ЕВРЕЙСКАЯ СТАРИНА

На следующее утро явились крестьяне с телегами и вывезли почти всех евреев из Краславы в Двинск, в гетто. Все — молодые и старые, богатые и бедные — разделили ту же участь. Потом рассказывали, что не всех евреев довезли до Двинска. Многие крестьяне по дороге заворачивали в лес, убивали «своих» евреев и уезжали домой с их вещами.

[Дебют] Песя Зислин 

ВОСПОМИНАНИЯ О БЕГСТВЕ ИЗ ДВИНСКОГО ГЕТТО

Публикация Юлия Зыслина

Несколько предварительных слов публикатора

Мой дед Ицик-Мендл Зислин имел 8 детей — 4 сына, Натана, Шмерэля, Янкеля, Юдэла, и 4 дочери, Эйду, Перу, Бэтю и мою маму Фруму, младшую из всех.

Дед жил в Латвии и был простым еврейским гением, родившимся в середине ХIХ века. Набожный хасид и безграмотный торговец придумал свою азбуку (еврейский Кирилл и Мефодий в одном лице). Это произошло, когда его сыновья выросли и стали совершать деловые поездки. Они освоили эту азбуку и с её помощью переписывались с отцом.

Фрума, Бэтя и Пера в 1921 г. поселились в Москве, где их фамилию записали через букву Ы — Зыслины

22 июня 1941 г. в 12 часов дня они со своими семьями должны были все вместе выехать на поезде в Ригу для посещения могилы дедушки, который умер за год до моего рождения, т.е. в 1929 году.

Могила дедушки находилась в г. Краслава под Ригой (у нас дома всегда говорили о местечке под названием Креславка ). В Креславке родилась все 8 детей. Они рано осиротели, т.к. их мама Песя-Мэри трагически погибла во время революционных событий 1905 года.

Слава Богу, мы в день начала ВОВ в Ригу не поехали: немцы вошли в Ригу 27 июня 1941 г.

У нас хранится фотография 1936 года, где представлены десять (из 16-ти) внуков Ицик-Мендела, что жили до 1941 года в Латвии. Это мои двоюродные братья и сёстры.

К счастью, не все прибалтийские потомки Ицик-Мендела Зислина погибли тогда.

Выжили четверо внуков: Песя, Гольда, Айзик и Мэри. Все они в своё время поселились в Израиле. Айзик прожил 78 лет, Песя и Гольда больше девяноста, Мэри – 100 лет.

В аду Холокоста погибли 15 потомков моего деда Ицик-Мендела. Четыре семьи.

Сегодня они выписаны на камне нашего семейного мемориала в пригороде Вашингтона:

Шмерл, Роза, Белла.
Юдифь, Залман, Рая.
Янкель, Соре-Мусел, Роха, Ноте.
Эйда, Симен, Либа, Юдл-мл., Ицик-Мендл-мл.

Итак, воспоминания старшей внучки хасида Ицик-Медела Зислина — Песи

Я родилась 25 сентября 1919 года в Латвии, в местечке — городке Краславе, который находится недалеко от границы Латвии с Россией и Польшей, в трех километрах от железнодорожной станции. Река Даугава (Двина) разделяет городок на две части: городскую, где находились магазины, синагоги, аптека, школы и где жили большинство евреев Краславы, и дачную часть, место очень живописное, с густыми лесами, куда в прежние времена приезжали дачники со всей Латвии.

Я вспоминаю Краславу, как место святое. Мои деды и прадеды родом из Краславы. Там я родилась и выросла. Мои родители Янкл и Соре-Мусе были тихие, честные, порядочные люди. Принято считать, что мясники — люди простые и грубые, а мой отец был мясником, но никогда не произнес громкого слова, был тихим и нежным человеком, в делах очень честным, верил людям, и люди верили ему. Мать была женщина энергичная, с практическим умом, имела хороший вкус, она очень хорошо понимала меня. Мои родители были очень большие труженики. Они тяжело работали, чтобы иметь возможность растить своих детей.

Когда я была маленькая, моя мама и еще несколько женщин помогли организовать детский сад. По фотографии, которая хранилась у нас дома, я помню, что в саду было 12 детей. Нашей воспитательницей была Лиза Пэр, очень красивая барышня, всегда элегантно одетая. Помню, что однажды в Пурим я шла с нашей прислугой Маней относить Лизе подарок мiшалоах-монэс, как это было принято в этот праздник.

Мы жили на улице Колоденской (на улице был колодец) в доме дедушки Ицик-Менделя. Довольно хороший дом, в котором имелось 4 комнаты и кухня. За домом был очень большой двор с несколькими сараями, клетью и двумя погребами. Один из них служил для хранения льда, который сохранял мясо. В конце зимы несколько крестьян на санях привозили большие глыбы льда на все лето.

Нас было трое детей у моих родителей. Я была старшей. На полтора года моложе меня была моя сестра Рохл, а на шесть с половиной лет моложе меня был мой братик Нотинка, очень умный мальчик.

Наш дедушка Ицек-Мендел Зислин жил с нами. Он был очень честный, многоуважаемый еврей, не искал почестей — в синагоге он сидел вместе с бедными людьми. Он говорил, что Бог находится везде. Заботился о том, чтобы в городке был хороший раввин, резник и т. д. Дедушка был хасидом. Когда он умер в возрасте 73 лет, его хоронил весь городок. Его внесли в синагогу и поставили «гроб» на возвышение. На кладбище один очень уважаемый горожанин Ида Рудерман говорил о его добрых делах, мне тогда было 10 или 12 лет. Мы всей семьей целый год соблюдали траур по дедушке, а папа часто плакал.

Я вспоминаю мой первый день в школе. Мне купили ранец. Я шла в школу в синей кофточке и была очень горда, что я уже большая. Казалось, что все смотрят на меня.

Когда мне было десять лет, меня приняли в движение Хашомер хацаир. Моим вожатым был наш сосед Беналел Каган, который в конце 1930-х годов уехал в Страну и жил в киббуце Афиким (он умер 1989 году). В движении я была до 18 лет. И тогда передо мной встал вопрос или оставить движение, или поехать на подготовительные курсы (ахшара) для поездки в Страну. О том, чтобы оставить движение, не могло быть и речи, — идеей поездки в Страну были пронизаны все мои мысли и намерения. Нелегко было убедить родителей, чтобы они отпустили меня в Ригу на курсы. Но как я уже писала, моя мама меня всегда хорошо понимала, и я стала собираться в ахшару.

После праздника Сукот (Кушей) в 1937 году я и еще одна девушка из Краславы уехали в Ригу. Мы были направлены в киббуц «Тиносар» в Риге. Я помню, как краславчанин Копл Скоп пришел нас встречать на рижском вокзале и ввел нас в курс жизни в киббуце. Мы быстро акклиматизировались и чувствовали себя очень хорошо. Вначале я работала на складе. Эту работу я не очень любила, но никогда не жаловалась. Потом я работала на кухне киббуца.

Жилые комнаты были очень большие и холодные. Зимой мы накрывались одеялами и пальто. Но мы были молоды, и все воспринималось как должное.

После 10 месяцев в киббуце группа ребят была послана к еврейскому крестьянину. В группе было трое ребят, моя подруга Хана, которая живет сейчас в киббуце Кфар-Блюм, и я. Мы работали 6 месяцев в хозяйстве около Скрунды.

Это было чудесное лето, от которого у меня остались очень приятные воспоминания. Деревенская ахшара научила меня любить труд, работать тяжело, приносить пользу и не жаловаться. Благодаря этому периоду в моей жизни, мне было легче переносить дальнейшие трудности.

Когда мы вернулись из деревни, в конце 1938 года, двое ребят из нашей группы уехали в Страну. В это время я работала у хозяина, который собирал тряпки. Его имя было Грос. Он был сионистом, и у него все время работали ребята из ахшары.

Летом 1939 года я собиралась уехать в Страну с алией Б. Я получила отпуск и приехала на месяц домой в Краславу, чтобы подготовиться в путь. Я получила заграничный паспорт. Виза на проезд через Триест (Румынию) была готова. Я ждала телеграммы, когда выехать. На сердце было нелегко. Я должна была оставить своих родителей, сестру и братика, всех родных и друзей, мой любимый городок Краславу и отправиться в нелегальный и неизвестный путь.

