©Альманах "Еврейская Старина"
   2026 года

Loading

 После девятого мая с дома Мартхен сняли охрану. Советская комендатура стала строго наказывать каждого солдата за мародёрство и изнасилование. Матери предоставили квартиру в одном из уцелевших домов Каульсдорфа, и мы устроили по этому поводу большой праздник.

Михаэль Деген

НЕ ВСЕ БЫЛИ УБИЙЦАМИ

История одного берлинского детства

Перевод с немецкого Киры Немировской

(окончание. Начало в № 2/2025 и сл.)

Когда я проснулся, то увидел, что лежу в спальне Мартхен на её кровати. На краешке кровати сидела Мартхен. «Они выставили возле нашего дома охрану. Этот офицер — из Ленинграда. А уж пьёт он! Прямо бездонная бочка! И как ты думаешь, что делает твоя мама? Пьёт вместе с ним!»

 «А почему я лежу здесь?»

 «Ты выпил всю чашку до конца. И сразу отключился, упал, как подкошенный». Она похлопала меня по руке. «Ты вёл себя молодцом».

 «А что мне оставалось делать? Видит Бог, мне это совсем не понравилось».

 «И всё же хорошо, что ты выпил. Русские очень обижаются, если кто-то отказывается выпить с ними».

 «Да это было мне совсем нетрудно. Я просто очень устал».

 «Не обманывай меня. Я тебя добрых полчаса над унитазом держала!».

 «А где мама?»

 «В гостиной с русским».

 «Что она там делает?»

 «Пьёт».

 Мать, конечно, выпила совсем немного. А ковёр под столом вонял спиртным ещё долго, пока мы не отдали его в чистку. И сам я даже спустя много времени не переносил запаха алкоголя.

 Этому русскому офицеру я обязан своим отвращением к спиртным напиткам. Звали его Василий Яковлевич Тункельшварц. Он был пианистом. Однажды он приволок откуда-то пианино и по вечерам устраивал для нас концерты.

 Он был потрясающим пианистом. Больше всего мне нравилось, когда он играл Баха или Генделя или исполнял на пианино пьесы для клавесина. «Как этот народ мог иметь столько прекрасных композиторов?» — каждый раз говорил он.

 Тункельшварц имел звание капитана и поэтому мог многое себе позволить. Пять лет он оставался гарнизонным офицером, но в ходе постоянных чисток внутри армии был отозван в Советский Союз. И хотя мы обменялись адресами, я больше о нём никогда не слышал.

 В апреле 45-го он был комендантом Каульсдорфа и освободил наш дом от всяких посягательств.

 Фронт всё ближе подступал к центру города. Однако тогда нас это не слишком беспокоило, хотя его приближение мы ощущали.

 Василий снабжал нас русским чёрным хлебом и в большом количестве луком. Мне становилось плохо уже от одного вида этих продуктов.

 Когда русские стали поставлять продукты питания в первые магазины и возле них выстраивались длинные очереди, мать могла проходить в эти магазины сразу, не выстаивая часами в этих очередях. А охрану возле нашего дома не снимали вплоть до капитуляции.

 «В действующих частях люди хорошие», — говорил Василий. — «Они ведут себя более или менее прилично. Но в тылу встречаются настоящие бандиты. Они насилуют женщин и вообще быстро расправляются с населением. Но это пустяки по сравнению с тем, что творили в нашей стране немцы».

 Постепенно всё больше женщин-соседок находили убежище в нашем доме. Они приносили с собой матрацы и располагались где могли. Даже на кухне. Василий был не слишком доволен этим, но молчал. Только по вечерам, когда он возвращался со службы, все, кроме нас, должны были освобождать гостиную.

 Нашу соседку фрау Риттер, жившую на противоположной стороне улицы, насиловали неоднократно. Время от времени мы слышали, как она кричит и ругается. Однако постепенно в доме соседки стало спокойнее. Русские часто стояли перед дверью дома фрау Риттер и терпеливо ждали, когда их впустят. Многие держали под мышкой буханки чёрного солдатского хлеба или завёрнутое в газетную бумагу свиное сало. Мартхен как-то зашла к фрау Риттер и предложила ей ночевать у нас. Но та отказалась.

 Фрау Риттер нельзя было назвать красавицей. На её передних зубах были металлические коронки, которые ярко блестели, когда она смеялась. А кроме того, она была толстухой. «Если я буду ночевать у вас», — говорила она, — «тогда, конечно, они перестанут приставать ко мне. Но ведь они за это платят, причём немало. И дело я имею только с молоденькими. Они довольно безобидны. А если я не в настроении, то говорю, что у меня выходной. Они послушно уходят и являются только на следующий день. Не нужно ругаться и поднимать крик — только хуже будет, они от этого приходят в ярость. Мне нужно, наверное, поднять цену, тогда они сами не захотят ко мне ходить».

 «А если ваш муж вернётся из плена?»

 «Ах, фрау Шеве, о чём вы говорите? В последний раз, когда он приезжал в отпуск с фронта, он уже ни на что такое не годился».

 Переубедить нашу соседку Мартхен так и не смогла.

 Матери фрау Риттер нравилась. «Её смех хоть кого развеселит», — говорила она Мартхен. — «И если никто из этих парней не наградит её сифилисом, она уцелеет».

 Мне тоже нравилась эта толстуха с её цветастыми летними платьями, металлическими зубами и заразительным смехом. Впрочем, ей симпатизировали почти все, и никто на неё не обижался.

 В городе творилось что-то невообразимое. Однажды по нашей улице прошла небольшая группа мальчишек в изодранных военных формах. Группу сопровождали трое вооружённых до зубов русских солдат. Мальчишек привели в сад нашего соседа-нациста.

 Их усадили на землю возле стены дома, и один из русских, громадный парень в сдвинутой на затылок пилотке, бегал перед ними взад и вперёд, демонстративно поигрывая спусковым крючком своего автомата.

 Жена соседа крикнула нам из окна, что этих мальчишек русские взяли в плен, когда те хотели обстрелять их танки из ручных гранатомётов. И теперь этих мальчиков убьют. Не может ли моя мать сделать что-нибудь?

 Русский поднял автомат и прицелился в окно. Раздалась автоматная очередь. С крыши дома посыпались осколки черепицы. Соседка поспешно закрыла окно, но продолжала жестами просить мать о помощи.

 Сидевшие у стены мальчишки начали плакать. Мать подбежала к русскому. Видимо, она о чём-то просила его, но он и слушать не хотел.

 Я попытался разглядеть лица сидевших у стены ребят. У меня отлегло от сердца, когда я убедился, что Рольфа среди них нет.

 Внезапно русский поднял автомат и приставил дуло к животу матери. Он закричал на неё, и мать, осознав своё бессилие, пошла прочь.

 «Ничего нельзя сделать», — подойдя к нам, сказала она. — «Наша охрана тоже не хочет в это вмешиваться».

 «Он же чуть не застрелил тебя!» — воскликнула Мартхен.

 «Чепуха», — отмахнулась мать. — «Кажется, этот русский добродушный парень. Но он подчиняется приказам».

 «Кто же отдаёт приказы расстреливать детей?» — возмущённо спросила Мартхен.

 Мать пожала плечами. «Этих ребят схватили, когда по всему Кёпенику уже развесили белые флаги. В назидание другим их нужно расстрелять. Война всех сделала сумасшедшими».

 «Но ведь ты же всё объяснила этому русскому!»

 «Конечно. А в ответ на это он приставил к моему животу автомат».

 Мы увидели, как двое других русских притащили откуда-то большой ящик и поставили его на землю перед верзилой в пилотке.

 «Там, наверное, ещё какое-нибудь оружие». Мартхен дрожала как осиновый лист. Мать попыталась увести её в дом.

 «Нет, я хочу это видеть!» — громко, чтобы её услышал русский, закричала Мартхен. — «Я хочу видеть, как эти взрослые парни стреляют в маленьких детей!»

 Верзила в пилотке повернулся в нашу сторону и замахал своим автоматом — мол, уходите отсюда. Затем, обернувшись к своим товарищам, что-то коротко приказал им. Солдаты открыли ящик. Мы смотрели на них, онемев, затаив дыхание.

 «Немедленно иди в дом», — зашипела на меня мать.

 Но я остался.

 Полумёртвые от страха мальчишки прижались к стене дома, уткнув головы в колени. Внезапно русские вытащили из ящика толстые кольца колбасы и подошли к детям.

 Солдаты подняли их с земли, сунули в руки каждому по кольцу колбасы и вытолкнули их на улицу. Верзила в пилотке что-то прокричал им.

 «Что, что он говорит?» — дёргала Мартхен за руку мать.

 «Погоди-ка». Мать подошла к забору, разделявшему оба садовых участка.

 Смертельно уставшие мальчишки в нерешительности стояли на улице, не двигаясь с места. Русский что-то закричал и захлопал в ладоши, как будто хотел их спугнуть. Потом он прокричал матери что-то по-русски.

 «Идите домой», — перевела мать. — «Скажите вашим матерям — война окончена».

 Мальчишки разбежались. Русский в восторге хлопал себя по ляжкам. Затем, схватив ящик, он бросил нам через забор оставшуюся колбасу.

 Мартхен тут же ушла в дом. Ей ни на секунду не приходила в голову мысль, что мать знала о разыгранном перед ними спектакле.

 «Он говорил тебе, что собирается делать?»

 «Нет, ничего он мне не говорил. А даже если и сказал бы что-то, я ничего не смогла бы изменить».

