же вам их догнать, если у них лошади, а вы пешие?» «В том-то и дело, — сказал один из красноармейцев, — заночуем здесь, a утром двинемся дальше».

Только через два-три дня подошли регулярные подразделения Красной армии. Деникинцы отступили из города без боёв. С ними бежали многие помещики, промышленники и другие богачи.

В Златополе была учреждена Советская власть. Райком партии большевиков и Совет рабоче-крестьянских и солдатских депутатов расположились в двухэтажном особняке Литинских. Златопольская мужская гимназия была разделена на две части. В главном белокаменном флигеле открылась украинская семилетка, а в пятиэтажном кирпичном красном корпусе была открыта еврейская семилетка. Первым директором этой еврейской школы был Борух Койфман, а одной из учительниц стала наша старшая сестра Фаня. В Златополе был даже организован любительский драматический коллектив под руководством талантливого сатирика Островского. Молодая Советская власть ставила своей целью вовлечь евреев в строительство новой страны Советов и отвлечь еврейское население от мыслей о безысходности и необходимости эмиграции.

Политические разногласия и отъезд в Палестину

Не было еврейской семьи в Златополе, в которой чтобы не велись бы разговоры о необходимости бежать куда глаза глядят от этих мнимых друзей. Те, кто был побогаче, и у кого что-то осталось после погромов, говорили, что нужно ехать в Америку, там евреи жили, живут и будут жить хорошо. Сионисты же твердо стояли на том, что нужно ехать на родину наших предков. Нужно строить своё государство, может быть для этого потребуется четверть века или более. После погромов и зализывания ран разговоры только и были: «Ну, когда вы едете? А вы? А мы за вами. Когда приедете в Америку и устроите свою жизнь, пришлёте нам шифскарты[11]?»

Молодежь продолжала яростно спорить на диспутах. Яша Островский, сын глухого плотника Нохима Островского, выступал с зажигательными речами о том, что наша родина — это Россия, Украина, Белоруссия. Иными словами — земля, где мы все родились. Придет время, а оно очень близко, когда Ленин и Троцкий издадут декрет о выделении нам нескольких областей, где будет создана Еврейская федеративная социалистическая республика. Основной язык в ней будет идиш — наш родной язык, который передан нам с молоком наших матерей. Будут еврейские Советы депутатов трудящихся, будут еврейские школы и Университет, театры и дома культуры. Основой для этого района может служить Херсонщина, где евреи-кантонисты прекрасно освоили хлебопашество. В качестве столицы им была облюбована Одесса. Это ведь, по сути, еврейский портовый город. Там в Одессе все говорят на еврейском языке. Промышленными центрами должны стать Бердичев и Минск. Конечно, будет нелегко приобщить к труду мелких торговцев, но Революция на то и Революция, чтобы труд стал основой для жизни еврейского народа.

Многие, слушая Яшу, считали его правым. Почему евреи, проживающие многие сотни лет в России, на Украине, в Беларуси, не имеют таких же прав на национальную автономию, как узбеки, казахи, татары и другие?

Я помню, как взрослые, посмеивались, говоря об этих диспутах и завиральных идеях, не имевших под собой никакой реальной почвы. По поводу этих идей дядя Мордехай рассказал одну притчу. Суть ее такова. Мужик со своей клячей-худобой застрял в болоте. Сколько мужик ни бил батогом свою клячу, она совершенно не реагировала, ибо застряла в трясине выше брюха. В это время проезжал по дороге помещик-народник в своём фаэтоне и увидел эту картину, которая сильно его взволновала. Он приказал своему кучеру остановиться, подошел поближе и кричит мужику: «Зачем бьешь лошадь? Ты видишь, она ведь обессилена до того, что даже не реагирует на твой батог. Лошадь твоя измучена и голодна. Давай, — крикнул он своему кучеру, — бросай охапку сена, пусть мужик подкормит свою лошадь, тогда она наберется сил и вытащит телегу с поклажей». Кучер немедленно бросил сено мужику, а тот подал его лошади. Худоба-лошадь принялась за обе щеки уминать барское сено, а барин глаз не спускает с этого несчастного животного. Когда лошадь доела сено, она тяжело вздохнула, и барин, обрадовавшись, крикнул: «Ну вот, лошадь поняла, в каком жутком положении она находится. Сейчас она соберет все свои силы и вытянет застрявшую телегу». Но, увы, лошадь так и не тронулась с места. Барин тогда спрашивает мужика, в чем дело, почему лошадь не идет, и отчего она вздохнула. Мужик почесал затылок и отвечает: «Так ведь не идет потому, что застряла в болоте, а вздохнула оттого, что кончилось сено».