Но судьба изменила все планы. Началась война между Германией и Польшей, через которую я должна была проехать, и моя поездка не состоялась. Это было для меня тяжелым ударом. Мои родители с большим трудом собрали 800 лат на дорогу, а также на то, чтобы купить для меня все необходимое.

Я была буквально убита и не знала, что мне дальше делать. На ахшару мне незачем было возвращаться. Я жила дома в полной растерянности.

Летом 1940 года в Латвию вошли советские войска. Ахшара была расформирована, хотя друзья время от времени встречались. Каждый искал и выбирал дальнейший путь, но в душе у всех сохранилась прежняя мечта и цель. Нам казалось, что за нами начали следить (я еще была в Краславе). Однажды вечером мы собрались у реки около завода Динермана. Собрание вел Копл Скоп. Он сказал, что мы должны расстаться и надо надеяться, что придет время, когда мы сможем осуществить нашу мечту. Он составил список наших имен, положил в бутылку и закопал в землю. Так были разрушены наши надежды и планы. Очень немногим посчастливилось осуществить мечты молодости. Судьба привела к ямам, расстрелам, газовым печам.

Я хочу вернуться к годам моего детства и юности — с 10 до 18 лет, которые были связаны с движением. Годы беспечные, красивые и счастливые. Летом мы катались на лодках вниз по Двине до польской границы. Зимой — на санках. Иногда мы нанимали сани и катались по улицам городка. Луна сияла, снег блестел, было светло как днем. А в душе — радость. Сейчас мне 63 года. Целая жизнь прошла с тех пор. Уже давно нет друзей тех далеких времен, а может быть, те, кто еще в живых, давно забыли эти светлые годы. Проклятая смертоносная война унесла самых лучших ребят нашей Краславы — братьев Хирш и Лейбл Хурин, Моську Левина, Янкла Плакхина, Хиршке Квиль, Симу Коэн, Мирку Милнер и других, других…

Когда советские войска вошли в 1940 году, мы себя чувствовали чужими, не могли приспособиться к новому образу жизни. Мне нечего было делать в Краславе, и я уехала в Ригу. Было очень трудно найти комнату и место работы. Мне удалось устроиться на фабрику «Ригас мануфактура» — шить трикотажное белье. Я была очень трудолюбивой и даже стала стахановкой — делала больше двух норм в день. Обо мне писали в газете «Циня» и даже поместили мою фотографию. Я бы, может, достигла еще большего, но 22 июня 1941 года началась война.

Как раз в этот день я приехала домой в Краславу в отпуск. Моя сестра Рохл, которая жила вместе со мной в Риге, осталась там. Мы попрощались на пороге квартиры и расцеловались. В тот момент мы не знали, что это будет нашим последним поцелуем и последней встречей. Перед моими глазами стоит ее лицо в тот момент, когда она закрывала за мной дверь.

Родители были очень рады моему приезду, так как никого из нас, детей, не было в это время дома. Мой братик Нотэ учился в Двинске, в 47 км от Краславы. В первый же день войны в городок хлынула война беженцев из окружающих местечек, чтобы добраться до границы с Россией. Немецкие самолеты бомбили Краславу. Стало очень страшно.

Мой братик Нотэ вернулся домой. Мы собрали лучшие веши, запрягли лошадь и поехали, как многие жители Краславы, к границе. По дороге мы встретили возвращающихся людей, которые рассказали нам, что пограничники не пропустили их. Мы тоже возвратились. В этом была наша большая ошибка. Надо было доехать до границы и подождать, пока ее откроют.

Когда мы вернулись в Краславу, страх еще больше усилился. Люди сидели в погребах, боясь выходить на улицу, т.к. в городе шли бои, стреляли с обеих сторон Двины. Мой братик Нотэле вышел из погреба и был тяжело ранен в обе ноги. Одна женщина, Рива Пескина, которая сидела в нашем погребе, вышла и была убита. (Мы тогда перебрались в дом моего дяди Шмерла). Ее муж остался с маленьким ребенком.

После этого боя воцарилось затишье. Многие люди, которые сидели с нами в погребе, бежали к границе и перешли ее. Мы не могли двинуться с места из-за братика. В мирное время у него бы вынули осколки из ноги, и он бы выздоровел. Но в тех условиях положение было ужасное.

На следующий день — 26 или 27 июня — немцы вошли в Краславу. Местные латыши сразу почувствовали себя хозяевами. Они стали грабить дома, оставленные евреями. И наш дом в центре городка, где было много магазинов, а евреев мало, был разграблен. Мы в это время находились в доме моего дяди Шмерла в стороне от центра, в жилом районе.

Я пряталась на чердаке, т.к. распространились слухи об изнасиловании девушек и молодых женщин. В людей, которые выходили на улицу, стреляли без всякой причины. Зораха Коэна и его отца вывели за город и расстреляли на дороге к вокзалу. Потом схватили около 20 мужчин-евреев, среди них были мой дядя Шимон Столпер (отец Айзика), Иозд Лейзерох, Давид Левин, два брата Мост — их отец был рэбэ — учитель религии — и другие, я уже не помню, кто, и несколько беженцев ив Литвы. Увели их на берег Двины, за заводом Динермана, и расстреляли.

Страх все нарастал. Городок казался вымершим. Каждая семья старалась уединиться в своем доме. Ждали чуда — но чудо не свершилось.

Молодые латыши бесчинствовали. К другу моего детства Носке Левину пришли его соученики из гимназии и хотели его убить; по счастью, он был спрятан во дворе своего дома, и они ушли. Потом Моска прятался в другом месте, а они приходили еще несколько раз и искали его. Он был угнан в гетто вместе с матерью и сестричкой Лиойреле и там погиб вместе со всеми краславчанами.

Это был не единственный случай. Многие гои поняли, что они могут грабить и убивать и не должны отвечать за свои дела. Порядочных людей было очень мало.

Через несколько дней после прихода немцев в Краславу по городу были вывешены объявления, что в определенный день и час все евреи должны собраться около синагог.

В нашей Краславе было четыре синагоги: одна около другой. В назначенный день и час все евреи города собрались около синагог. Их окружила строгая охрана полицейских-латышей. Везде сидели и стояли евреи с пакетами, чемоданами. Им было сказано, что на следующий день утром они поедут на телегах в гетто в Двинске (47 км от Краславы). Мастеровые: сапожники, столяры; люди, которые имели небольшие заводы, а также те, у кого была протекция влиятельных знакомых, получили разрешение остаться.

Врач-латыш Бокум был приглашен моими родителями осмотреть братика, и он дал разрешение нашей семье остаться. Но я хотела пойти со всеми евреями. Мои родители меня не удерживали, и я ушла в синагогу, в которой молились мой дедушка и мой отец. В этой синагоге в праздник Симхат-тора мы танцевали с нашей собственной торой. А сейчас я сидела вместе с друзьями и знакомыми и ждала нашей участи. Мы совсем не знали, что нас ожидает.

Ко мне подошел молодой полицейский. Я его не узнала, потом оказалось, что он когда-то жил на нашей улице. Он меня спросил, почему я нахожусь здесь, ведь наша семья получила разрешение остаться. Я сказала, что хочу пойти со всеми евреями, что у меня здесь есть друг, и я хочу пойти с ним. Полицейский рассмеялся и сказал, что я все равно не буду вместе с моим другом. Он советовал мне вернуться к моим родителям и предложил отвести меня домой, что и сделал. Он был моим добрым ангелом-спасителем.

Когда я уходила из дома, сердце мое щемило. Мне было больно, обидно и стыдно, что я оставляю моих родителей с раненым братиком. И все же я это сделала. Но вот явился этот полицейский, отвел меня домой. Родители очень обрадовались моему возвращению.

На следующее утро явились крестьяне с телегами и вывезли почти всех евреев из Краславы в Двинск, в гетто. Все — молодые и старые, богатые и бедные — разделили ту же участь. Потом рассказывали, что не всех евреев довезли до Двинска. Многие крестьяне по дороге заворачивали в лес, убивали «своих» евреев и уезжали домой с их вещами.