 Тридцатого апреля к нам в гости приехали Редлихи. На мой вопрос, участвовал ли Рольф в боях, тот ответил отрицательно. «Отец спрятал меня в подвале. Да меня никто и не хватился — уже некому было».

 Редлихи приехали к нам на своих старых велосипедах и очень удивлялись, что их велосипеды до сих пор не забрали русские. «Даже старые кофемолки вроде нашей у них высоко ценятся», — рассказывал Рольф.

 «Вы всё ещё живёте в своём доме?» — спросил я.

 «Ну конечно. Русские в таких развалюхах селиться не будут. Отец займётся домом, когда они уйдут. Он обещал мне восстановить дом полностью».

 С помощью старого Редлиха мы с Рольфом уговорили мать и Мартхен отпустить меня в Вальдесру. «Может, удастся уломать Василия, и он отвезёт нас на машине», — предложила мать.

 Однако я непременно хотел ехать вместе с Редлихами. После того как старый Редлих твёрдо пообещал матери соблюдать предельную осторожность, мы отправились в путь.

 Однако недалеко от Вальдесру нас всё же остановили. Из встречного грузовика выпрыгнули русские с криками «Часы, часы!»

 Ни у кого из нас часов не было. Тогда русские забрали наши велосипеды, погрузили их в кузов грузовика и поехали дальше. Мы были уверены, что даже если бы у нас были часы, велосипеды всё равно бы отобрали. Остаток пути мы шли пешком.

 Наконец мы добрались до места. Вальдесру (мать называла его захолустьем) встретил нас полной тишиной. Всё словно вымерло.

 Дом Редлихов постепенно приобретал жилой вид. Половина дома оставалась полностью разрушенной, и сквозь проломы можно было заглядывать в уцелевшие комнаты. Внутренняя лестница, ведущая на второй этаж, была в полном порядке. Дверь, закрывавшая вход в уцелевшие помещения, была отремонтирована и выглядела потрясающе. Кухня снова переместилась из гаража на прежнее место. Запасы были водворены обратно в подвал. Почти вся сантехника была невредима, из крана вода текла в стоявший на полу таз. Однако восстановительные работы на кухне ещё не были закончены. После того, как я всё осмотрел и по достоинству оценил работу старого Редлиха, мы с Рольфом решили отправиться в наш лес.

 «Только не заходите слишком далеко», — предупредил нас старый Редлих. — «Теперь в лесу полно всякого сброда».

 «Русские?» — спросил я.

 «Нет, там окопались бомжи. Они собираются в банды, могут даже ограбить. А добычу делят между собой. Такие вот дела».

 «Отец преувеличивает — хочет напугать нас», — объяснил мне позднее Рольф. — «Я наверняка знаю — там повсюду валяются целые куски от русских «катюш». А какой адский грохот стоял, когда они в первый раз ударили! У нас в лесу можно собрать много интересного».

 Старое место, где мы обычно искали бомбовые осколки, было совершенно пусто. Ни одного осколка! Выругавшись, мы побежали дальше, по направлению к Кёпенику.

 Вдруг на обочине дороги мы увидели две сидевшие на земле человеческие фигуры. Один сидел, прислонившись к дереву, второй — на куче мха недалеко от первого. Он что-то жевал.

 «Это не бомжи», — прошептал Рольф. –«Тот, который жуёт — русский».

 «А второй?»

 «Отсюда не видно».

 Мы осторожно подошли ближе.

 «Господи, да это же немец! И оба сидят рядышком, как два приятеля!»

 «Немец не пехотинец», — тихо сказал я. — «Это парашютист-десантник. Видишь, какая у него форма! Сидит тихо-тихо, а этот русский лопает».

 «Хоть бы с соседом поделился!» — добавил Рольф.

 Мы подползли к немецкому парашютисту совсем близко. Я даже мог дотронуться до него. Русский видел нас, но наше присутствие, казалось, ему совсем не мешало. Я заглянул немцу в лицо.

 «Чёрт побери, да он же мёртвый!» — испуганно сказал я. — «Мертвее не бывает!»

 Рольф подполз поближе. «И совсем не воняет. Оба, наверное, тут как раз и повстречались».

 На шлеме немца мы увидели пулевое отверстие.

 «Ему выстрелили в голову», — сказал Рольф. — «А кровь, наверное, вытекла внутрь шлема».

 Неожиданно русский проявил беспокойство. Размахивая руками, он что-то закричал нам. Мы пустились наутёк. «Он оберегает свой трофей», — говорил на бегу Рольф. — «Я ещё никогда не видел такого элегантного мертвеца. Даже сапоги начищены до блеска!»

 Мы повернули назад, однако сделали большой крюк, чтобы снова не наткнуться на мёртвого немецкого парашютиста и сидящего рядом с ним русского. Я бежал впереди, глядя под ноги — вдруг найду осколок бомбы?

 «Смотри, что я нашёл!» — услышал я голос Рольфа, — «Блестит, как салом смазанный!»

 Я обернулся. Вдруг раздался негромкий хлопок.

 «Ой! Чёрт побери!» — закричал Рольф.

 Я бросился на землю. «Бежим отсюда!» — крикнул я. — «Этот русский стрелял в нас!»

 Рольф тоже бросился наземь. «Думаю, это был не русский», — сказал он. — «Наверное, я наступил на что-то — меня сильно укололо». Он попытался подняться. — «Чёрт побери, у меня нога болит!»

 Вскочив на ноги, я подбежал к нему, ухватил его сзади за подмышки и рывком поднял. «Потише, потише, Макс. Не торопись. Мне очень больно!»

 «Твои штаны совсем мокрые».

 «Я от страха описался, наверное».

 «Это кровь», — сказал я. — «У тебя внизу всё в крови. Обопрись на меня. Идём домой».

 Он попытался сделать несколько шагов. «Не могу. Ноги как ватные. Я полежу здесь, а ты сбегай за отцом».

 «Ты с ума сошёл! Чтобы я оставил тебя здесь истекать кровью? Отсюда до дома совсем недалеко! Полезай ко мне на спину. Ничего, мы доберёмся».

 Я опустился на колени, и он залез ко мне на спину.

 «Обними меня за шею, и побежали».

 Через некоторое время я почувствовал, что его руки заметно ослабели и едва держатся за мою шею.

 «Держись крепче! Ну постарайся!» Я сильнее обхватил руками его ноги. «Боже», — молился я про себя. –«Боже, если ты есть, помоги! Пусть с ним не случится ничего плохого, просто лопнул какой-нибудь сосудик или что-нибудь в этом роде!» — «Как ты там?» — спросил я Рольфа.

 «Прекрасно. А если бы ты не так тряс, было бы ещё лучше».

 «Я должен побыстрее принести тебя домой».

 «Понятно. Но меня качает, как будто я на верблюде сижу. Тряси не так сильно, а то меня затошнит. Как у меня внизу болит — то ли задница, то ли ещё где-то».

 «Наверное, на зубную боль похоже. Когда болит зуб, кажется, что даже кожа на голове болит».

 «Голова у меня не болит, это уж точно».

 Я засмеялся.

 «Прекрати!» — закричал он.

 Мои лёгкие словно огнём жгло. «Только бы мне донести его до дома», — думал я. –«Только бы донести его!»

 «Сейчас лес кончится, а там уже и до наших развалин недалеко», — сказал Рольф. Он становился всё тяжелее.

 «Мне надо приподнять тебя немного, а то ты свалишься с меня», — сказал я.

 «Хорошо», — медленно ответил Рольф.

 Наконец мы увидели развалины дома Редлихов. Я бежал, собрав последние силы, почти теряя сознание. Старый Редлих стоял возле дома, греясь на солнышке.

 Он взглянул в нашу сторону. Секунду он озадаченно смотрел на нас, затем ринулся мне навстречу. Я уже не слышал, что он кричал, только почувствовал, что он снял Рольфа с моей спины. Задыхаясь, я упал на землю.

 Отдышавшись, я медленно поднялся на ноги. Старый Редлих сидел на земле рядом с лежавшим на земле сыном, низко склонившись к нему, прижав голову к его щеке.

 «Почему он не относит Рольфа в дом, в крайнем случае его можно и на кухне положить!» — подумал я.

 Редлих поднялся и подошёл ко мне. Он был мертвенно бледен. «Твои старания были напрасны», — вымолвил он и направился к дому.

 «Ты не помог ему, милосердный Боже, ты не помог ему», — думал я, глядя на лежавшего на земле Рольфа. Его такое знакомое мне лицо теперь выглядело чужим и уже не принадлежащим этой жизни. Это был мёртвый человек, которого я знал так же хорошо, как себя самого.

 Старый Редлих вернулся с покрывалом и накрыл им тело сына. «Я не могу отнести его в дом», — тихо сказал он. — «У меня нет сил». Он сел на землю возле мёртвого Рольфа.

 «Но я же только что с ним разговаривал! Он ещё шутил!» Я опустился на колени перед Редлихом и заглянул ему в глаза. — «Мы должны отнести его в дом и вызвать врача. Я помогу вам». Откинув покрывало, я взглянул на Рольфа. Потом приложил руку к его щеке. «Он же ещё совсем тёплый. Нужно вызвать врача».

Внезапно до меня дошло — сидящий передо мной человек прав. Мне не удалось спасти жизнь своему лучшему другу.

 Редлих сидел с безучастным, отрешённым видом. Он не отвечал на мои вопросы, он просто не обращал на меня внимания. Он даже не заметил, что я откинул с Рольфа покрывало, а потом снова аккуратно расправил его на теле погибшего. Он ушёл в себя, окружающее словно перестало для него существовать. Он сразу стал очень старым.