На диспутах частым противником Яши Островскго был бундовец Беня Хромченко. В Златополе было много семейств с фамилией Хромченко, но про семью, к которой принадлежал Беня Хромченко, нужно сказать несколько слов отдельно.

В этой семье было пятеро сыновей. Все получили гимназическое образование в Златополе и высшее за границей. При этом двух единомышленников между ними не было. Все сыновья принадлежали к разным политическим партиям, причем все были фанатиками. К несчастью своих родителей, они не могли жить в дружбе, согласии и мире. Они все время ссорились из-за политических разногласий. Спектр политических партий, который был представлен в семье Хромченко, был очень широк — от сионистов, в лице старшего сына Абрама, до монархистов, в лице младшего Лейбы. Этого своего имени, как и своего еврейства, Лейба при этом очень стыдился и просил, чтобы его называли Львом.

Был среди братьев и большевик — Айзик. Правда, в члены партии большевиков он сумел попасть с большим трудом. Кузнец Эля Шварцман был резко против того, чтобы человек с таким социальным происхождением удостоился этой чести. Ячейка большевиков была до прихода Красной Армии совсем небольшой и находилась в подполье. Ее возглавлял, Ермолай Соловьев, изгнанный в свое время из Петербургского университета за революционную деятельность и, как рассказывал потом Эля Шварцман, направленный в Златополь, на родину своего отца, лично товарищами Троцким и Зиновьевым. Ермолай был человеком со странностями. Круглые сутки он сидел за своим рабочим столом у окна. Все ночи напролет у него горел свет, а Ермолай что-то писал или читал. Многие жители Златополя, видевшие это, считали его ненормальным и лунатиком. Старухи утверждали, что своими собственными глазами видели, как ночью он ходит по крышам домов, но боялись его окликнуть. Ибо стоит лунатика окликнуть, когда он на верхотуре крыши, он немедленно разобьется. Только личное поручительство Соловьева за Айзика Хромченко, уважавшего Айзика за доскональное знание трудов классиков марксизма, сломило сопротивление Эли Шварцмана, и большевики приняли Айзика в свои ряды. Состоять в то время (до установления Советской власти) членом этой организации было небезопасно, ибо банды грабили, в первую очередь, евреев, а убивали большевиков-коммунистов даже с большим рвением, чем евреев.

Отец, Соломон Хромченко, сам был религиозным евреем и очень страдал, видя, что ни один из сыновей не пошел по его пути. Он-то делал всё что мог, чтобы привить им любовь к нашему господу Богу «Адонай». Все мальчики, которые рождались один за другим ровно через каждый год, ходили в хедер, а затем им справляли бармицву. Однако после бармицвы все, как один, отрывались от своей религии и увлекались политикой. Соломон, конечно, очень любил всех своих сыновей, но лучше всего он понимал старшего Абрама. Мысль о Палестине была Соломону близкой и понятной.

Первыми уехали в Палестину Минечка и Рафаил. Их проводили, как самых близких и родных. Каждая семья принесла им на прощанье подарки, кто какие-нибудь вещички, кто — сохранившиеся от погрома золотую монету, колечко или сережки. Сионистами и сочувствующими перед отъездом Рафаила и Минечки был организован торжественный вечер. На нем Рафаил сделал доклад о положении в тогдашней Палестине и о перспективах её развития и превращения в национальный очаг для еврейского народа. После доклада был дан концерт с декламациями и пением еврейских песен, а во второй части выступали «Макабийцы». Они показывали силовые номера и строили гимнастические пирамиды. Праздник завершился торжественным вручением Рафаилу и Минечке сионистских партийных документов и награждением их сионистскими знаками отличия — шестиконечными звёздами с рубинами.

Голод и разруха

В каждой еврейской семье Златополя было много забот по восстановлению своих полуразрушенных домов, приобретению хозяйственного инвентаря, посуды, а главная забота была, как прокормить свои большие семьи. В стране начинался голод. В крупных городах России молодая Советская власть не могла обеспечить своих освобожденных от капитализма граждан хлебом, сахаром и другими продуктами.