Мы понимали, что скоро придет и наш черед. Мы жили в доме моего дяди Шмерла с семьей Пескиных. У них была небольшая фабрика, и они устроили моего отца на работу, чтобы продлить наше пребывание в Краславе. В семье Пескиных было три женатых брата с женами и детьми. Прошло 10 или 12 дней после того, как были вывезены большинство евреев. В наш дом явились полицейские и приказали за 5 минут собраться. Как горько и страшно было нам! Мы не знали, что нам делать с нашим дорогим мальчиком: то ли взять его на носилках с собой, то ли оставить его с семьей Пескиных, которые обещали нам ухаживать зa ним. Много времени на раздумье у нас не было. С болью в сердце мы оставили Нотэлэ и наш дом навсегда.

Нас привезли к синагогам. В группе был 15 семейств, а может быть, и больше. Приехали и крестьяне из ближайших деревень с телегами. Мой отец встретил знакомого крестьянина Саксона, который жил около железнодорожного вокзала. Эту семью мы знали много лет. Их дочери работали у нас домработницами. Саксон просил у отца очень немного денег за дорогу, но я увидела его сына с винтовкой и не допустила, чтобы мы поехали с ним. У нас было мало денег, т.к. мой отец оставил все наши деньги и ценности на сохранение у знакомого гоя Доньки Ярошевского. (Он их сохранил, но для себя. Когда я после освобождения приехала в Краславу и попросила у него то, что отец оставил, он мне ничего не вернул.) И все же мы заплатили больше и поехали с другим крестьянином. По дороге я заметила, что несколько телег не хватает, и услышала стрельбу из ближайшего леса. Саксон. который на своей телеге вез пожилую пару Рафаэл-Зелика и Риве-Лего Вишкин, завез их в лес, его сын убил их и вернулся домой с их пожитками. Шестым чувством я почувствовала, какая опасность нам грозила.

Вечером нас привезли в тюрьму Двинска. Каждую семью поместили в отдельную камеру. На следующее утро нас выпустили во двор тюрьмы, собираясь погнать (как собак) в гетто. Во дворе тюрьмы мы встретили Фаню Дризину и жену ее брата Ицхака — гою. Их за два дня до этого арестовали, а сейчас должны были отправить вместе с нами в гетто. Они нам рассказывали страшные веши, которым мы не могли поверить, — всех креславчан, которых привезли раньше, увезли в неизвестное место, и никто из них не вернулся. Семья Дризиных осталась в гетто благодаря коменданту, который в свое время служил с Ицхаком в армии.

Мы были очень наивными и верили, что нас везут в гетто для проживания. Гетто было устроено в бывшем лагере латышской армии. Всех краславчан поместили в 13-ю палату, в которой в свое время содержались лошади. Нас было мало, мы старались держаться вместе как одна семья. У нас было очень мало денег и вещей. (Все свои вещи я оставила в Риге, ценности родители отдали гою.) Но мы были рады, что мы вместе. В первый же вечер я встретила трех краславских девушек — Миру Милнер и сестер Розу и Соню Цыпук. В день, когда вывезли из гетто всех краславчан, они были взяты на работу. Они рассказали мне, что через несколько дней уезжают в Ригу с немцами, которые обещали их перевести в Ригу в гетто, где более безопасно. Я с ними попрощалась и больше их не видела. (После освобождения я встретила знакомого, который был в Риге в гетто и встретил там этих девушек: вероятно, там они и погибли.)

Условия в двинском гетто были ужасные. В Двинск привезли евреев из всех маленьких городов этого района. В палатах было очень тесно. Люди сидели и лежали буквально как сельди в бочке. Страдали от голода и жажды. Не только не мылись, но и не умывались. Те, кого брали на работу, еще могли что-то купить или достать. Остававшиеся в гетто были обречены на голод.

Мы были привезены в гетто в августе 1941 года. Через две недели — 17 и 18 августа — состоялась первая «акция» — массовое убийство. В эти дни я и еще 15 человек работали в Погулянке, предместье Двинска. Там содержались немецкие солдаты перед отправкой на фронт. Мы стирали для них белье и делали другие работы. Они давали нам еду, и мы были очень рады, что можем выйти из гетто и немного подкормиться. Мой отец тогда работал в орткомендатуре (местном управлении). По дороге обратно в гетто мы встретили несколько евреев, которые нам рассказали, что в гетто проводится «акция». Куда мы могли убежать? К тому же в гетто оставались мои родители. Бежать было некуда. Это был для меня чужой город, в котором я никого не знала. Когда мы пришли в гетто, мы увидели тысячи людей, поставленных в длинную очередь по шесть человек в ряд. Первый в ряду стоял с разрешением на выход на работу в руке. Группа солдат ЭСС и вооруженные латыши проверяли эти разрешения и направляли кого направо, кого налево. Никто не знал, кто посылается на смерть, а кто еще поживет.

У одной из девушек нашей группы в руках было разрешение на работу. Она стояла со своей сестрой Ривкой Свердловой — красивой светловолосой девушкой, которую я знала по движению. Эти бандиты посмотрели на разрешение и разорвали его. Я поняла, что нам грозит смерть. Так как я стояла одна из последних в ряду, мне удалось удрать. Я шла и смотрела по сторонам — как спастись. Моих родителей я не видела. Кругом были тысячи людей. Уже настала ночь, на небе было много звезд, и вдруг мне представился образ моего дедушки, как будто он охраняет меня.

Через некоторое время я встретила Ицхака Друзина с красной повязкой на рукаве. Я начала плакать и просить его, чтобы он спас меня. Он сказал, что если меня будут выводить к воротам, а это было то место, где собирали тех евреев, которых увозили на расстрел, он придет с комендантом лагеря, своим другом, и меня освободит. Я не хотела полагаться на это чудо, и пошла дальше в поисках спасения. На мое счастье, я встретила одного краславчанина, Тельфонда, у которого было «разрешение» на несколько человек. Он взял меня как свою дочь. Так я осталась в живых во время первой акции. Когда я вошла в нашу палату, мои родители сидели и плакали, думая, что меня увезли на расстрел.

В эти дни, дни первой акции, были увезены несколько краславских семей. Желая обмануть людей, будто их просто перевозят в другое гетто, их сопровождали еврейские полицейские, врач, им выдавали хлеб, как в дорогу. И были люди, которые ели этот хлеб с большим аппетитом — они были голодны.

Прошли дни акции, все немного успокоились и продолжали тянуть свое жалкое существование.

В это время к воротам гетто пришли два пожилых немца в синей униформе. Они искали двух женщин. Те, кто хотели получить работу, утром стояли около ворот в надежде, что их возьмут. Комитет выдавал разрешение на выход в город. Все стоящие у ворот боялись пойти с этими немцами, а мне мое сердце будто подсказало не бояться, и немцы из всех женщин выбрали меня и еще одну девушку — Этю Львов. Мы пошли с ними в город. По дороге они завели нас к огороднику, и мы купили немного овощей. Место нашей работы было в ремесленной школе на «плэцэр». Эти пожилые немцы, мобилизованные в армию, принадлежали к железнодорожникам Вермахта. Мы мыли полы, стирали их белье, чистили одежду. Они давали нам остатки еды — то, что сами не доедали. Я собирала окурки папирос для моего отца. Я помню нашу радость, когда мы вернулись в гетто с большим количеством «еды», мои родители были очень довольны, что я выхожу в город на работу. Вся наша палата подкармливалась «едой», которую я приносила. Некоторое время мы с Этей работали сами, а потом взяли с собой и наших матерей. Приходилось идти довольно далеко, но моя мамочка была довольна.

Однажды по дороге на работу моя мама остановилась с одной женшиной-гоей, я этого даже не заметила, так как шла впереди. Потом я увидела, что мама стала плакать. Оказалось, что эта женщина была из Краславы. Она рассказала маме, что всех оставшихся в Краславе евреев расстреляли в лесу на Августовке, около Бутиных. Тарлецки привез моего братика на телеге прямо к яме, т.к. он не мот ходить. Я не могла успокоиться. У такого мальчика была такая ужасная смерть. В тот страшный миг он был один, совсем один… Когда мы вечером рассказали моему отцу, что мы узнали о смерти Нотинки, он, несмотря на свою глубокую печаль, утешал меня, что не у нас одних такое горе. Весь наш народ переживает это страшное время. Я долгое время не могла успокоиться.

Стало прохладно, приближалась зима. Немцы требовали от евреев сдать все драгоценности, проводили обыски, наводили страх и ужас.