 И я побежал. Я бежал как сумасшедший. «Мне нужно в Каульсдорф. К Мартхен», — торопил я себя. — «Она наверняка знает, что делать с Редлихом, как его образумить».

 Я до сих пор не понимаю, как мне удалось так быстро добраться до Каульсдорфа. У меня начался непрекращающийся приступ кашля. «Сейчас я выблюю мои лёгкие» — подумал я.

 Мать организовала всё. В открытой легковой машине приехал Василий, и мы помчались в Вальдесру.

 Редлих всё ещё сидел возле мёртвого сына. Рядом с ним стояли его соседи. Они увидели нас, и их словно ветром сдуло. Бросив короткий взгляд на мёртвого Рольфа, Василий перевернул его на живот. «У него внизу всё разворочено», — сказал он.

 По его приказанию тело Рольфа перевезли в Кёпеник, в военный госпиталь. Вернули его только через десять дней, и Редлих смог похоронить своего сына.

 В той же легковушке мы вернулись домой. Редлиха мы тоже взяли с собой.

Василий поднял его с земли и почти донёс до машины. В Каульсдорфе я уступил ему свою комнату, а сам перешёл в комнату матери.

 Редлих выходил из комнаты только в уборную. Остальное время он лежал на кровати, молча глядя в потолок.

 Жена соседа-нациста, тоже нашедшая приют в нашем доме, по-матерински заботилась о Редлихе. Муж её был арестован — его выдали бывшие соратники по партии. «И зачем он рассказывал всем, что был постоянным собутыльником Геринга», — жаловалась она. — Это возбуждает у людей лишь зависть».

 На 9 мая 1945 года был намечен большой праздник в честь безоговорочной капитуляции Германии. По этому поводу русские задумали устроить на Александерплац грандиозный фейерверк. Об этом нам рассказал Василий. «К сожалению, — прибавил он, — у меня нет времени отвезти вас туда». Он, наверное, и не мог этого сделать. Но мы решили обязательно попасть на праздник. Ранним утром следующего дня наша троица — мать, Мартхен и я — отправилась в путь. За главного в доме осталась фрау Риттер, а наша соседка-нацистка опекала старого Редлиха.

 День выдался необычно жаркий. Дороги были пусты — ни одной машины. Иногда проезжали, не останавливаясь, советские военные грузовики. О городском транспорте нечего было и мечтать. По пути к Александерплац какой-то прохожий рассказал нам, что снова, хотя и нерегулярно, ходят электрички. Однако вокзал в Лихтенберге, мимо которого мы проходили, был закрыт. Мы шли по Франкфуртераллее в направлении Штраусбергерплац. И чем дольше мы шли, тем сильнее ощущали знакомый, ставший уже привычным, сладковатый трупный запах, смешанный с запахами гари и кирпичной пыли. Широкая когда-то улица местами была так сильно разрушена, что даже приходилось искать её между грудами обломков и щебня.

 Штраусбергерплац больше не существовала, и на какое-то время мы потеряли ориентацию.

 «Александерплац должна быть где-то там». Мартхен показала куда-то в западном направлении.

 Мы перелезли через горы обломков и мусора и оказались на узкой улице, которую, видимо, уже привели в относительный порядок.

 «Теперь я знаю, куда мы пришли!» — воскликнула Мартхен. — «Это, кажется, Мемхартштрассе. Она ведёт прямо к Александерплац».

 «Как же мы смогли вдруг очутиться на Мемхартштрассе? Она ведь находится по другую сторону Александерплац», — сказала мать.

 Она прошла несколько шагов в противоположном направлении. Вдруг она поскользнулась и упала. Мы бросились к ней и помогли подняться. Мартхен стряхнула с матери пыль. Впрочем, мы выглядели немногим лучше. Тут я увидел, на чём поскользнулась мать. Это была перчатка, показавшаяся мне несколько странной. Я поднял её. В перчатке была полуразложившаяся, отвратительно вонявшая кисть человеческой руки. Взглянув на содержимое перчатки, мать закричала, как будто её резали. Испуганная её криком Мартхен посмотрела на меня и на перчатку, которую я всё ещё держал в руках. Её тут же стошнило. Вдруг мать побежала обратно. Нам с трудом удалось догнать её.

 Мартхен уже забыла о своей тошноте. Взяв мать под руки, мы осторожно повели её назад, обогнули злополучное место и действительно вышли на Александерплац. Мартхен оказалась права, однако нам пришлось сделать изрядный крюк, прежде чем мы через груды обломков и щебня добрались до цели.

 День уже давно перевалил на вторую половину. Мы уселись у каких-то развалин и развернули свои бутерброды. Солдатский хлеб был отвратителен на вкус, но нам очень хотелось есть.

 И здесь я в первый раз увидел американца. С нашего места я прекрасно мог рассмотреть его. На голове у американца был белый шлем. Выскочив из джипа, он обнял проходившего мимо красноармейца. Его товарищи тоже вышли из машины и обменялись с русским энергичными рукопожатиями.

 «Нехватает только, чтобы к ним подъехали эсэсовцы в парадных формах и белых перчатках и тоже приняли в этом участие», — подумал я.

 «Мама, смотри, это американцы», — сказал я, указывая на «джип». Обе женщины поднялись со своих мест, разглядывая машину.

 «И в самом деле, американцы», — сказала через некоторое время Мартхен.

 Неожиданно перед нами выросли русские солдаты и согнали нас с места.

 «Немцам не положено», — усмехнулась Мартхен.

 Мы смешались с толпой других зрителей. К сожалению, с нового места нам почти ничего не было видно.

 «Жаль, — вздохнула мать. — Место на развалинах было почти как ложа. Русские, оказывается, тоже антисемиты».

 Мартхен, продолжая улыбаться, ничего не ответила. Мы увидели подходившую к нам фрау Плац, которая энергично махала нам рукой. Следом за ней шёл Ганс Кохман. «Регина и супруги Карфункельштейн стоят на другой стороне — оттуда лучше видно».

 «Что, у господина Карфункельштейна ложа?» — спросила Мартхен. Фрау Плац засмеялась. «Нет-нет, они тоже стоят».

 Мать представила ей Мартхен. Фрау Плац по очереди обняла всех. «Господи, да ты совсем не вырос», — сказала она, глядя на меня.

 «Ты что, слепая?» — мать притянула меня к себе.

 Фрау Плац смущённо обернулась к Гансу Кохману.

 «В этом возрасте растут ещё не так быстро», — попытался помочь ей Кохман.

 Через толпу мы протиснулись на противоположную сторону.

 «Ну, всё уже позади», — улыбнулась нам фрау Карфункельштейн.

 Её муж рассказал, что на уличных фонарях вдоль Шарлоттенбургершоссе и Бисмаркштрассе до поворота на Адольф-Гитлер-плац висели трупы эсэсовцев. Говорят, среди повешенных — семья Геббельса. «Сам я, правда, не видел, но есть очевидцы».

 «Не может быть!» — воскликнула Мартхен.

 «Мне говорили — есть очевидцы, — повторил Карфункельштейн. — Там, должно быть, непереносимо воняет. Но русские запретили снимать трупы с фонарей».

 «Вполне может быть», — согласился Ганс Кохман. Внезапно раздался громкий треск. В небе вспыхнули разноцветные огни фейерверка. На очищенной от обломков и щебня площади русские начали танцевать краковяк, приглашая товарищей по оружию танцевать вместе с ними.

 Танцующих становилось всё больше. К русским присоединились американцы, французы, англичане. Они угощали друг друга сигаретами и водкой. Поздно ночью мы попрощались с остальной компанией и пошли ночевать к Регине — у неё была полуподвальная квартира в доме на Инвалиденштрассе.

 «И давно ты здесь живёшь?» — поинтересовалась мать, когда мы вошли в регинину квартиру.

 «Две недели. До этого времени я жила в разных местах».

 «И Карфункельштейн тоже всё время жил с тобой?»

 «Да, всё время».

 «А теперь? Где он теперь живёт?»

 «Он опять живёт в Целедорфе. Его дом уцелел — ни одной царапины».

 «Дом его жены, — поправила мать. — Он ведь перевёл всё имущество на её имя»,

 «Да, дом его жены», — равнодушно подтвердила Регина. И с неожиданной гордостью продолжила: «Он уже имеет в своём распоряжении машину и сколько угодно талонов на бензин».

 «Наверное, Господь спал в это время, и поэтому твой Карфункельштейн сохранил своё имущество», — неприязненно отозвалась мать, не выносившая бывшего сожителя сестры.

 Регина невесело усмехнулась. Мать обняла её — ничего другого ей не оставалось.

 На следующий день мы отправились обратно. Фрау Риттер встретила нас в страшном волнении. «Господин Редлих хотел покончить жизнь самоубийством. Хорошо, что нам вовремя удалось отобрать у него нож. Сейчас он сидит в комнате наверху и несёт какой-то вздор».

 Когда мы вошли в комнату, Редлих упал перед матерью на колени и судорожно обхватил её ноги.

 «Это мне наказание за то, что я возил евреев туда, где их ждала газовая камера. И за это Бог забрал моего сына, а его, — кивнул Редлих в мою сторону, — оставил жить».

 «Я уже думал, что Бог простил меня, но он не простил, он страшно покарал меня за этот грех».

 «Бога нет!» — сказал я. Мать попыталась высвободиться из рук Редлиха.