В Златополе на базаре продавалось всё, и продукты были в достаточном количестве, но по сумасшедшим спекулятивным ценам. Кроме того, крестьяне продавали свои продукты только лишь за золотые монеты царской чеканки. При этом опасались, не фальшивые ли они, и пробовали каждую монету на зуб. Если при укусе у них появлялись сомнения в достоверности, то такие монеты возвращались покупателям.

Наша многочисленная семья в полном смысле слова не голодала, но в доме царили нищета и опустошенность. В употреблении появились мамалыга из кукурузной муки, оладушки из картофеля. Крестьяне, которые приезжали ковать лошадей или ремонтировать телеги, расплачивались натурой. Нужно было создавать запасы на зиму, иначе семья была бы обречена на голодную и холодную смерть.

По городу бродили распухшие от голода люди. Они просили подать кусочек хлеба или пару картофелин, но люди зачерствели от перенесенных страданий и лишений. Появилось много мешочников, которые ходили с вещами по деревням, чтобы выменять свои шмутки на продукты питания.

Нашей семье очень повезло — весной 1921 года к отцу прибежал сын Моти из Виноградовки, Арончик. Он сообщил, что они получили от родственников из Америки шифскарты и уезжают в Америку. Мотя просил отца срочно прийти для очень важного разговора. Я, конечно, не упустил случая, чтобы сопровождать отца. Кроме всего прочего, во время Златопольского погрома я очень сдружился с Арончиком. Он был очень красив, хотя весной и летом покрывался веснушками, но они шли к его голубым глазам. Кроме того, только Арончик мог стоять на голове со счетом до пяти. Ну и он любил слушать разные байки, на что я никогда не скупился.

Мотя встретил нас с большой радостью. Расцеловал отца, а меня обнял так, что косточки захрустели, поставил на ноги и сказал: «Плохо растёшь, малый. Зато слышал, что голова у тебя неплохая. Кроме того, до меня дошли слухи, что ты дельный хлопец». Он имел в виду поездки на товарняках, а иногда на тендерах паровозов на станцию Помошная, где можно было купить полпуда или пуд соли, ценившейся во время голода на вес золота. В этих поездках я участвовал вместе со старшим братом. Отца со мной пригласили в дом Моти, там царили порядок и чистота. Дом показался мне дворцом по сравнению с тем, каким он запомнился во время погрома. На столе появилась бутылочка самогонки и обильная закуска.

После того, как со стола была убрана посуда и заменена скатерть, Мотя показал нам шифскарты и посоветовал отцу также готовиться к отъезду.

«Слушай меня Меер, — сказал он моему отцу. — Мы пережили меньше горя и страданий, чем ты и твоя семья. Но неужели ты не понял, что жизни здесь не будет для людей любой национальности, тем более для евреев. У нас жизнь идёт к финишу. С этой точки зрения, мы могли бы как-нибудь домучиться здесь. Но мы произвели на свет детей. Ради них мы должны тронуться в далёкий путь. Конечно, нам с тобой трудно расставаться с окружающими нас домами, полями, деревьями, речкой, но они принадлежат не нам. Посмотри на мои мозолистые и обгорелые руки. Я, как и ты, всю жизнь трудился кузнецом на крестьян, а они кормили нас продуктами своего труда. Между нами вроде существовало товарищество. Но стоило черносотенцам бросить клич — бей жидов, спасай Россию, — как ум их помрачился. Они стали колоть нас вилами и рассекать головы нашим детям лопатами. Я никогда не был националистом. Но после того, что они сделали с нашими братьями и сестрами евреями в Златополье и Новомиргороде, я больше не могу оставаться здесь жить. В каждом крестьянине я вижу потенциального разбойника-погромщика. Я читал у Шолом-Алейхема про погромы, но это как-то было далеко от меня, и до моего сердца не доходило. Теперь мы своими глазами увидели, что это такое, и мы обязаны увезти наших детей. Конечно, надо бы ехать в Палестину, ибо только там наши потомства обретут свою настоящую родину. Но там также орудуют разбойники — они называются арабы. Кроме того, мы уже не молоды, и дети наши еще малые, чтобы нам начинать все сначала. Да и в Америке моя сестра преуспела. Они уехали в 1906 году и сейчас они не миллионеры, а такие же труженики как мы. Но они живут хорошо, в достатке, имеют свой дом и могут первые полгода нас содержать. Хочу верить, что мы там с вами встретимся, пусть пройдет год или два. Дай мне слово, что ты примешь наши шифскарты с радостью, а теперь прими от меня и моей семьи дар — этот цветущий огород, обработанный и посаженный нашей семьёй. Огород не самый большой — десять соток, но там вы снимете нужные твоей семье овощи на предстоящую голодную зиму».