У нас в палате была семья Пастернак из Краславы, которая пришла в гетто вместе с нами. Ортчик Пастернак был назначен главой еврейской полиции гетто. В гетто с ним были жена и двое детей. Двух других маленьких деток они отдали на спасение ксендзу в костеле в Краславе. С семьей Пастернак были также две его сестры — одна с мужем, а вторая вдова с девочкой.

В день перед Рош-хашана (наш Новый год) во двор гетто въехала телега. В ней сидела старая гоя, и с нею 6 или 8 маленьких детей. Она привезла этих еврейских детей из краславского костела. Пастернак среди них узнал своих двух детишек. И Херш Пермон, который был женат на Нэси Абельсон, узнал своего мальчика. Среди этих детей была и дочка Еуськи Пескина. Детей, родители которых были уже убиты или расстреляны, забрали чужие люди и заботились о них.

Итак, у Пастернака опять была большая семья. Они страдали не меньше других.

Пастернаку выпала очень тяжелая доля — его заставили повесить в гетто женщину по имени Тирельсок, урожденную Тэц. Через окно второго этажа был выдвинут столб, на котором была петля. Пастернак надел эту петлю на шею женщины, потом он отвел телегу в сторону, и женщина повисла. Всех жителей гетто заставили присутствовать при этом.

Перед праздником Сукот (Кущи) был день памяти (иор-цайт) по дедушке Ицхак-Менделю, мама сказала папе, чтобы он не ходил искать работу, но отец думал, что вернется вечером в гетто и будет молиться. Но получилось не так, как он предполагал. Его взяли на работу около железнодорожного вокзала. Неожиданно он встретил человека — не еврея, который ехал из Риги в Краславку. Он тоже узнал отца и бросил ему целый пакет с едой. Немец, который охранял работающих, увидел это и избил отца до неузнаваемости. Его бросили в тюрьму. Вечером, когда все работающие вернулись в гетто, отца с ними не было. Мы с мамой пошли в комитет узнать, где он. Нам сказали, что он вернется на следующий день. Мы с мамой очень переживали, ожидая его. Когда отец вернулся, мы его просто не узнали — все его тело было покрыто синими подтеками и ранами, он еле держался на ногах. Долгое время он не мог слезть с нар. Моему отцу тогда был 51 год, эти бандиты превратили его в старика. Он уже не мог ходить в город и стал работать при комитете.

К тому времени в гетто уже было намного меньше людей, и нам, краславчанам, дали немного лучшую «палату», в которой были нары. До сих пор в нашей палате нар не было, и мы сидели просто на полу на своих пожитках.

Вареной еды мы не ели. Изредка, когда я приносила остатки еды из города, мама согревала эту еду на двух кирпичах на улице, но это бывало очень редко.

Стало холоднее. На ногах у меня были рваные боты, которые кто-то мне дал. Когда я несла в разных посудах остатки еды, руки мои замерзали.

Главной моей работой было мыть большие полевые кастрюли. Еда варилась на огне. Огонь не тушили. Когда один суп кончался, я мыла кастрюлю перед заправкой следующего супа. Немцы звали меня Зарой и говорили, что я мою кастрюли чисто и хорошо. Я выскабливала остатки пиши из кастрюль и приносила в гетто. Я обжигала пальцы, когда мыла кастрюли, и обмораживала их по дороге в гетто. Отец тер мне руки, чтобы их немного согреть.

В таких тяжелых условиях и в постоянном страхе за завтрашний день проходили день за днем.

Однажды в октябре в нашей «палате», которая была очень большая и разделена на две части, я увидела новых людей. Я подошла, чтобы посмотреть и послушать. Молодой парень из Литвы рассказывал о себе. Он был в группе людей, которых вели на расстрел. Но его не убили, а только ранили в плечо. Когда убийцы засыпали свои жертвы песком и удалились, он вылез из ямы. Его на время спрятали крестьяне. Потом один литовец сказал ему, что в Двинске есть гетто. С большими трудностями он добрался до Двинска и зашел в гетто с группой евреев, которые возвращались с работы. Его звали Моткэ, фамилии я не знаю. (Он остался жив, живет в Америке, и, когда отмечали 40 лет после начала войны, я встретила его в Тель-Авиве. Но это был не тот Моткэ — старик с ослабевшей памятью.)

Приближалось 7 ноября. Было объявлено, что только евреи, которые имеют красные пропуска, утвержденные «гебитскомиссаром», могут выходить из гетто на работу. У нас таких пропусков не было, и мы два дня на работу не выходили. «Наш» немец Шулцэ пришел в гетто, чтобы собрать «своих» 25 работников. У нас были белые пропуска. Он должен был получить для нас красные. Но он получил только восемь. Для четырех женщин: Раи Олим, моей хорошей подруги, Фани Осин, Интеле Бак и для меня (Фаня и Иентеле потом погибли) и четырех мужчин: Зелика Аронсона, Шпунчина, Шульмана и Антиколя, моего будущего мужа. Из мужчин в живых остался только Антиколь. Все, кто могли выйти на работу 7 ноября, были счастливы. Но перед выходом на работу надо было пройти проверку. На площади стояли все с красными пропусками — каждый с той группой, с которой он работал. Было очень много полицаев. Я заметила, что из одного ряда нескольким людям велели выйти и стоять в стороне, хотя у них были красные пропуска. Я поняла, что кто-то из полицаев увидел своих знакомых и хочет от них избавиться. Среди них был и краславчанин Саша Тасель, фотограф. У меня на голове был платок, и я старалась заслонить лицо. Когда наша группа подошла к воротам, я увидела латышских полицаев с большим списком. Они сверяли имена в списке с именами на пропусках. Передо мной шла Лея Майзель, жена Пети Майзеля. Его сестра была коммунисткой. Лею вывели из группы и стали бить головой о стену, приговаривая: «За Ленина, за Сталина». Лея кричала, что не она коммунистка, а ее невестка, но это не помогло. Ее били головой о стену, пока она не погибла. До сих пор ее крики звучат в моих ушах.

У моей подруги Раи была красивая пятилетняя девочка Беллочка. Она плакала и просила Раю взять ее с собой на работу. Но кто мог взять с собой ребенка? Каждый, уходя на работу в город, оставлял своих близких. Я оставляла родителей, другие — детей, жен.

Когда вечером мы вернулись в гетто, почти никто не нашел свои семьи. Мой отец и еще несколько мужчин пытались спастись в выгребных ямах общественной уборной, но их обнаружили, вытащили и увезли на расстрел. К моей радости, моя мама осталась в живых. Ее спас наш краславчанин Ицхак Друзин. Он работал в полиции и мог сохранить свою семью. Т. к. его родители к тому времени уже погибли, он записал мою мать как свою. Он мог спасти и моего отца, но мама нигде не могла его найти. Так погиб мой отец. Никто из знакомых его не видел. Подробности его гибели узнали позже. В те дни увезли из гетто и убили тысячи людей.

Я хочу немного рассказать об Ицхаке Друзине. Его жена не была еврейкой, но она пошла с ним в гетто, чтобы разделить его судьбу. В сентябре или октябре она родила девочку в гетто. Ицхак умолял, чтобы она с дочкой ушли из гетто к ее родителям, но она не хотела. Только после большой акции (расстрела) она согласилась оставить мужа. Получив пропуск для выхода на работу, она вынесла девочку в большой сумке и уехала к своим родителям.

После большой акции «наши немцы» добились разрешения, чтобы мы оставались ночевать в городе. Шульц приехал с телегой, и мы собрали свои вещи — что у кого было. Пастернак достал для меня матрац. Мы, четыре женщины и четверо мужчин, сели на телегу и поехали в город. Двое из наших мужчин оставили в гетто своих сыновей. Шеф (начальник) вокзала постарался, и детей тоже привезли в город. Шпунгин, фотограф, высвободил своего сына Сему, нервного мальчика, но очень умного. Когда Сема стоял в большой толпе с матерью и сестрой и их «сортировали», кого на жизнь, кого — на смерть, он удрал, смешался с другой группой и таким образом остался в живых. Не раз ему удавалось спастись. Он остался жив. Им заинтересовался писатель Илья Эренбург. Он учился в Москве и стал журналистом.

Второй мальчик был Муля Аронсон, сын Зелика Ароксона из Краславки. И он остался жив.