 «Я ведь всё, всё видел, — говорил он, — я видел, как их обыскивали, как у них всё отбирали. Я помню этот ужасный запах, этот чёрный дым из труб крематория. Я видел небо в этих красных отблесках. Меня сразу же, как только приходил состав с евреями, отправляли за провизией, но я всё видел. Я спотыкался, шёл как слепой, потому что у меня не было сил смотреть на всё это, — я зажмуривал глаза. Врач сказал — у меня нервное истощение, дал мне справку, и меня освободили от этой работы. Я больше не мог. И никогда бы уже не смог. Но почему за это должен был расплачиваться мой сын?»

 Мать наконец высвободилась из его рук. Моё лицо было мокрым от слёз.

 «Рольф вообще был не при чём. Он ко всему этому дерьму никакого отношения не имел!» — крикнул я и бросился вон из комнаты.

 После девятого мая с дома Мартхен сняли охрану. Советская комендатура стала строго наказывать каждого солдата за мародёрство и изнасилование. Матери предоставили квартиру в одном из уцелевших домов Каульсдорфа, и мы устроили по этому поводу большой праздник.

 Связь с Лоной мы снова наладили. Даже Людмила Дмитриева объявилась. Лона явилась к нам со своим третьим мужем Фуркертом, сбежавшим из моабитской тюрьмы. Фуркерт непременно хотел повидаться с Карлом Хотце. Нам было трудно растолковать ему, что Хотце — если он ещё жив — находится в заключении где-то в Австрии. Людмила приехала к нам, как всегда, одна. И как всегда, с неизменной сигаретой во рту. Она с видимым удовольствием разговаривала с Василием по-русски. Однако впоследствии она всегда подчёркивала, что коммунисты, соратники Василия по партии (так, во всяком случае, считала сама Людмила) уничтожили всю её семью. Но тогда, на празднике, оба мирно беседовали друг с другом. Василий перенёс своё пианино из гостиной Мартхен в нашу новую квартиру, и они с Людмилой играли в четыре руки русские народные песни. А для нас Василий играл немецкие шлягеры тридцатых годов. Карфункельштейн танцевал попеременно то с тётей Региной, то со своей женой. Иногда матери удавалось оттащить Василия от пианино и потанцевать с ним. В этих случаях за инструмент садился Ганс Кохман.

 Старый Редлих молча, неподвижно сидел в углу комнаты. Время от времени он подносил ко рту бутылку водки, которую Василий сунул ему в руки. Я подсел к нему и попытался заговорить, но он, сжав губы, отодвинулся от меня и продолжал молчать.

 В этот праздничный вечер Карфункельштейн объявил, что решил снова заняться торговлей — продавать чулки и трикотаж. Он слышал, что в Саксонии разработали специальную синтетическую ткань для чулок, похожую на нейлон.

 «Эта ткань называется перлон, — рассказывал Карфункельштейн. — Чулки из неё гораздо прочнее нейлоновых. Американцы от этих вещей просто в восторге — они дешевле и к тому же нравятся немецким девушкам. Нужно только раздобыть небольшой грузовичок и получить от русских разрешение на торговлю».

 Зигрид Радни пообещала предоставить в распоряжение Карфункельштейна свой старый грузовик, от которого отказались русские, и даже водителя.

 «Русские съели даже самых маленьких цыплят. Опустошили птицеферму начисто! И лицензию у меня отобрали, потому что я обслуживала эсэсовское начальство. Можете взять мой грузовик. А вот бензина у меня нет. В крайнем случае можно приспособить дровяную печь. Брат мужа в этом хорошо разбирается».

 Карфункельштейн сказал, что, конечно, этим можно будет воспользоваться, если он не сможет достать необходимое количество бензина. И ещё — хорошо бы сначала проверить, как янки воспримут эти новые чулки.

 «Да они и не поймут вовсе, в чём различие», — сказала тётя Регина.

 «Они умнее, чем ты думаешь, — возразил Карфункельштейн. — И прежде всего они спросят, где мы эти вещи взяли. Поэтому мы должны соблюсти все формальности и получить у русских лицензию».

 Мать получила в комендатуре лицензию и стала официальным владельцем предприятия. Зигрид Радни предоставила нам свой грузовичок, а брат её мужа приладил к нему дровяную печь. Бензин Карфункельштейну достать так и не удалось. Скоро на веранде нашего дома уже стояли первые ящики с перлоновыми чулками. Мать купила их не слишком много: во-первых, потому, что на оптовом рынке эти чулки появились недавно и в небольших количествах, а во-вторых, нельзя было предугадать, будет ли этот товар пользоваться спросом.

 «А как с «союзниками» контакты наладить?» — спросила мать Регину.

 «Это не твоя забота, — проворчала та. — Я уже это делаю».

 «Интересно, где же? На улице? Не пройдёт и двух минут, как тебя схватит патруль, и мне придётся вызволять тебя из кутузки».

 «Не беспокойся, Карфункельштейн знает, как за это дело взяться. У развалин рейхстага ещё и не такое можно продать. Поменять на сигареты. Деньги нам брать нельзя. А сигареты — это валюта. Американские сигареты, что называется, гвоздь сезона. В особенности они пользуются спросом у русских. Вопрос только в том, кто заговорит с ними? Фрау Карфункельштейн охотно довезёт нас до рейхстага, но потом мы должны будем действовать сами. Карфункельштейн считает, что взрослым этими делами заниматься ни в коем случае не следует. Лучше всего для этого подойдут дети».

 Регина решила отвезти меня к рейхстагу. И там я буду предлагать «союзникам» перлоновые чулки. «Мы обмотаем его верёвкой, на которую повесим чулки. А Карфункельштейн даст ему старое пальто — оно наглухо застёгивается. И можно открывать торговлю!» Регина засмеялась. «Ну, что ты на это скажешь?» — спросила она меня.

 «Ну и выдумщица же ты!» — воскликнул я. Однако сама идея показалась мне неплохой. Поколебавшись, мать тоже согласилась с планами сестры. Приступить к работе мы решили немедленно.

 «С мальчиком ничего не случится, — успокаивала Регина мою мать. — Я всё время буду где-нибудь поблизости».

 День открытия нашей «торговой точки» выдался невероятно жарким. Стоял июль, и в старом зимнем пальто Карфункельштейна я буквально обливался потом. Фрау Карфункельштейн высадила нас из машины примерно в километре от рейхстага. Регина взяла меня за руку, и мы медленно направились к нашей цели. У развалин рейхстага стояла куча «джипов».

 Через груды мусора и щебня мы спустились к подвалам рейхстага. Здесь царило оживление. Немцы предлагали американцам, англичанам и французам для обмена всё, что представляло хоть какую-то ценность. Проститутки пытались привлечь к себе внимание потенциальных клиентов. Пахло пылью, потом, мочой. Спускаться ещё глубже мне совершенно не хотелось.

 «Если ты почувствуешь, что к тебе подходит покупатель, уведи его куда-нибудь, где поспокойнее. И не показывай ему сразу всё, что у тебя есть, — поучала меня Регина. — Ну-ка, ещё раз — как по-английски «чулки»?»

 «Stockings».

 «А сигареты?»

 «Cigarettes».

 «Прекрасно. Ты меняешь чулки на сигареты. Только на сигареты. Две пары чулок — на блок сигарет». Регина, похоже, волновалась ещё больше меня. «Но сначала покажи только один чулок. А перед этим попроси показать тебе сигареты».

 «Ладно-ладно», — отмахнулся я от Регины и двинулся вперёд по грязному подвальному проходу.

 Покупателя я нашёл сразу. Это был патрульный-американец. Он отвёл меня в сторону и стал говорить что-то. Довольно громко. Наверное, он просто хотел перекричать стоявший вокруг шум, но я так перепугался, что от страха чуть не наделал в штаны. «Stockings!» — неожиданно для себя самого громко закричал я.

 Он жестами показал, что хочет видеть товар.

 «Ну, хорошо, — подумал я. — В следующий раз буду умнее». Расстегнув верхнюю пуговицу пальто, я сунул руку вглубь, вытянул один чулок и протянул его американцу. Он засмеялся и показал на пальцах, что ему нужен и второй.

 «Cigarettes», — сказал я.

 Американец жестами дал мне понять, что мне надо подождать, и пошёл к выходу.

 «Со мной ничего не случится, — говорил я себе. — Это же не нацисты!»

 Я прислонился к стене и стал ждать. Через несколько минут американец возвратился. Под мышкой он, не скрываясь, нёс по меньшей мере четыре блока сигарет, один из которых протянул мне. Схватив одной рукой сигареты, я снова сунул другую под пальто и вытянул ещё один чулок. Американец показал мне второй блок сигарет. Я положил уже заработанные сигареты на землю, слегка придавил ногой для сохранности и вытащил из-под пальто следующий чулок. Американец приподнял мою ногу, придерживавшую сигареты, положил на них ещё один блок и поставил мою ногу на прежнее место. Раздались аплодисменты, и тут, наконец, до меня дошло, что вокруг нас образовалась небольшая толпа американских солдат.

 Мой покупатель протянул мне все оставшиеся у него сигареты. Я расстегнул на моём пальто все пуговицы. Американцы, увидев обвивавшую мой живот верёвку с висящими на ней чулками, от восторга стали хлопать себя по ляжкам и наперебой предлагать мне сигареты. Мой первый покупатель с трудом угомонил их, объяснив, что он имеет бесспорное преимущество.

 Но когда он истощил свой запас сигарет, я смог «облагодетельствовать» и других американцев.

 Неожиданно у входа в подвалы появились ещё несколько патрульных. Мои покупатели тотчас обступили меня и, надавив на плечи, заставили опуститься на корточки. Но, очевидно, кто-то из стоявших возле меня американцев узнал в патрульных своих, и меня снова поставили на ноги.