Вся семья дяди Моти поднялась, и мы с отцом со всеми расцеловались, поблагодарили их за всё доброе, что они для нас сделали, и пожелали им благополучного прибытия в Америку. После этого Мотя с Арончиком пошли показать отцу и мне, где расположен их участок огорода. На всякий случай Мотя написал расписку, что он продал огород моему отцу и деньги за него он получил сполна. Документ был подписан по-русски и по-еврейски.

Каратели

Оставшиеся в живых после погромов и налетов банд, златопольские и новомиргородские евреи залечивали и зализывали свои раны. Чинили жилища, боролись с голодом, многие ремесленники брали рюкзак и отправлялись в деревни, чтобы выменять уцелевшие бебихи на картофель, зерно или муку из кукурузы. Лето 1921 года было засушливое, виды на урожай были плохие. Надвигались осень и зима, надо было подумать о топливе и о какой-нибудь зимней одежонке. Было о чем подумать родителям, однако детворе было хорошо. Ребята бегали, играли в войну и храбро сражались улица на улицу. Победы давались с переменным успехом.

В один прекрасный день златопольские жители услышали, что вблизи местечка рвутся снаряды — опять какая-то напасть, подумали они, неужели власть снова будет меняться? Вскоре два златопольских извозчика побывали на Новомиргородском вокзале и рассеяли все слухи. Они сообщили, что на станцию прибыл бронепоезд Красной армии. Это он стрелял по деревням, где притаились банды Загороднего и Маруси.

К вечеру в Златополь явился военный с этого бронепоезда. Это был рослый здоровый парень, с горящими глазами, в красной шапке на голове. Он ходил по улицам с листом бумаги и карандашом в руках, и всех просил указать ему фамилии и адреса погромщиков и подозреваемых в бандитизме людей. За ним следовали мальчишки с разных улиц. Мальчишки восторгались его красной шапкой, а главное — автоматом[12] у него на плече. Особенно долго он расспрашивал нашего соседа, революционера Элю Шварцмана. После разговора с ним, человек в красной шапке вышел из кузницы Эли и попросил ребят указать, где проживает Крюк Иван.

Здесь автор высунулся вперед, потому, что Крюк также был близким нашим соседом. «Я, дяденька, покажу, где он живет», — и двинулся вперед, во главе ватаги мальчишек. Иван Крюк жил со своей сестрой Феней. Если Феня была работящей, хорошей женщиной, то Иван Крюк, её непутевый брат, как она сама его называла, был пьяницей и темной личностью. Все поговаривали, что он был одним из главарей погромщиков. Войдя в дом, «красная шапка» спросил: «Крюк здесь проживает?». Феня выскочила навстречу и ответила: «Здесь не Крюк живет, а Крючок!» «Пусть Крючок, а где он?» «Лежит больной тифом». «Можно его повидать» — хладнокровно спросил «красная шапка». «Пожалуйста» — сказала Феня, и мы вошли в набитую награбленными вещами комнату. «Вы, Крюк Иван?» — спросил «красная шапка». «Я Крючок», — ответил Иван и весь затрясся в лихорадке. «Поднимайся», — сказал красный каратель. Иван нехотя поднялся и стал натягивать на себя брюки. «Больше одеваться не надо», — сказал «красная шапка». Прошли в переднюю комнату. Феня, начала причитать: «Ваня не виноват, он никого не убивал. В пьяном виде немного натаскал барахла. Так пожалуйста, забирайте свое жидовское добро» — и открыла сундук, в котором было много серебряных и медных подсвечников. «Красная шапка» лишь мельком посмотрел на сундук и сказал: «Все вы, погромщики, говорите, что в погромах не участвовали, что все в то время тифом болели». Отстранив ребят к выходу, произнёс, — «Именем Советской Власти, за совершенные злодеяния и убийства невинных советских граждан Революционным военным трибуналом Иван Крюк приговорён и расстрелу», — и тут же выпустил автоматную очередь в Ивана Крючка. Вскинув после этого автомат на плечо, он как бы отряхнулся, и попросил мальчишек повести его по следующему адресу. Автор же, перепуганный донельзя, побежал домой рассказать о страшном зрелище.