Я очень старалась взять мою маму к себе, но надо было получить разрешение, и мне не удалось добиться его. Условия в гетто были ужасные. Зима, холод, грязь — ведь люди совершенно не мылись. Неудивительно, что многие заболели тифом, — голод. Те, кто выходили на работу, кое-что приносили своим семьям. Остальным выдавали 90 граммов хлеба в день.

Нас в гетто не впускали. Мы приходили к воротам. Я целыми днями плакала, не могла есть, зная, что моя мама голодает. Однажды наш шеф разрешил одному немцу пойти в гетто и отнести хлеб моей матери и невестке Раи Рэвеке (Антиколь иногда шил для крестьян, и они ему платили хлебом). Я просила передать хлеб моей маме. Мне принести от нее записку, что хлеб она получила. После этого я немного успокоилась.

Приближался Новый, 1942 год. Как я уже писала, мы в гетто входить не могли. Два раза в неделю мы подходили к воротам гетто. Я нарезала хлеб на маленькие кусочки, и мы раздавали его. Случалось, что моей маме ничего не доставалось, т.к. она стояла далеко, а люди очень толкали друг друга. Однажды в толпе Антиколю втолкнули в руку иголку, которой была прикреплена его желтая звезда. Когда он вернулся в город, он почувствовал, что что-то колет в руке. Мы крепко завязали его руку с двух сторон, чтобы иголка не продвигалась, и «наш» немец Щульце поехал с ним в гетто к еврейским врачам, которым удалось извлечь иголку.

В канун нового 1942 года немцы дали нам подарки — мешочки со сладостями. Я их послала детям Пастернака. Антиколь тоже раздал сладости детям.

В это время мне удалось достать яд. Я повесила мешочек с ядом на шею и была очень рада. Я всегда говорила, что если меня поведут на расстрел, я приму яд.

Однажды у ворот гетто я встретилась с мамой. Она мне рассказала о своем страшном переживании: всех заставили выйти из палат, выстроили в ряд и стали считать. Каждому десятому велели выйти из ряда. Их поставили лицом к стене и уже хотели расстрелять, но в последнюю минуту отправили обратно в палату. Мама тоже была десятой.

В это время многие евреи из гетто в Двинске убегали в Польшу — там еще не расстреливали, но и эти евреи не избежали своей горькой участи.

Я удивляюсь тому, как мало написано о страданиях евреев Двинска и окрестных городов. Их уничтожили cрaзv, в начале оккупации. Погибли целые семьи, а те, кто остались в живых, прошли через акции, голод, болезни и остались инвалидами на всю жизнь.

Прошла, зима, стало теплее, можно было заходить в гетто. Я посещала маму, а Антиколь раздавал хлеб. Однажды он вернулся из гетто с проломленной головой. Латышские полицаи избили его. По их словам, из-за него всегда начиналась свалка у ворот, когда он делил хлеб. Они его избили резиновыми дубинками, мы прикладывали ему компрессы и умоляли, чтобы он перестал ходить к воротам, но он был золотой человек с золотым сердцем и не мог не ходить к голодным людям.

Приближалось 1 мая. Опять появилось предчувствие, что что-то должно случиться. К нам часто приходили немцы и искали золото, драгоценности, оружие. Они также искали у нас лишние продукты, которые мы собирали, чтобы отнести в гетто. Мы получали на неделю кусочек маргарина, сыр, хлеб на 8 человек. Я делила эти продукты поровну, т.к. говорили, что у меня «хорошие глаза». Свою долю я всегда относила.

В канун 1 мая мы украшали зал для немцев — у них это был большой праздник. Утром 1 мая пришел доктор Ландау — он всегда приходил к нам за супом. (Мы оставляли ему остатки супа для людей, которым удавалось прийти к нам. Мы ни у кого ничего не брали денег за эти продукты.). Он что-то рассказал Антиколю. Когда он ушел, Рая сказала, что нам следует пойти в гетто. Она не хотела мне говорить, что в прошлую ночь гетто было ликвидировано.

Когда мы пришли в гетто, на улицах никого не было. Несколько человек искали своих родных. Лежали трупы людей, среди них — Пастернак.

В ту ночь были убиты все члены комитета и их семьи. Пока было возможно, члены комитета старались спасти своих и посылали на смерть других. На этот раз их постигла та же участь.

Шеф Лубнвалд знал, что утром 1 мая гетто будет ликвидировано, поэтому он выслал на работу в крепость 170 человек. Мы сразу пошли в крепость. Как счастлива я была, когда встретила там мою маму.

Большинство были расстреляны в Погулянке. Ряды, ряды братских могил…

Некоторые были убиты в Банхоф-2. (Я побывала на Погулякке. Могилы запущены, кругом валяются пуговицы, пряжки от штанов, соски младенцев. Страшно смотреть. В эти леса в Погулянке в прошлые годы приезжали евреи-дачники, развлекались, отдыхали — наслаждались жизнью. А сейчас в этих ямах они лежат, и кровь застыла на их телах. Целое поколение уничтожено! Невинные души!)

Когда немцы поняли, что война проиграна, они стали посылать специальные команды (зондеркоманды) и с ними евреев сжигать трупы. Потом евреев убивали.

В середине 1942 года мы жили надеждой на лучшее. Евреи, которые работали в разных местах, встречались, приходили друг к другу. Но вдруг издали приказ, что все евреи из Банхоф должны оставить места своей работы и прийти в крепость, в часть № 327. Меня это не опечалило, т. к. там была моя мама.

Кухня, в которой я работала, была закрыта. На вокзале остался только Антиколь, поскольку он был портной. Недалеко от вокзала, на Рижской улице, работали 3 сапожника и заготовщик. Один сапожник был из Литвы, другой, по имени Мейер, — пожилым горбуном, третий был больной и вскоре умер. Заготовщика звали Рахмиэль Торовой. Рахмиэль остался в живых, после войны женился на Рахель, которая тоже выжила после катастрофы, и у них родилась дочь.

Я недолго пробыла в крепости. Антиколь очень хотел, чтобы я пришла в город работать. Он хлопотал перед немцами. В крепости нам с мамой жилось очень голодно. Не было денег, не было вещей. Чтобы мама не голодала, я вернулась в город и связала свою судьбу с Антиколем. Я с Лизой Телеман жили в одной комнате, а Антиколь в другой, там же он работал. Наш домик стоял около вокзала, а напротив была кухня, где работали мы с Лизой.

К нам приходили люди за помощью. Когда женщине надо было избавиться от беременности, т. к. в тех жутких условиях нельзя было рожать детей, доктор Ландау делал аборт у нас. Я ему помогала. Антиколь запирал двери на замок, чтобы немцы не пришли и не поймали нас. Мы буквально рисковали своей жизнью, чтобы помочь другим. Одна женщина была уже на шестом месяце, и аборт был очень сложный. Доктор р Ландау сделал ей несколько уколов, чтобы вызвать искусственные роды. Он пришел к нам ночевать с женой, но ночью женщина не родила. Утром врач с женой ушли на работу. Женщина осталась у нас. Днем они вернулись. У женщины начались схватки, и она родила мертвого мальчика. Мне пришлось этого ребенка «ликвидировать».

Мы часто рисковали своей жизнью, но у нас не было другого выхода. Эта женщина лежала у нас несколько дней, а потом пришел ее муж и увез ее на саночках туда, где они жили.

Приближался 1943 год. Повеяло свежим ветром. Немцы потерпели поражение под Сталинградом. Везде были развешаны черные знамена. Мы, евреи, вдруг почувствовали надежду дожить до освобождения. Строили планы и искали место, где можно было бы спрятаться, если надо будет удирать.

Однажды, когда я была у мамы в крепости, я встретила группу молодых людей, с которыми была знакома. Они предложили мне убежать с ними к партизанам. Я им сразу сказала, что не оставлю маму. К тому же я не очень доверяла им.

Когда я вернулась в «наш» домик, мы с Антиколем стали размышлять, что и как сделать. Он был умным человеком. Мы понимали, что когда немцам придется оставить Латвию, они уничтожат оставшихся евреев, и надо быть начеку, чтобы вовремя скрыться.

Мы познакомились с латышкой, которая жила на Таеке. Сын ее был полицейским. Она обещала нам, что на короткое время нас спрячет в погребе своего дома. Мы с ней договорились, что нас будет три человека, имея в виду маму. Вечером все трое пошли посмотреть, где ее дом. Мы также договорились с другим человеком, поляком, который обещал нас спрятать. Он жил на другом берегу Двины, на 13-м километре Кумбульской дороги. Его фамилия была Шидловский. Мы стали готовить вещи и продукты для побега.