 Американцы стали жестами объяснять, что я должен прийти ещё раз.

 В этот день в обмен на чулки я получил больше десяти блоков сигарет. Спрятав свою добычу под пальто, я выбежал из подвала. Выглядел я, наверное, достаточно комично, но зато не потерял ни одной пачки сигарет.

 Регина ожидала меня недалеко от развалин рейхстага.

 «Знаешь, кому я продал почти все чулки? Американскому патрульному! За каждую пару я получил целый блок сигарет!» — на одном дыхании выпалил я. — «Это потому, что там были ещё другие американцы, им тоже чулки понадобились. И я должен прийти туда с чулками снова!»

 В машине обе женщины — фрау Карфункельштейн и Регина — наговорили кучу комплиментов моим коммерческим способностям. С таким талантом, уверяли они, я обязательно стану очень богатым.

 «Таким же богатым, как твой муж?» — спросил я фрау Карфункельштейн.

 Много они понимают, эти женщины. Просто этот патрульный оказался очень щедрым человеком и с самого начала назначил завышенную цену. Тем не менее я с достоинством принимал похвалы в свой адрес. Как в эту минуту мне не хватало Рольфа! Ему бы я обязательно похвастался!

 Карфункельштейн тоже счёл мой дебют успешным и активно взялся за дело.

Он привозил из Саксонии горы перлоновых чулок. Через некоторое время ему уже было недостаточно маленького грузовичка Зигрид Радни, он даже раздобыл американский военный грузовик. Таким образом, у нас образовался небольшой автопарк, располагавшийся на территории бывшей птицефермы. За машинами ухаживал брат погибшего Гюнтера Радни. А бывший кабинет Радни был переоборудован в склад для хранения чулок.

 Мать часто ездила с Карфункельштейном в Саксонию. В такие дни я перебирался к Мартхен, и она заботилась обо мне.

 В конце июля домой вернулся Хотце. Произошло это как раз в тот день, когда старый Редлих , как всегда безмолвный, явился к Мартхен с визитом. Хотце сперва принял его за человека, которого его свояченица пригласила для помощи по дому. Но скоро он понял, что Редлих не в себе и рассчитывать на его помощь вообще не следует.

 Мартхен защищала Редлиха как собственного ребёнка и всегда очень сердилась, когда кто-нибудь начинал над ним смеяться. Её дом всегда был открыт для несчастного старика, но он, к великому сожалению Мартхен, пользовался этим очень редко.

 «Работы по восстановлению дома немного отвлекают его от смертельной тоски по сыну, — сказала однажды Мартхен, навестив старого Редлиха в Вальдесру. — Он всё делает очень аккуратно. Снаружи дом ещё не совсем в порядке, но внутри уже можно жить вполне комфортно».

 Хотце выглядел, как и прежде, поджарым и мускулистым. Как и прежде, сверкал при свете солнца его стеклянный глаз. О своём пребывании в концлагере он почти не рассказывал. Как-то вечером он начал было рассказывать о побеге из концлагеря русских пленных и о том, как они бросили свои соломенные тюфяки на забор из колючей проволоки, через которую проходил электрический ток. Мартхен на полуслове оборвала его: «Расскажешь об этом позже, Карл. Сейчас ни у кого из нас нет сил это слушать. Да и себя самого ты тоже поберечь должен».

 В доме как-то вдруг всё поменялось местами. Теперь главой и абсолютным авторитетом стала Мартхен. На первый взгляд казалось, что Хотце вернулся к своим старым привычкам. Как и прежде, он с важным видом разжигал свою трубку и жаловался на состояние дома и сада. Но тон в доме теперь задавала Мартхен. Каждому она давала какое-то задание: привести что-нибудь в порядок, починить, наладить. Не только Карл Хотце, но и мы с матерью, когда бывали у Мартхен, беспрекословно выполняли все её просьбы.

 Единственным человеком, для которого она делала исключение, был старый Редлих. Он часами мог сидеть в доме или в саду, ничего не делая, не разговаривая ни с кем. Во время обеда он получал еду первым, причём лучшие куски доставались ему. Часто, если ей позволяло время, Мартхен провожала Редлиха домой.

 Матери первой бросилось в глаза, что белки глаз у Мартхен стали жёлтыми, и ест она меньше, почти не прикасается к еде, а в уборную, напротив, стала бегать чаще. Немного позже пожелтели белки глаз и у меня. Мать сразу догадалась, в чём дело. Местный врач определил у нас обоих желтуху и прописал строгую диету и постельный режим.

 Мать, Хотце и фрау Риттер поочерёдно ухаживали за нами. Тётя Регина умудрялась доставать для нас диетические продукты, иначе мы бы умерли от истощения.

 Через шесть недель мы почувствовали себя лучше, но есть нам по-прежнему не хотелось. Белки моих глаз утратили характерный для желтухи цвет. Но неожиданно у меня пошла горлом кровь. Врач направил меня в больницу в Кёпенике. Там мне сделали рентгеновский снимок. У меня оказался туберкулёз лёгких. Врач-рентгенолог сказал матери, что в левом лёгком довольно большая, величиной с одномарковую монету, каверна, и затемнения в верхушках лёгких. Я должен оставаться в инфекционном отделении больницы до тех пор, пока не установят, нет ли у меня открытой формы туберкулёза. А открытая форма туберкулёза опасна для окружающих.

 Мать стала действовать немедленно. Она побежала в комендатуру и попросила Василия о помощи, и он сам отвёз нас на машине в бывшую еврейскую больницу, которая теперь находилась во французском секторе, но была подведомственна одной из американских организаций. Немцам вход в эту больницу был запрещён.

 Больничные ворота были открыты. Василий нажал на педаль газа, мы въехали во двор и остановились перед газоном. Нас окружили какие-то люди,, среди которых я заметил нескольких медсестёр. Василий очень громко и решительно сказал, что он должен видеть главного врача больницы. На вопрос, кто он такой, Василий ответил: «Я капитан Красной армии, и если ко мне немедленно не выйдет главный врач, я устрою здесь грандиозный скандал». После этих слов он вытащил револьвер и стал угрожающе размахивать им.

 По-видимому, лишь немногие из стоявших понимали его немецкий. Перебивая друг друга, люди взволнованно закричали что-то и побежали к главному корпусу больницы. Но кто-то из них, наверное, доложил о нас врачу, и тот, прихрамывая, подошёл к Василию и заговорил с ним по-английски.

 Василий довольно резко ответил, что здесь он хотел бы разговаривать по-немецки: «У меня в машине — немецкий пациент, и вы его обследуете!»

 «Я американец и подчиняюсь американской военной администрации. К сожалению, я не могу помочь вам»

 «Речь идёт о тринадцатилетнем еврейском мальчике, пережившем войну, — сказал Василий очень серьёзно. — У него кровохарканье».

 Врач заглянул в машину. «Где он пережил войну? И кто эта женщина?» — спросил он на безупречном немецком. Мне даже показалось, что у него характерное берлинское произношение.

 «Я должен рассказать вам его историю до обследования или после?»

 «Вы совершенно правы. Теперь мне нужна только ваша фамилия, чтобы я знал, кому я обязан неприятностями, которые возникнут у меня в нашей администрации».

 «Василий Яковлевич Тункельшварц».

 «Тункельшварц?»

 «Тункельшварц».

 «Amcho?»

 «Amcho».

 «Amcho» в буквальном переводе означает «твой народ». Так обычно евреи узнают друг друга.

 «Идёмте со мной!» Прихрамывая, врач направился к больничному корпусу.

 Как выяснилось позднее, этот человек был главным врачом больницы. Фамилия его была Коэн. Впоследствии больница снова перешла в ведомство берлинской еврейской общины. Доктор Коэн был человеком маленького роста, но с очень большой головой. Одна его нога была в ортопедическом ботинке.

 Мы прошли в ординаторскую. Доктор Коэн предложил матери оставить меня в больнице, пока не остановится кровотечение и из Кёпеника не прибудут мои рентгеновские снимки. Меня привели в просторную светлую комнату, и доктор Коэн ввёл мне раствор кальция. Во время этой процедуры он беседовал с Василием и моей матерью. Кажется, все трое очень понравились друг другу.

 Укол вызвал у меня неприятное ощущение жара. Но Коэн объяснил мне, что после этого укола кровотечение быстро остановится, а неприятное ощущение пройдёт. Сопровождаемый Василием и матерью, улыбаясь, доктор вышел из комнаты.

 Через три дня из Кёпеника прибыли мои рентгеновские снимки. Коэн, внимательно рассмотрев их, поинтересовался, какую часть тела я подставил под рентгеновский аппарат.

 «Кровотечения происходят из-за чрезмерного раздражения бронхов», — объяснил он матери. — «Нужно внимательно следить за тем, чтобы мальчик физически не перегружался по меньшей мере несколько лет: у него очень чувствительные бронхи. Что же касается туберкулёза верхушек лёгких, то это, к сожалению, соответствует действительности. И кроме того, мальчик истощён. Мы оставим его здесь, в больнице, и будем выхаживать. Я обещаю — ваш сын выздоровеет». Коэн обернулся ко мне: «Ты остаёшься здесь, пока кровотечения окончательно не прекратятся».

 И всё время, пока я находился в больнице, Коэн всячески старался ободрить меня, отогнать печальные мысли. Правда, до конца это ему так и не удалось, но всё же я был очень благодарен доктору. В его присутствии меня охватывало удивительное чувство защищённости и спокойствия. Он мог сказать мне всё, что угодно — я безоговорочно доверял ему. Но через шесть недель он выставил меня из больницы.