Назавтра рано утром к отцу пришел Герш-Бер Смилянский. Они вместе поехали к начальнику бронепоезда. Целый день их дома не было, а к вечеру отец явился со стороны деревни Кошарки с целым обозом наших новеньких телег. Мужик, близкий приятель отца, погонял две пары быков и громко покрикивал на них: «Цоб-цобе». Быки тащили штук десять-двенадцать отобранных у добрых христиан, новеньких телег, разграбленных у нас во время погрома. Эти телеги спасли, впоследствии, нашу большую семью от голодной смерти. Герш-Беру Смелянскому повезло еще больше. Он по своему фирменному клейму разыскал более двадцати новеньких телег. Он шумел и грозился, что не пожалеет своих сил и отправится в более далекие деревни, чтобы разыскать свое добро. Но второй его поход оказался роковым, он из него не вернулся. В дальней деревне его убил пулей из-за угла какой-то притаившийся погромщик или крестьянин, не желавший расставаться с награбленным добром.

Отъезд Ханы и её братьев в Палестину

Погромы, прокатившиеся по местечкам и городам Украины, безусловно повлияли на самосознание евреев, ранее полагавших, что, несмотря на большие ущемления и ограничения, они все имели свой кров, возможность прокормить свою семью и много молиться. И их молитва, рано или поздно, заставит «Адонай» обратить внимание на страдания евреев, находящихся в голес (изгнании). И, в конце концов, явится Мессия со своим посохом, воскреснут мёртвые близкие люди, и все отправятся на земли Израилевы, где их встретят молочные реки и медовые водопады.

Однако жестокость погромов 1917-1919 годов вселила в каждую еврейскую семью мысль о необходимости бежать куда угодно. Конечно, большинство желало уехать в страну, открытую Колумбом. Никто еще в Америке не умирал с голоду, многие сделались из бывших нищих миллионерами и заимели автомобили. Более сознательная часть населения рассуждала иначе. В Америке, может быть, в настоящее время евреям живется хорошо, и их не ограничивают в правах, тем не менее, это чужая земля. Рано или поздно, и там начнут притеснение нашего брата, еврея. Наша нация всегда оказывалась козлом отпущения. При этом, конечно, первопроходцам в Палестине жить будет намного труднее, чем в Америке, Канаде или Германии, ибо Палестина на сегодня — это пустыня.

О том, как живется в Палестине, в Златополе знали из писем уехавших туда родственников. Минечка писала, что путь в Палестину занял три месяца, и на этом пути были препятствия и унижения, и что очень помогла еврейская благотворительная организация АРА. Они с Рафаилом решили трудиться в кибуце. Писала, что страной управляют англичане, что они очень строги, как с евреями, так и с арабами, и что местные жители их не любят. Полулегальным путем приобретается оружие, и все молодые мужчины и женщины учатся им владеть. Из писем уехавших земляков, златопольцы знали, что в Палестину приезжает много евреев из разных стран, однако не все адаптируются. Многим там не по душе, поскольку нужно много трудиться, и молочные реки там не текут, даже с пресной водой проблема. Поэтому многие долго не задерживаются и уезжают в Америку, Канаду или Австралию. В Палестине нужны люди сильные физически и духом. А тем, кто приехал за миллионами, там делать нечего.

Хана, жена застреленного при погроме под Малой Виской Рувима Тарнопольского, решила ехать в Палестину, как только ее сыну исполнится годик. Вместе с ней решили ехать ее братья Имик и Арончик и целая группа златопольской молодежи, в том числе Соломон Хромченко, Ошер Вексельман, Лева Гольдберг и другие.

Нойах Гродзобинский, отец Ханы, твердо поддерживал решение своей дочери и ее братьев ехать именно в Палестину. Он был зажиточный человек, работящий, занимался изготовлением ободьев для колес. Все было бы хорошо, но нет ни единого человека без недостатков. Нойах был изобретатель. Автор не раз заставал его в длинной рубахе на печи, где он выкуривал трубку за трубкой. Порой он ударял себя ладонью по лбу с криком: «Есть!» Это он придумал очередную деталь к вечному двигателю, перпетуум-мобиле.