В это время мы часто ходили на кладбище к могилам раввина Мейер-Симхи и Рогощенского праведника. Мы плакали и просили о спасении. Актиколь также ходил на могилу своего отца. Вместе с другими евреями мы тайком пробирались по улицам, т. к. нам было запрещено ходить по улицам без разрешения. Но кто нам даст разрешение? Желание было сильным, и опасность нас не удерживала.

Умер один из сапожников нашей группы, и мы получили разрешение похоронить его на кладбище.

1943 год был полон новых явлений. Немцы начали терпеть поражения. На вокзале мы видели целые поезда с ранеными солдатами. У немцев было плохое настроение.

Пришел праздник Пурим. Моя мама с моей приятельницей Песей Залцман пришли к нам. Они вместе жили в крепости и ели то, что я им присылала. Пришли и доктор Вовси с женой. Он потерпел тяжелую дорожную катастрофу и в тот день вернулся в крепость из больницы. Пришла и сестра Лизы Гелван — Эмма. Лиза жила с нами в домике, и мы работали вместе на кухне.

В то время трое молодых людей убежали из крепости к партизанам. За нами стали больше следить. Немцы часто приходили к нам и искали золото, оружие и пр. Мы всегда пугались их прихода, т. к. Антиколь поддерживал отношения с крестьянами — шил им, что было запрещено.

Однажды, когда я пришла к маме в крепость, она мне рассказала, что, сортируя одежду, — это была ее работа, — нашла среди вещей шубу отца с темно-синими замшевыми карманами. Эту шубу мы отдали еше в Краславке моему хорошему другу Нисону Кагану. Он ушел в последний путь вместе со своим отцом и сестрой Буней.

Евреев заставляли перед расстрелом раздеваться, их одежду собирали и привозили в крепость для сортировки. Лучшую одежду посылали в Германию. Были евреи, которые воровали вещи и меняли их на продукты. Но это был большой риск.

На праздник Рош ха-Шана мы молились вместе с сапожниками с Рижской улицы.

В те дни пришел немец и рассказал, что на вокзале стоит поезд, закрытый наглухо. В поезде евреи. Я сняла желтую звезду, положила в корзину все, что у нас было, и пошла к поезду. Поезд охраняли украинцы. Я поняла, что евреи в поезде из России. Меня к поезду не подпустили. Охранники хотели стрелять в меня. Я стояла вдалеке, смотрела и плакала и думала с том, что мне предстоит то же.

Через некоторое время опять провозили евреев через вокзал. На этот раз им дали возможность пойти в туалет. Это были евреи из Вильнюса. Я им бросала то, что у меня было. Охрана была не такая строгая, как в первый раз.

После праздника мы почувствовали, что что-то должно случиться. Договорились с Шидловским, чтобы его дочь, которая была моего возраста, приедет на телеге, я переоденусь и поеду с ней, и она покажет мне дорогу к их дому. Но моя мама уговорила меня не ехать. Она боялась, что меня поймают.

Мы скрывали от близких нам евреев, что собираемся делать, и они скрывали от нас свои планы. Говорили только о том, что каждый должен искать «малику» — место, где можно спрятаться. Я всем сердцем чувствовала, что наше освобождение не будет простым, придется убегать и прятаться.

На случай, если убегать придется срочно, мы договорились с женщиной, которая жила напротив нашего ломика со слепым мужем и мальчиком. Антиколь сшил для мальчика несколько пар брюк, и она обещала, что на короткое время пустит нас к себе. Потом мы переберемся на Гаек и решим, что делать дальше.

Все было продумано до последней мелочи. Одно было плохо — моя мама не работала со мной и жила в крепости. Так решила судьба, что когда настал момент убегать, ее с нами не было.

Была среда, конец ноября. Моя мама, Песя Зальцман и сестра Лизы Телерман — Эмма были у нас. Они рассказали, что в крепости очень тревожно, чувствуется, что что-то должно случиться. Вечером они вернулись обратно. Если бы моя мама осталась в эту ночь со мной, она была бы вместе с нами. Так было суждено.

Рано утром следующего дня в окно постучала знакомая русская женщина Моника, которая работала с нами на кухне. Она жила на «Плецер». По дороге на работу она видела, как евреев, которые тоже где-то работали, ведут с охраной. Она прибежала сообщить нам об этом. Антиколь молился. Мы с Лизой быстро оделись. Я вынула из потаенного места несколько драгоценностей Антиколя — золотые браслет, часы и цепочку с бриллиантиком — и спрятала на себе. Накрасила губы, покрыла голову большим платком, как гоя, и мы оставили наш домик.

Прибежали к соседке напротив. Правда, я успела предупредить сапожников на Рижской улице. Мы сидели в темном помещении, где хранилась картошка. Воздух спертый, трудно дышать. И все же мы не были уверены, что действительно настала решающая минута. Я отправилась на Огородную улицу. В доме Аптера работали два сапожника. Одного звали Алтер. Второй был Авремл Заводник, его жена из Краславки — дочь леи Зейф. Авремл был очень порядочный человек. Он часто приходил к нам на вокзал. Эти два еврея работали у латыша, которого они очень хвали. Латыш их запирал на ключ. Я постучала в окно, и они мне сказали, что на вокзале стоят два вагона, и туда ведут немногих оставшихся евреев. По дороге обратно я издалека видела евреев из крепости, которые пробирались закоулками.

Они, вероятно, пытались бежать.

Когда я вернулась, мы поняли, что настала новая пора, и надо принять решение. Мы слышали, как хозяйка рассказывала своему слепому мужу, что она встретила соседку и сказала ей, что портной, т.е. Антиколь, у нее, и соседка велела ей выгнать Антиколя. Мы поняли, что не должны задерживаться в этом доме ни одной лишней минуты. Когда стемнело, мы ушли, попрощавшись с Лизой Телерман. Мы поняли, что и она приготовила себе место, где встретится с сестрой Эммой.

Мы пошли на Таек, к той женщине, которая обещала укрыть нас на короткое время. Она была латышкой, ее муж был слепой, а сын — полицейский. Сын знал, что мы находимся у них, а его жена и отец — нет. Все гои знали, что последних евреев Двинска куда-то высылают. Эта латышка стояла на улице и ждала нас. Она надеялась, что нам удалось бежать. Когда она нас увидела, первый вопрос ее был, где мама. Я расплакалась. Она ввела нас в отдельную комнату и заперла дверь. Мужу и невестке она сказала, что приехали родственники из Либавы. Ночь в доме этой женщины я никогда не забуду, мы целый день ничего не ели, а она дала нам толстые оладьи с молоком. Нам очень хотелось пить, но в комнате воды не было, и мне казалось, что я сгораю от жажды. Антиколь был совершенно больной. Думаю, что температура у него была градусов 40. Ночью кто-то стучал в двери. Я думала, что, может быть, пришла мама, которой удалось бежать. Когда стук усилился, я думала, что пришли за нами. Оказалось, что звали полицейского на работу. Многие евреи удрали, и в городе устраивали облавы, чтобы их поймать.

Утром хозяйка зашла к нам в комнату и рассказала об этом и о том, что всех евреев ведут на вокзал в вагоны. Нам она сказала, что мы у нее не можем задерживаться — это опасно. Мы и не собирались оставаться у нее, это было промежуточное место. Она обещала, что ее сын нас проводит, и если нас узнают, он скажет, что ведет нас в комендатуру.

Была пятница, базарный день. Антиколь был одет в дождевик, как крестьянин. На мне был большой крестьянский платок, а в руках корзина с хлебом и сыром. Мы должны были пройти через мост, который охранялся полицейскими. Опасность была велика, но слава Боry, все обошлось благополучно. Мы дошли до Двины и на лодке переплыли на другой берег. По разным тропинкам, чтобы нас никто не видел, мы добрались до Кумбульской дороги. На придорожном столбе я прочла, что до Кумбули 17 км. Нужно было добраться до 13-го км. Мы не сказали полицейскому, куда идем. Он не спросил, понимая, что не должен спрашивать. Было темно, холодно, моросил мелкий дождь. Он зашел в придорожный дом и вынес несколько спичек, чтобы мы могли увидеть, на каком километре находимся. Мы с ним попрощались, расцеловались, и он сказал, что, наверное, настанет время, когда мы должны будем выручать его. Кто тогда думал, что такой момент может прийти?! Но он действительно пришел в далеком будущем.