 Меня навестил Василий и рассказал, что в берлинской опере будет идти «Парсифаль» Вагнера. «В спектакле будут заняты лучшие певцы, а дирижировать будет знаменитый Фуртвенглер. Вагнер был антисемитом, а Фуртвенглер, по всей вероятности, был нацистом. Но первый сочинял великую музыку, а второму нет равных как дирижёру. У меня есть два билета. От второго билета твоя мама отказалась. Может, ты хочешь пойти со мной?»

 Конечно, я захотел.

 «Но сначала ты должен отпроситься у моего друга доктора Коэна».

 Я пообещал, но не стал отпрашиваться. Лежачим больным я уже не был и мог свободно ходить по больнице и больничному саду, мог даже выходить на улицу, но к шести вечера я должен был быть на месте.

 «Парсифаль» под управлением Фуртвенглера длился почти шесть часов. После спектакля Василий подвёз меня к воротам больницы и поехал дальше. Когда я собирался пройти мимо вахтёра, тот спросил, что мне здесь нужно. Назвав ему отделение и номер моей палаты, я высокомерно сказал, что он может позвонить доктору Коэну и справиться обо мне. Было уже далеко заполночь, и я сказал это в надежде, что доктора в больнице нет. На вахтёра, похоже, моё заявление никакого впечатления не произвело, но номер он всё-таки набрал и заговорил с кем-то. Выражение его лица становилось всё приветливее. Положив трубку, вахтёр спросил, не надо ли проводить меня в палату.

 «Нет, спасибо, я знаю, как дойти, — сказал я. — А с кем вы сейчас разговаривали?»

 «С доктором Коэном».

 Я остолбенел.

 В шесть утра дверь моей палаты распахнулась, и вошёл доктор Коэн в сопровождении дежурной сестры.

 «И как же мы чувствуем себя сегодня?» — приветливо спросил он и потянул с меня одеяло.

 «Ну, сейчас начнётся», — подумал я. «Хорошо, я совсем не устал», — успокоил я Коэна.

 «Удивительно, что мальчику в твоём возрасте хватает лишь пары часов сна. Ты, по-видимому, уже совсем поправился. Вылезай-ка из кровати и собирай свои вещи».

 Он был уже у дверей, но вдруг обернулся.

 «Где ты так долго был?»

 «В опере».

 Он опять подошёл ко мне. «Интересно, какую оперу ты слушал?»

 «Парсифаль».

 «Ну, и как?» Он присел на край кровати.

 «Было слишком долго».

 «А кто дирижировал?»

 «Фуртвенглер».

 «Понимаю. Тебе не было скучно?»

 «Иногда».

 «Тебе понравилось или нет?»

 «Понравилось. Только иногда слишком громко было».

 Доктор Коэн поднялся. «Всё, хватит. Выметайся отсюда. Я извещу твою мать. Она, наверное, сможет тебя забрать». У дверей Коэн снова обернулся. «Ты был там один?»

 «У Василия был второй билет».

 «Ну, я ему покажу!»

 «Не сердитесь на него!» Я примиряющее улыбнулся.

 «Вчера была премьера. Я две недели пытался достать билеты, а у этого русского мужика был, оказывается, лишний билет, который он отдал мальчишке!» Он подмигнул мне и вышел из палаты.

 Через две недели мы опять посетили доктора Коэна. Мартхен снова пожелтела. На этот раз у неё пожелтело всё лицо и начались постоянные рвоты. Стоило ей что-нибудь съесть, и через короткое время она, зажимая рукой рот, бежала в туалет. Мать уговорила Мартхен не обращаться к местному врачу, а поехать в больницу к доктору Коэну.

 «Немцам нельзя», — возразила Мартхен.

 «Я сама решаю, кто здесь немец», — усмехнувшись, ответила мать.

 Мартхен не хотели пускать в больницу, однако после того, как Коэн лично попросил об этом вахтёра, ее пропустили. От меня он знал, кем была для нас Мартхен. Когда я лежал в больнице, по вечерам он часто заходил ко мне в палату, и я рассказывал ему историю нашего бегства от гестапо. В этой истории Марта Шеве занимала особое место.

 Нас проводили в приёмную, а доктор Коэн вместе с Мартхен ушёл в свой кабинет. Осмотр продолжался долго.

 «Долго же он её осматривает!» — сказал я.

 Мать кивнула. «Она в надёжных руках. Если у неё инфекционная желтуха, нас тоже могут оставить в больнице».

 Наконец двери кабинета открылись.

 Из дверей выглянула Мартхен: «Доктор хочет оставить меня здесь. Это невозможно».

 Коэн пригласил нас с матерью к себе. Закрыв дверь кабинета, он объяснил нам — хотя он не имеет права помещать в больницу немцев, он выдаст Мартхен за свою дальнюю родственницу и таким образом возьмёт ответственность на себя.

 «Что, так плохо?» — спросила мать.

 «Думаю, для начала мы на пару дней оставим фрау Шеве здесь. Мне нужно сделать ещё несколько обследований, чтобы удостовериться в правильности предварительного диагноза. В следующий раз, когда будете навещать её, принесите ей зубную щётку и ночную рубашку. Лучше всего сделать это уже сегодня», — бодрым голосом сказал Коэн.

 «Доктор, я хочу знать, нет ли у неё инфекционной желтухи», — спросила мать, когда сестра увела Мартхен из кабинета.

 «Нет, — ответил Коэн. — Нет. К сожалению, это не желтуха. У неё рак печени».

 Я увидел, как страшно побледнела мать.

 «Проклятье, — подумал я. — Мартхен будут оперировать!»

 «Сколько ей ещё осталось?» — спросила мать. Губы у неё задрожали.

 Доктор Коэн спокойно посмотрел на неё. «Самое большее — шесть недель».

 Я просидел у постели Мартхен двадцать шесть дней. Доктор Коэн разрешил мне ночевать поблизости от её палаты. Я был готов ночевать даже в чулане, где хранился инвентарь для уборки помещения.

 «Если ты не будешь капризничать, я могу поместить тебя в палату на двух человек. Твоим соседом будет тяжелобольной американец. По-немецки он совсем не говорит».

 Я был согласен на всё. Я сидел у постели Мартхен, передвигал капельницу, когда Мартхен хотела переменить положение. По ночам я почти не спал — моего соседа-американца мучили постоянные кошмары, и прибегавшая дежурная сестра должна была его успокаивать. За ночь это повторялось несколько раз, однако у доктора Коэна я научился постоянной приветливости. На Мартхен это оказывало благотворное действие. Я не отходил от неё, и матери не удавалось уговорить меня вернуться домой хотя бы на пару часов. Из палаты я выходил только на время медицинских и гигиенических процедур. Несколько раз доктор Коэн выслушивал меня и проверял моё горло. Я был здоров.

 В один из дней Мартхен узнала, что должна скоро умереть. Она восприняла это почти с удивлением.

 «Я об этом совсем не думала. Мне это и в голову не приходило, — сказала она, взяв меня за руку. — Тогда мне лучше пойти домой».

 Но она была настолько слаба, что даже не могла сама подняться, когда сестра поправляла ей постель.

 О своей смерти она говорила совершенно спокойно. «Знаешь, моей сестре умирать было гораздо труднее. Я часто об этом думаю. Нацисты даже к смерти относились без уважения».

 Я держал её руку и пытался подавить охватившее меня волнение. «Если ты заревёшь, — говорил я себе, — ты убьёшь её».

 Я положил голову на подушку рядом с её головой. «В таком положении ей не будет видно моего лица, если я не смогу сдержаться», — подумал я.

 Свободной рукой Мартхен дотронулась до меня. Её нос стал особенно длинным и тонким, на истаявшем лице светились огромные глаза.

 «Когда умираешь, надо постараться избавиться от страха, — сказала Мартхен за несколько дней до смерти. — А когда освободишься от страха и успокоишься, сможешь по-настоящему насладиться этим ощущением. Нужно только, чтобы боли не было».

 «А тебе больно?» — спросил я.

 «Нет, почти не больно. Я вполне довольна. Ты в твои тринадцать лет думаешь о смерти?»

 «Иногда».

 «В твоём возрасте я никогда не думала о смерти. Наверное, это было ошибкой. Ведь когда-нибудь мы все должны умереть. Где же разница между тринадцатью и пятьюдесятью шестью годами?»

 «Нет никакой разницы».

 «Правильно, никакой разницы. Надо только представить, что ты уже прожил тысячу лет, и посмотреть на других как бы со стороны. Тогда можно по-настоящему посочувствовать кому-то. Поверь мне, смерть — это нечто прекрасное. Только не нужно думать о том, что когда-нибудь в образе другого человека снова возвратишься в этот мир и ещё раз испытаешь весь этот вздор».

 Она умерла совершенно спокойно. Я даже не заметил этого момента. Её рука ещё долго оставалась тёплой, и меня пришлось убеждать в том, что Мартхен умерла, и уговаривать покинуть её палату.

 По еврейскому обычаю я неделю сидел «шиву» на очень низкой табуретке. Я не произносил никаких молитв, однако соблюдал пост. Только пил много.

 На похоронах Марты Шеве я не присутствовал. Даже настойчивые уговоры не заставили меня встать с табуретки. Мать боялась, что от долгого поста у меня возобновится горловое кровотечение, но я был здоров. Абсолютно здоров. Лишь один раз, когда мать посоветовала мне — если сидишь «шиву», то и молитвы нужно читать — я не сдержался. «Кому я должен молиться? — спросил я. — Ему ведь всё равно, кто умирает. Главное — что умирает. А круговорот природы не прекратится никогда».