День отъезда Ханы, Имика и Арончика запомнился мне, как праздник. Все приходили к Нойаху прощаться с его детьми. Приносили подарки. Тосты с наилучшими пожеланиями отъезжающим сыпались один за другим. Нойах был не только изобретателем вечного двигателя, но и непревзойдённым специалистом по заварке чая, которым угощали гостей. Одетый в свой самый праздничный костюм, он не отходил ни на шаг от своего любимого внука Рувима. Маленький внук же хватал своими пухлыми ручками дедушкину бороду и пытался вырвать из нее целые клочья. Малыш был в центре внимания. Он всем улыбался, как бы говоря:

«За меня не беспокойтесь. Я доберусь до родины моих предков. Я восстановлю древнюю еврейскую культуру. Я построю города и поселения, для вас, мои вечные изгнанники».

Все вещи были уже уложены и ждали с минуты на минуту балагул Янкеля Сейдера и Хоцкеля — лучших извозчиков Златополя, которые мигом доставят отъезжающих на вокзал станции Новомиргород. А там — дальше по маршруту, который был разработан Рафаилом, с учетом тех нешуточных странствий и испытаний, которые выпали ему с Минечкой на пути в Палестину.

Примечания

[1] Чолнт или чолент — жаркое из мяса, овощей, фасоли и крупы, которое томится в печи всю ночь, чтобы избежать запрета на разжигание огня и приготовление пищи в шаббат.

[2] Т.е. вела молитву в женской части синагоги.

[3] Морковный цимус

[4] В пятницу вечером/ каждый еврей как король/ внутри у каждого радость/ и в доме по-настоящему весело.//

[5] По данным ДАКО Р-3050-1-164.1919-1921. , Рувим Соломонович Тарнопольский 26 лет и Гутман Зейликович Калиш 16 лет, убиты 2 мая 1919 г.

[6] Привожу выдержки из документов, опубликованных на сайте «Погромы в Златополе (1919 г.)»:

«2-го мая вооруженные крестьяне напали на городъ. Стали разстрѣливать всѣхъ попадавшихся въ руки евреевъ, а на слѣдующiй день начались грабежи и погромы, продолжавшiеся цѣлую недѣлю… Прекратился погром «самъ по себѣ», такъ какъ все было разграблено и жители всѣ бѣжали… Результаты погрома слѣдующiе: сгорѣло 15 домовъ и 275 лавокъ /изъ общаго числа 285/, разорено 1065 изъ 1100 домовъ. Уцѣлѣло во всемъ городѣ 20 домовъ и 10 лавокъ. Изъ домовъ и лавокъ вывезено товару и предметовъ обстановки на тысячахъ подводъ и все это разошлось по окрестнымъ деревнямъ».

«Были украдены мебель, книги, одежда, продовольствие, вывезены дрова из сараев и птица из курятников. Товары и имущество вывозились тысячами подвод… Убивали всех, кто не успел бежать или спрятаться, искали по чердакам и погребам, а когда находили — расстреливали.

Итогом погрома оказалось 70 человек убитыми и около 80-ти ранеными, некоторые из них позже скончались от ран».

https://pogrom.amhazikaron.org/mestechki/zlatopol/#killers

[7] По данным YAD VASHEM, в ходе погрома в Златополе, совершенного в начале мая 1919 года крестьянами из окрестных деревень, было убито от 153 до 177 евреев.

https://collections.yadvashem.org/en/untold-stories/community/14622021-Zlatopol

[8] Из 18 тысяч жителей Новомиргорода, евреев было всего 1,5 тысячи (300 семейств).

[9] «За грех, который мы совершили перед тобой» — строка из главной покаянной молитвы, которую читают на Йом-Кипур.

[10] По данным YAD VASHEM, в ходе погрома в Новомиргороде в мае 1919 года погибло 105 (по другим источникам 200) евреев. https://collections.yadvashem.org/en/untold-stories/community/14622020-Novo

[11] Предоплаченный билет на пароход в Америку. Получение шифскарты было критически важным этапом эмиграции.

[12] Видимо, речь идет об автомате Фёдорова, принятом на вооружение в России в 1916 году. Он выпускался в СССР вплоть до 1928 г, но не стал массовым из-за редкого калибра патронов.