Мы пустились в путь, не зная, впустит ли нас Шидловский к себе, и найдем ли мы дом, в котором он живет. Сердце щемило. Антиколь был очень болен, его лицо пылало — у него было рожистое воспаление. Он совсем не мог идти, и я буквально тащила его на плечах. Так мы двигались вперед. Когда подходили к дорожному столбу, зажигали спичку, чтобы посмотреть, на каком мы километре. Антиколь умолял меня, чтобы мы немного отдохнули, но я знала, что если мы присядем, то уже не встанем. Шел дождь, мы промокли. Дойдя до 13-го км, мы свернули на боковую дорогу и вскоре увидели колодец и продолговатый дом. Постучали, не зная, здесь ли живет наш знакомый крестьянин. С другой стороны дома раздался голос. На пороге появился Шидловский. Увидев его, мы повалились на землю и почти потеряли сознание. Его первый вопрос был: «Где мама?». Когда латышка на Тайке спросила, где мама, я еще надеялась, что она проберется к нам, но теперь надежды уже не было.

Он завел нас в дом, дал попить. На следующий день, рано утром, отвел нас в сарай. Спросил, как мы добрались, не стучали ли в другие дома, не видел ли нас кто. Мы ответили отрицательно, и он удивлялся, как мы в такую темную ночь могли найти его дом.

Антиколь долгое время болел, но горе его вылечило.

В августе, задолго до нашего появления, когда крестьяне заготавливают для коровы клевер на зиму, Шидловский приготовил для нас место: прислонил к стене сарая доски в виде шатра и на них положил клевер. Между стеной и досками остались пустые пространства. Сбоку был лаз, т.е. можно влезть на животе. Там можно было только лежать. В высоком месте можно было и сидеть. Сверху нам на веревке спускали еду один раз в день. В углу было ведро, где мы оправлялись. Раз в два дня я через небольшое отверстие выталкивала это ведро. Иногда мне казалось, что я задохнусь от вони. За все это время мы только один paз были в бане. Там же я постирала наши рубахи. Когда они высохли, и мы надели их, то увидели, что они полны вшей.

Через некоторое время я почувствовала себя плохо и обратила внимание, что полнею. Я поняла, что беременна. В таких обстоятельствах, в холоде и грязи, впроголодь и постоянном страхе. Что делать? Не было выхода. Только ожидать чуда освобождения. От страха, что, узнав о моей беременности, хозяин нас выгонит, мы начали копить кусочки хлеба.

Прошло несколько месяцев. Шидловский понял, что никто не знает, где мы находимся, и начал выводить нас из убежища к себе домой. При свете небольшой керосиновой лампы мы шили шубы и костюмы для всей семьи. Со временем стали шить и для чужих. Шидловские говорили, что их дочь портниха. Мы научили ее снимать мерки.

Мы были очень довольны, что можем выйти из нашего убежища и что наши хозяева получали пользу от нас. За то, что мы шили для чужих, им хорошо платили. В доме нам давали горячий чай без сахара. Об этом я часто мечтала в своем укрытии. Нам давали очень мало еды. В праздники приносили что-нибудь вкусное. Антиколь мне всегда отдавал почти всю свою порцию. Я не хотела брать, т.к. он был очень слаб, но я была так голодна…

Зима 1944 года была очень холодная. Дочь хозяина забрала мою обувь и дала мне пару дырявых валенок. Я с трудом добиралась от нашего укрытия до их дома.

Когда нас не брали на работу, мы лежали в «яме» и вспоминали былые времена. Я просила Антиколя что-нибудь рассказывать. Он каждый день читал на память Псалмы.

Мы высчитали время, когда была полная луна и звезды -3 дня в месяце Сиван. В этот вечер хозяин нас взял на работу. По дороге Антиколь освятил меня в жены золотым браслетом, который у нас был. Мы жили надеждой, что случится чудо, и ко времени родов придет освобождение. Я не знала, на каком я месяце беременности и просила Антиколя, что если умру при родах, чтобы он после освобождения перехоронил меня в Краславке на кладбище около моих дедов.

Дни шли за днями. Нас взяли на работу в дом, и мы сшили для дочери хозяина красивое платье. За это она сделала мне гоголь-моголь из двух яиц. Это было так вкусно! Она велела, чтобы я вымыла чашку — родители не должны были знать об этом. Я думала, что, если Бог даст, и я освобожусь, то часто буду делать себе гоголь-моголь.

В это время хозяева заметили, что у меня большой живот. Они сказали, что с ребенком держать нас не будут, но мы не хотели думать о том, что будет, и надеялись на чудо.

Пришел Песах. Мы должны были перебраться в другое место, т. к. хозяин скормил корове весь клевер. Нас перевели в сарай, там держали трех коров и свиней. Мы прятались в одном из углов. На чердаке была солома. Когда шел дождь, красная вода просачивалась через солому. Тонкая стенка отделяла нас от свиней. Что мы могли сделать? Мы были довольны тем, что имели.

Однажды ночью мы услышали шум и подумали, что ищут нас. Утром хозяин рассказал, что приходили партизаны и забрали его лошадей. Мы сожалели, что не знали об этом. Может быть, они взяли бы нас с собой. Тогда наш ребенок мог остаться в живых. Но у Шидловских у нас не было никакой надежды его сохранить.

Хозяин был очень зол, что партизаны увели у него лошадей. Он заколотил досками наш угол и ушел. Вечером лошади сами вернулись домой, т. к. партизаны их отпустили.

Однажды, когда мы были в доме, хозяин стал точить ножи. Я думала, что он хочет покончить с нами. Наше пребывание у них затягивалось, он боялся, что нас обнаружат, и мы не очень доверяли ему. Оказалось, Шидловский собирался резать свинью.

Стало теплее. Возвращаясь из города, хозяин рассказывал, что немцы покидают свои места, сжигают все, отступая, а русские по возвращении наказывают тех, кто сотрудничал с немцами. К его рассказам и опасениям мы были равнодушны и мечтали только об освобождении.

Я просила Бога, чтобы роды наступили попозже. Мы не знали, где находится фронт, действительно ли немцы отступают.

С ужасом я ждала роды. Я не знала, как это происходит, а спросить было не у кого.

Наступил летний день. Я думаю, что это было 20 июня, пятница. Хозяин уехал в город. Утром у меня отошло много воды. Я не знала, что это значит. Почувствовала сильные боли. Антиколь держал меня за руки. Я старалась преодолеть страдания, т.к. кричать не могла. У нас была бритва, чтобы перерезать пуповину. Так я промучилась до вечера. Хозяйка пришла доить коров, и Антиколь сказал ей, что я себя чувствую очень плохо. Потом мне стало совсем плохо — я думала, что умираю. Я родила девочку, беленькую и большую. Антиколь бритвой перерезал пуповину и завернул девочку в тряпку. Когда хозяйка вошла в сарай, он сказал ей, что место не вышло, — из-за того, что я почти все время лежала, место приросло. Она ответила, что скоро вернется хозяин и вытащит место, как он всегда вытаскивает из свиней. От этих слов мне стало дурно. Антиколь стал сильно нажимать мне на живот и вытащил место. Я почувствовало облегчение. Пупок девочки не завязали. Мы плакали и умоляли хозяев положить ребенка к костелу, но они не согласились. Оставаться с ребенком у хозяев мы не могли, а идти нам было некуда. Мы решили, что такова воля Бога. Я пережила роды и осталась жива. В грязи, на соломе, на старом пальто, пропитанном кровью. Даже не получила инфекцию. Ребенок немного поплакал и умолк навсегда. Так кончилась короткая жизнь моей девочки. До сих пор, когда я вспоминаю эту невинную жертву, у меня болит сердце. Я плачу и не могу остановиться. Хозяин сделал ящичек, положил в него девочку и закопал ее. Маленькая беленькая девочка, которая должна была умереть, чтобы ее родители остались живы. Пусть она простит нас.

Мы не могли смотреть на хозяев и не могли простить им.

Через два дня хозяйка принесла большого гуся — оскубить его. Я вырывала перья, плакала и чувствовала, как что-то обрывается в моем теле. Ведь у хозяйки тоже были дети. Но что мы для них? Свиньи важнее.