 Через несколько месяцев после смерти Мартхен мы переехали из Каульсдорфа в Берлин-Вальмерсдорф. Мать нашла хорошую квартиру в частично сохранившемся старом доме на Эмзерштрассе. Людмила Дмитриева, с которой мать возобновила контакты, договорилась с мастерами из английского сектора. Они проложили в передней части квартиры деревянные настилы, по которым мы могли проходить в жилые помещения.

 Вся передняя часть квартиры сгорела во время бомбёжки. Через уцелевшую входную дверь мы проходили в квартиру, по деревянному настилу добирались до следующей двери, а через неё — в нашу квартиру, состоявшую из трёх больших комнат, громадной ванной и кухни с выходом на чёрную лестницу.

 Вместе с Карфункельштейнами и тётей Региной мать продолжила и даже расширила торговлю текстилем и трикотажными изделиями. Теперь у них был автопарк, состоявших из двух грузовиков и двух легковых автомобилей. Один и автомобилей — «Мерседес V 170» — был особой гордостью матери. Для своих машин они сняли гараж на Дюссельдорферштрассе. Водителем был брат Гюнтера Радни.

 Наша жизнь постепенно налаживалась. Мы даже могли обеспечивать продуктами Хотце, фрау Риттер и несчастного Редлиха. Мать периодически навещала его и пекла его любимые пирожки с картофелем и жареным луком. Работала она как вол, однако её беспокойство о моём старшем брате росло.

 Из Палестины не было никаких сообщений, а когда там разразилась война за независимость, мать, отчаявшись, попыталась через английскую комендатуру связаться с нашими дальними родственниками в надежде, что те знают о её старшем сыне. Однако все её попытки были безуспешны.

 Англичане были очень злы на евреев, которые хотели во что бы то ни стало иметь собственное независимое государство. Они тайно поддерживали арабов, хотя официально они признали провозглашённое государство Израиль. Всеми силами они старались помешать молодому еврейскому государству наладить внешние контакты.

 «И почему эти негодяи воевали против Гитлера? Они могли быть его верными союзниками!» — жаловалась мать.

 Мы твёрдо решили эмигрировать в Израиль и только ждали подходящего случая. И в 1949 году такой случай представился. Для меня война уже закончилась, а в страну, где война продолжалась, я боялся ехать. Однако я решил воспользоваться этим случаем единственно из-за надежды снова увидеться с братом.

 К этому времени в Германии была создана полулегальная организация, занимавшаяся отправкой евреев в Израиль. Сотрудники организации разыскивали евреев, переживших войну, уцелевших в лагерях уничтожения.

 Деятельность этой организации финансировалась американцами, а её филиалы были созданы во всех европейских странах. Прежде всего и как можно быстрее в Израиль должны были переселиться молодые евреи, пережившие Холокост.

 Сотрудники организации вступили в контакт с моей матерью. «В Израиле у тебя есть будущее», — говорила она. — «Там мы, наконец, сможем снова жить, как нормальные люди. Разве ты сможешь когда-нибудь забыть, что здесь сделали с нами?»

 Нет, видит Бог, я никогда не смогу забыть это. Но разве я смогу забыть Карла Хотце и его жену? Разве я смогу забыть Лону, старого Редлиха и моего друга Рольфа, сестёр Нихоф и Мартхен Шеве? Даже Людмила Дмитриева, даже мамаша Тойбер рисковали очень многим. И неважно, по каким мотивам. Теперь мне ничто не мешало жить здесь, в этой стране, но я очень хотел увидеться с братом. И от мысли, что я увижу его первым, у меня замирало сердце.

 «Я закончу здесь дела и приеду следом за тобой», — обещала мать. — «Но для этого потребуется некоторое время. Слишком много труда я вложила в наше предприятие. Не беспокойся, я не оставлю там вас одних».

 Нашу группу, в которой было десять молодых людей, посадили в самолёт с американскими эмблемами на крыльях. Мы полетели в Мюнхен. В лагере, расположенном неподалёку от города, под руководством американских военнослужащих мы прошли основательную спортивную подготовку. Американцы по-дружески обращались с нами. Однако я уже был по горло сыт оладьями с кленовой патокой, которые ежедневно подавались к завтраку. Кроме того, нас кормили и другой типично американской едой, хотя и очень питательной, но не пришедшейся мне по вкусу. Впрочем, после длительных занятий спортом хотелось есть, и поэтому я не слишком привередничал.

 Зато когда мне в руки сунули списанный американский автомат, я взбунтовался. Меня поддержал датчанин из нашей группы, с которым я подружился. Он очень смешно говорил по-немецки. Звали его Эдди Фихтман. Эдди был небольшого роста, очень мускулистый, с чёрными как смоль волосами, такими же чёрными глазами. На датчанина он совсем не походил. Из солидарности со мной Эдди тоже не захотел учиться стрелять из автомата.

 Когда я закричал, что меня уже тошнит от войны, что никакие силы не заставят меня взять в руки оружие, Эдди зааплодировал. Американец, обучавший нашу группу стрельбе из автомата, успокаивающе поднял руку. Хотя я был уверен, что он не понял и половины из того, что я сердито кричал ему, он, видимо, согласился с нами и не возобновлял своих попыток.

 Из Баварии, входившей в американскую зону, нас перевезли во Францию, в Марсель. Там нас должны были посадить на корабль. Эта отправка тоже происходила без разрешения англичан, и французов приходилось уламывать. Поэтому корабли, на которых мы должны были плыть, стояли на якоре в открытом море далеко от берега, прежде чем им разрешалось войти в гавань.

 Нас разместили в бараке недалеко от гавани и одели в форму защитного цвета. Целыми днями мы томились от безделья.

 Однажды вечером Эдди уговорил меня прогуляться по территории старой гавани. Добраться до этой гавани было просто. Нам хотелось осмотреть знаменитую церковь Святой Девы. Мы отправились в путь как были, в нашей полувоенной форме. Перед отъездом мать купила мне очень красивые позолоченные часы. На руке у Эдди были большие часы-секундомер, привлекавшие всеобщее внимание.

 Старая гавань была безлюдна. Но вдруг, как из-под земли, перед нами появились — то ли из пустующего складского помещения, то ли из-за лежащих неподалёку штабелей колючей проволоки — двое парней довольно угрожающего вида.

 Показав на наши часы, парни вначале как будто миролюбиво спросили нас о времени. Лишь когда один из них вплотную подошёл ко мне и с невозмутимым видом захотел снять часы с моего запястья, мы сообразили, что им от нас нужно. Я тут же отступил назад. Эдди встал между нами, но парень оттолкнул его. Тут я увидел второго парня, направлявшегося к Эдди.

 Второй, державший в руке тонкий железный прут, указал им на секундомер Эдди. Видимо, оба парня, пожелав завладеть часами моего друга, совсем забыли про меня. Парень с железным прутом уже протянул руку к часам Эдди, как вдруг оказался лежащим на земле. Он озадаченно уставился на отлетевший в сторону железный прут и попытался подняться.

 Но тут Эдди с быстротой молнии ударил его между ног. Парень громко закричал от боли. Второй, который был значительно выше Эдди, с угрожающими воплями подскочил к моему другу. Эдди, вертясь вокруг него, словно приплясывая, бил его кулаками в самые чувствительные места и в лицо. Удары сыпались градом. Парень стоял словно оглушённый и, мигая, ошарашено смотрел сверху вниз на атаковавшего его коротышку. Тем временем первый парень, поднявшись, наконец, с земли, намеревался напасть на Эдди сзади. «Эдди, берегись!» — закричал я, пытаясь прикрыть его.

 «Отойди!» Эдди взвился, как стальная пружина. Вскинув ногу, он нанёс парню мощный удар по шее. Тот с воплями снова повалился на землю и безуспешно пытался встать. Эдди помог ему подняться, но тут же с размаху посадил на рулон колючей проволоки.

 Мы оглянулись назад — другой парень уже исчез. Мы тоже повернули домой, к нашему бараку.

 Когда мы уже лежали в кроватях, Эдди сказал мне: «Если бы ты вмешался, мне пришлось бы завтра навещать тебя в больнице».

 «Слушай, как это у тебя получилось?» — спросил я его.

 «Я боксёр. В наилегчайшем весе».

 «А тот классный удар ногой в самом конце?»

 «А это — дзюдо. Я тоже имею разряд мастера», — усмехнулся Эдди.

 Таким был мой друг Эдди Фихтман.

 Служить в израильской армии мы не захотели. Мне едва исполнилось восемнадцать, Эдди было немногим больше двадцати, но выглядел он, пожалуй, моложе меня. Особенно когда мы стояли рядом.

 «Мы ещё дети», — сказал я. Эдди кивнул. «Кроме того», — прибавил я, — «я пообещал моему отцу никогда не брать в руки оружие».

 Но ничего нельзя было сделать: каждый еврей имел право стать гражданином Израиля, но одновременно с этим правом он приобретал и обязанности. Одной из таких обязанностей была служба в израильской армии. Хотя с нашим нежеланием брать в руки оружие согласились, служить нам всё-таки пришлось. Мы стали водителями военных транспортных средств.

 За всё время моей израильской жизни мне не было так хорошо, как тогда. В моём распоряжении был военный транспорт, и я мог спокойно разыскивать брата. Наш машинный парк был расположен недалеко от Хайфы, почти у пляжа, и нам разрешалось им пользоваться. Эдди был водителем грузовика, а я занимался погрузкой и выгрузкой ящиков с овощами, фруктами и другими продуктами питания, которые мы доставляли в окрестные военные подразделения. Как правило, к полудню мы уже заканчивали свою работу и шли на пляж.

 Однажды, когда мы уже немного освоились на новом месте, Эдди высадил меня на Адаре, одном из богатых районов Хайфы. Перед моим отъездом мать назвала мне имена некоторых людей, о судьбе которых я должен был узнать. Это были родственники моей замужней тётки, жившей в Лондоне. Почти полдня я потратил на то, чтобы добраться до одного из них.

 Это было нелегко. На идиш я говорил неважно, а говорить по-немецки стеснялся. Тем не менее все сразу узнавали во мне «йекке» — так здесь называли евреев, приехавших из Германии. У меня было ощущение, что я попал в немецкую провинцию. Почти каждый в этой местности говорил по-немецки правильно и без акцента. Но большинство — на диалекте той области Германии, где они родились. Как-то раз, уже позднее, я услышал, как говорил на иврите израильтянин, родившийся и выросший в Саксонии. Это был гротеск, пародия на иврит.

 Фамилия родственника моей английской тётки была Клаузнер. Он был совладельцем продовольственного магазина на Хадаре. Когда я вошёл в магазин, на месте был только компаньон Клаузнера. Я представился ему, и он спросил меня о брате.

 «Как раз это я хотел узнать от вас», — сказал я. Нашу беседу прервал вошедший в магазин покупатель, попросивший по-немецки банку кукурузы. Компаньон Клаузнера стал взбираться по приставной лестнице, чтобы достать эту банку с верхней полки. Внезапно на середине лестницы он остановился.

 «Теперь нужно немного подождать», — сказал мне покупатель. — «Он обычно стоит так как минимум четверть часа. Если хотите, можете за это время купить ещё что-нибудь. Самое удивительное, что его прихватывает по большей части именно на лестнице, и многие здесь развлекаются тем, что просят его достать что-нибудь сверху».

 «Но вы же сделали то же самое».

 «Я не нарочно», — ответил он. — «Когда я попросил банку кукурузы, я уже знал, что совершил ошибку. Товары с верхней полки нужно покупать только тогда, когда за прилавком Клаузнер».

 Позднее Клаузнер рассказал мне, что его компаньон страдает очень редким заболеванием. Его мозг на какое-то время отключается. Этого человека может прихватить даже на середине проезжей части улицы. И тогда люди просто объезжают его. В этих места его все знали и привыкли к его болезни, как привыкают к светофору на перекрёстке. «Работе в магазине это не мешает. Покупатели его любят. Да и меня как компаньон он вполне устраивает. Когда у него нет этих приступов, он прекрасно работает. Работа продлевает ему жизнь. Если бы он прекратил работать, он бы умер». Клаузнер был любезным, остроумным человеком. Голова у него всё время слегка тряслась. Через несколько лет он умер от болезни Паркинсона.

 «Твоя мать всё ещё красива?» — спросил он.

 «Что значит — «всё ещё?» — ответил я вопросом на вопрос.

 О брате Клаузнер не мог сказать мне ничего. С самого начала перемирия брат у него больше не появлялся.

 «Не случилось ли с ним чего-нибудь?»

 «Глупости! В Петах-Тикве живёт двоюродная сестра твоей матери, с которой я постоянно поддерживаю связь. Если бы с твоим братом что-то случилось, она сразу узнала бы».

 «Вы можете дать мне её адрес?»

 «Разумеется. Но она говорит только на иврите. Немецкого не признает вообще, хотя может говорить и понимает. Поэтому я поговорю с ней вместо тебя».

Спустя несколько недель я познакомился с двоюродной сестрой матери. Это была молчаливая женщина с усталым, измождённым лицом, так похожая на Регину, что её можно было принять за старшую сестру моей тёти. Её отец два раза в день, утром и вечером, преодолевал расстояние в два километра, чтобы посетить синагогу, расположенную на высокой горе. Ему было за девяносто. Дочь его была убеждена, что старик доживёт до ста двадцати лет, если до сих пор выдерживает эти ежедневные хождения.

 Уже через два дня после нашего разговора Клаузнер появился в автопарке. Он приехал очень рано утром и спросил, найдётся ли у меня немного времени, чтобы поговорить. И лучше всего не в автопарке, а где-нибудь на пляже. Когда мы дошли до пляжа, Клаузнер осторожно, подбирая слова, сообщил мне, что мой брат Адольф тяжело ранен и лежит в одном из военных госпиталей где-то недалеко от Тель-Авива. Его уже оперировали, и сейчас он вне опасности.

 «Его теперь зовут Арье Даган, с ударением на последнем слоге. И осуждать его я не могу. А твоему отцу это наверняка бы не понравилось».

 «Я найду брата».

 Я оформил отпуск, и Эдди отвёз меня в Тель-Авив. Я обошёл все больницы и военные лазареты Тель-Авива и его пригородов. На это потребовалось время. По ночам я лежал на пляже, завернувшись в солдатское одеяло, и пытался заснуть. Небольшие деньги, которые у меня были, я тратил на поездки по госпиталям и на еду.

 За день до праздника независимости мне удалось выяснить, что брат находится в военном госпитале под Тель-Левински. Однако, приехав туда, я узнал, что все раненые, которые могли ходить, уехали в Тель-Авив, чтобы принять участие в празднике и посмотреть парад.

 Был уже вечер, я смертельно устал, и сестра из амбулаторного отделения посоветовала мне не сходить с ума и не пытаться искать брата в Тель-Авиве. Она привела меня в больничную столовую, и там я мог есть столько, сколько хотел. Звали сестру Рахель. Она до упаду хохотала над моей прожорливостью и пила кофе, одну чашку за другой.

 Рахель была «сабра» — коренная жительница. Её немецкий был похож на идиш, что ей очень шло.

 «Твой брат был довольно тяжело ранен», — рассказала она. — «У него было разорвано пяточное сухожилие, к тому же он очень долго лежал на поле, пока его смогли найти. А потом его неправильно лечили. Только в одной из больниц Тель-Авива его прооперировал хирург-специалист. Снова ходить твой брат сможет, но перестанет ли он когда-нибудь хромать — сказать трудно».

 «Как он выглядит?»

 «Нормально он выглядит. Ты же его знаешь».

 «Я не видел брата больше десяти лет».

 «Почему?»

 Мы очень долго сидели в столовой, и я рассказал Рахель мою историю. Я не упустил ничего, припомнил всё до мельчайших подробностей. Рахель внимательно слушала. Под конец она выбежала из столовой, крикнув мне, чтобы я обязательно её дождался, и через некоторое время вернулась в сопровождении офицера. Оба сели рядом со мной, и Рахель долго гладила мою руку. «Мы освободили для тебя кровать рядом с твоим братом. Ты можешь здесь переночевать», — сказал офицер. — «А твой брат вернётся завтра в первой половине дня».

 От волнения я почти всю ночь не спал. Рано утром я уже сидел в столовой и пил горячий чай с лимоном, чтобы утолить жажду. Есть мне совсем не хотелось.

Я так волновался, что то и дело вскакивал и бежал в туалет, хотя никакой необходимости в этом не было, или брал себе какую-нибудь еду, но не притрагивался к ней. Рахель больше не появлялась, а людям, которые со мной заговаривали, я не мог ответить вразумительно из-за плохого знания иврита. Так продолжалось примерно до девяти утра. Дольше выдержать я уже не мог — вышел из столовой и стал быстро ходить взад и вперёд по усыпанной гравием дорожке мимо цветочных клумб и газонов. «Сколько времени может продлиться этот парад и что там может быть интересного?» — в ярости спрашивал я себя. Я опять зашёл в столовую, но высидеть там долго не смог. Снова выйдя из столовой, я увидел, как навстречу мне, опираясь на деревянные костыли, идёт моё брат. Он был очень высокий, гораздо выше, чем я представлял его себе.

 «Ну и верзила», — подумал я. — «А какой тощий!»

 Я почувствовал, как подступает к горлу ком. Усилием воли я взял себя в руки.

 Бодрым голосом бросив «Шалом!», он прошёл мимо меня.

 «Его лицо ничуть не изменилось», — мелькнуло у меня в голове.

 Я ошеломлённо смотрел, как он направляется к больничному корпусу. Он и в самом деле был очень высокий. Полная противоположность мне. Меня охватило чувство гордости за брата.

 «Ади!» — крикнул я вслед ему. Он остановился как вкопанный. Потом медленно повернулся, посмотрел на меня, оглянулся вокруг, как будто искал глазами ещё кого-то, и снова посмотрел на меня.

 «Ади!» — ещё раз, уже не очень уверенно, крикнул я.

 «Он не узнаёт меня. Да ещё я в этой форме и вид невыспавшийся!» — думал я. — «И потом, сколько лет прошло! А он запомнил меня ребёнком».

 Помедлив, я подошёл ближе. Он выронил костыли, покачнулся, теряя равновесие. Рванувшись к нему, я подставил ему плечо, чтобы он смог опереться на меня, и снизу взглянул ему в лицо.

 Он плакал. «Я был уверен, что тебя нет в живых», — повторял он.

 Мы вместе дошли до палаты и сели на его кровать. Он обнял меня, и я прислонился к его плечу.

 Мы молчали. Я видел — он не отваживался спросить меня о родителях из боязни услышать плохие вести.

 «Мама жива», — прервав молчание, сказал я.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Арифметическая Капча - решите задачу *Достигнут лимит времени. Пожалуйста, введите CAPTCHA снова.