Прошло две недели. Хозяин сообщил нам, что немцы буквально удирают. Он сказал, что мы должны оставить сарай и уйти в лес. Русские войска бомбили окрестности, и он со своей семьей тоже уходил прятаться в лес. На рассвете он повел нас на очень низкое место. Его семья была на более высоком месте, но он не хотел, чтобы мы были рядом. На бегу я вывихнула ногу и не могла на нее ступить. Я скакала на одной ноге. Мы с Антиколем начали копать для себя бункер. Больные и слабые, мы с трудом выкопали яму. Вечером хозяин пришел, чтобы отвести нас обратно в сарай. На следующее утро мы должны были закончить нашу работу. Яма была полна воды. Надо было срубить деревца и покрыть ими воду, мы отдали хозяину браслет, чтобы он это сделал. Так мы вошли в новую яму. Под нами хлюпала вода. В яме мы пробыли две недели. Хозяин или его старшие дети приносили нам поесть раз в два дня. Место было дикое. Мы покрыли яму мхом и заходили в нее сбоку. Ночью вокруг были светлячки. Шли бои. Пули летели над нашими головами. Мы были счастливы, что дожили до освобождения. Сердце болело за девочку. Если бы мы знали, что свобода так близка, мы ушли бы от хозяина. Но кто мог знать?!

Ночью Антиколю приснилось, что четыре орла стоят над ним и охраняют его. Он проснулся и сказал, что мы освобождены. Старшая дочь хозяина пришла к нам в лес с фотографией Сталина. Она сказала, что Красная армия пришла, а немцы удрали. Больших боев там не было. Я плакала от радости и горя, что я всех потеряла, осталась одна, да еще потеряла доченьку.

Мы пришли к сараю, так как хозяева не впустили нас в дом. Сарай был закрыт железным засовом. Когда хозяйка пришла доить коров, мы сказали ей, что хотим уйти в город. Никто не предложил нас отвести. Мы попрощались и ушли.

Около дома хозяина мы увидели еще один дом, в котором жил Барановский. В ту темную ноябрьскую ночь мы этого дома не видели. Это было чудо. Если бы мы его увидели и постучались, Шидловский бы нас не принял. Кроме этого дома по обе стороны дороги было еще несколько домов. Сам Всевышний привел нас к нужному дому.

Мы двинулись в сторону Двинска. Мое платье было порвано. Одна нога вывихнута, и я скакала на другой. Жакет Актиколя был белый от плесени, т. к. в яме мы лежали почти в воде. Он был обросший. Когда мы встречали крестьян, они смотрели на нас как на приведения. Нас подвезли на телегах, добрались до Двины. Мосты были взорваны. Лодок не было.

Крестьянин по одному перевез нас на второй берег. На другом берегу я нашла пару тапочек и надела их на свои больные ноги. Мы пошли по городу. Людей не видели. Все сожжено. Сломаны окна, двери, стены. Мы были счастливы, что мы освобождены и в Двинске. И не верили сами себе, что идем по Рижской улице. Дом Антиколя был цел. Я села на тротуар, а Антиколь пошел к домику около вокзала, где мы жили. Там он спрятал священные книги. Он поклялся, что если останется в живых, то сначала пойдет туда, а потом войдет в свой дом. Но он ничего не нашел. Мы зашли в дом. На первом этаже стояла мебель, на стене висела фотография его дочери. Он плакал, целовал карточку и звал: «Моя Ривочка!» На втором этаже мебели не было. Мы перенесли мебель с первого этажа. После всех лет скитаний я не верила, что сплю в постели.

Мы освободились 28 июня 1944 года. Но недолго длилось мое счастье. В 1949 году я потеряла Антиколя — моего дорогого друга и мужа, благодаря которому я жива, и осталась с двумя маленькими детьми — мальчиком четырех лет и девочкой — полтора года. Я растила наших детей с большими трудностями. Очень тяжело работала и была одинока.

Спустя четыре года я вышла замуж за хорошего честного человека Алтера (Зеева) Гелвана. Он помог мне вырастить детей и дать им образование. Он также помог мне осуществить давнюю мечту — 6 января 1958 года мы прибыли в Израиль.

Сейчас мы на пенсии. У нас шесть внуков, и мы имеем много радости от них.

Публикация Юлия Зыслина.

Написано на иврите: Песя Зислин-Антиколь-Гелвен

Перевод с иврита на английский: Мэри Друй-Зислин (моя кузина)

Переведено с иврита на русский: Юдифь Зислин (моя племянница)

Русский текст подготовлен к печати Михаилом Зыслиным (мой сын)

Русский текст отредактирован Юлией Зыслин-Сурковой (моя внучка)

Послесловие публикатора

Кладбище, где был похоронен дедушка Ицик-Мендела Зислин, и место расстрела евреев в Креславке (есть фото) мы с женой посетили 9 мая 1981 года, а наши дети двумя-тремя годами раньше. Могилу деда мы не нашли, а у мемориала я тогда даже выступил.

Песя, которая ещё до войны была сионисткой, работала в первых рижских кибуцах, пережила Двинское гетто и бежала с мужем оттуда, рассказала мне, когда я её посетил в 2006 году в Хайфе, как в 1929 г. торжественно и любовно хоронили нашего голубоглазого деда в синагоге, которую он выстроил вместе с другом на своей же улице.

Песя поставила на могиле деда в Креславке новый камень (есть фото).

Кроме Песи, в Израиле поселились и похоронены ещё его внуки: Мейер, Айзик, Гольда, Ляля, Мэри. Все прожили больше 80-90лет, а Мэри 100. Она пережила мужа и двух своих сыновей. В своё время работала в министерстве адсорбции Израиля и посадила в Яд Вашем 33 дерева в память всех Зислиных и родных своего мужа креславчанина Мейчика Друй.

Недавно из Вашингтонского музея Холокоста мне сообщили, что Шмерль, отец Гольды и Мэри, второй по старшинству сын деда, погиб в 1944 г. в Бухенвальде, а их мама Роза — в 1941 г. в Риге, куда мы москвичи должны были приехать к ним 22 июня 1941 г.

Среди потомков неграмотного хасида Ицик-Мендел Зислина два профессора (один гебраист, другой физик), кандидаты наук, педагоги, художники, архитектор, врач, музыкант, артист, редактор и другие специалисты в разных областях деятельности.

Песя Зислина и Фрума Зыслина оставили подробные воспоминания. Дочь Песи Софья побывала в Двинске и сделала свои комментарии о гетто. У меня есть аудио записи разговоров с Песей в Хайфе и видео и аудио сюжеты о маме Фруме.

Не удалось фашистам и их приспешникам стереть с лица земли зислинский клан. Дедушкины внуки имеют уже не только своих внуков, но кое-кто даже и правнуков. У Песи 15 правнуков. Моя мама Фрума прожила около 100 лет и дождалась 4 правнуков, а я имею 8 правнуков.

Жизнь продолжается…

Вечная память нашим истокам!

Песня о еврейском местечке. Воспоминание о Купеле.

Стихи Хайма Бейдера. Идея проекта Давида Бойма

(Бейдер и Бойм — бывшие жители местечка на Украине Купеле.)

Музыка и вокал Юлия Зыслина.

Ноты осуществил композитор и аранжировщик Рашит Губайдуллин.

Воспоминание о еврейском местечке.

ВОСПОМИНАНИЕ О КУПЕЛЕ (Купель — аналог Креславки)

Много есть прекрасных мест на свете,
Но дороже сердцу и родней
Маленькая точка на планете,
Ставшая давно судьбой моей.
ПРИПЕВ: Купель,
Боль моя и радость!
Купель,
Мой сон тревожный — ты.
Детства
Неосознанная сладость,
Юность —
Мир моей мечты!
Сколько бы судьба нас не штормила,
Я к тебе иду всегда вослед —
К той земле, которая вскормила,
К дому, где познал я белый свет.
ПРИПЕВ.
Чёрным ветром, злым над отчим краем
Был с лица земли снесён тот дом,
Но мы детям, внукам завещаем
Память об истоке дорогом.
ПРИПЕВ: Купель,
Боль моя и радость!
Купель,
Мой сон тревожный — ты.
Детства неосознанная сладость,
Юность —
Мир моей мечты!